Часть 4. Разница.

Я вернула пиджак и пояс спустя три дня через секретаря. Совсем не потому, что хотела избавиться от них — наоборот. Я боялась, что если оставлю его вещи рядом с собой ещё на день — быть беде. То, от чего в темноте дыхание сбивается до хриплого выдоха, а собственная ладонь пачкается вязким и прозрачным. Роберт молчал все дни, даже когда я застегнула молнию на чехле для одежды, под которым был словно новый после химчистки чужой пиджак. Его нападки и недовольство стали короткими вспышками, а сам он усиленно погрузился в работу. Это странное изменение я приняла с ухмылкой внутри себя, хоть и понимала, что это продлится недолго. Фабио Ривера одобрил большинство изменений, продиктованных моим юристом, и я чувствовала себя до непривычного хорошо, когда оставляла размашистую подпись на белых листах. Никто из нас троих не заговорил о том вечере, хоть у меня и было желание докопаться до методов Глускина и того, что же он всё-таки сделал. Время до среды тянулось бесконечно долго, а я всё прокручивала в голове произошедшее. Стоя перед зеркалом, представляла его взгляд позади, пока подбирала одежду перед новой сессией. Эдвард встретил меня привычно собранной позой, сидя за столом, после моего тихого стука и щелчка красной двери. Кабинет пах так же, как и в прошлые посещения, словно как только я отсюда выхожу — пространство внутри замирает и оживает снова лишь когда я появляюсь. Только одежда на мужчине меняется: сегодня на нём чёрная кашемировая водолазка и брюки цвета «тауп». На широком запястье, обхватив чёрным ремешком кожу, красуются Вачерон Константин из белого золота. Или это платина? — Добрый день, Вита, — Эдвард приветствует меня, пока я сажусь в кресло напротив, улыбаясь уголком губ. — Как вы себя чувствуете? — Добрый день, — я приветствую его в ответ, ведь именно с этого и начинаются наши сессии. — Всё в порядке, спасибо. Он чуть склоняет голову вбок и просто смотрит, а я прикусываю язык. Будь всё в порядке, я бы не пришла сюда снова, верно? И он, и я это знаем, но Эдвард даёт мне пространство начать самой. Может, тогда расскажешь ему, как ты… Я чуть тряхнула головой, не желая снова упиваться собственными фантазиями. — Расскажите, как прошла ваша неделя, — он всё же решает направить меня, а я тихо сглатываю, пока в голове: Спроси, спроси, спроси же его. Заключаю в короткий рассказ своё бессмысленное существование прошедших дней, а потом всё же не выдерживаю и говорю то, что все дни крутилось у меня в голове, как бегущая строка. — Я долго думала о том вечере, — начинаю медленно. Эдвард слегка кивает, призывая продолжать. — О том, что произошло. — Вы хотите обсудить, что произошло между вами и Риверой? Или что произошло между нами в уборной? — его бровь поднимается лишь чуть-чуть, чтобы вопрос не показался провокацией. Просто «Риверой», не «мистером» и не «господином». Кто ты, Эдвард Глускин? Ведь мои попытки нарыть хоть какую-то не банальную информацию о тебе потерпели крах. — И то, и другое, — отвечаю я, прикрыв глаза и сглотнув, пока воображение снова рисует мне его взгляд в отражении зеркала. Мой голос становится острее. — Хотелось бы узнать, насколько глубоко вы посвящены в мои дела. На долю секунды его зрачки сужаются, а у меня пересыхает в горле от собственной храбрости. — Вита, — он тянет моё имя по буквам с той тягучей медленностью, с какой у меня растекается между бёдер от его реакции. Интересно, его вообще возможно вывести из себя? — Я посвящён в те аспекты вашей жизни, которые вы сами приносите в этот кабинет. Всё, что происходит вне этих стен — моё личное время, методы и контакты. Я не обязан это раскрывать, такие разговоры нарушают границы. Снова границы. Каждый раз ты прячешься за ними. Я открываю рот и закрываю. Он ускользает, выворачивается, течёт как вода сквозь пальцы. — Но то, что вы сделали, повлияло на меня и на ход событий, — всё же не желая уступать, я для пущей убедительности подаюсь вперёд, чувствуя, как на бёдрах натягивается ткань юбки. — Вы назвали меня ключевой фигурой. — Это не имело прямого отношения к вам, Вита. Это имело отношение к правилам игры, в которую играли Ривера с вашим мужем. Если вы хотите видеть в этом заботу — пожалуйста. Если хотите видеть вмешательство — тоже ваше право, — Эдвард пожимает плечами, и этот жест такой лёгкий, почти небрежный. — Вы и есть ключевая фигура в вашей жизни, но предпочитаете этого не признавать и отдавать рычаги кому-то другому. Он выдерживает короткую паузу, пока внимательно смотрит в мои глаза, а я ловлю себя на том, что опять терроризирую кожаные подлокотники кресла. — Но давайте поговорим о другом. Почему для вас так важно, насколько глубоко я «посвящён»? Что стоит за этим вопросом? Попалась. Он перевернул игру, и теперь уже я должна оправдываться за своё любопытство. — Потому что, — я даю себе пару секунд, отвожу взгляд на его часы. Чёрт, прошла уже треть времени от сеанса, — я с досадой поджимаю губы. — Я снова чувствую себя частью чего-то, что не контролирую. — А вы хотите контролировать? — он чуть наклоняет голову. Вопрос повисает между нами на несколько долгих секунд, а у меня в голове маленькая обезьянка хлопает тарелками. — Я не знаю, — отвечаю я честно. — Я думала, что хочу власти. Над собственной жизнью, над решениями. Но чем больше я её получаю, тем быстрее понимаю, что не справляюсь. Эдвард снова держит паузу, потом берёт ручку и делает какую-то пометку в тетради. — Власть и контроль — не одно и то же, Вита. — Эдвард откладывает ручку и снова смотрит на меня. — Давайте вернёмся к вашей работе? Я несколько раз моргаю, не понимая резкой смены темы, но киваю. — Вы сказали, что чувствуете себя на работе как дома, а дома устаёте. Теперь проанализируйте нашу тему и ответьте мне: почему? — Потому что там у меня нет власти, но есть контроль. Управление компанией отца я отдала Роберту. На моей работе никто не требует от меня любить отчёты и красиво улыбаться инвесторам, — я перевожу дыхание, расслабляю сжатые пальцы. — А дома — наоборот. Правила меняются каждый день, и я обязана угадывать их или подчиняться, чтобы продолжать быть «хорошей женой». Всё как в детстве. Там я тоже должна была предугадывать настроение отца и заслуживать его расположение своим поведением. «Хорошая… Хорошая девочка, Вита.» — Почему вы предпочли отдать управление бизнесом Роберту? — вдруг спрашивает Эдвард, и мне кажется, что он и так знает ответ. Но ему всегда нужно, чтобы я сказала сама, чтобы слова обрели плоть. — Я никогда не хотела им управлять. — Не хотели или боялись? Это опять существенная разница, — он делает несколько пометок в тетради и откидывается в кресле, сканируя моё лицо взглядом. — Не хотеть — это отсутствие желания. Бояться — это его наличие, которое вы подавляете. — Боялась, — тихо отвечаю я. — Боялась, что не справлюсь или стану как отец. — Расскажите о вашем отце, — Эдвард чуть наклоняет голову, снова смотрит с тем же любопытством, с которым волк оценивает, какой ягнёнок сильнее хромает и на какую лапку. В горле у меня разрастается горький ком. Я молчу несколько долгих минут, пытаясь проглотить напряжение, но у меня ни черта не выходит. — Он был… большим. Не физически, а в том смысле… — я снова сглатываю. — Когда он возвращался домой, воздух словно менялся и мне было трудно дышать. Он всегда был мной недоволен. Говорил, что я глупая, некрасивая, что я мешаю, хотя я никогда ничего не просила от него. Он не прибегал к физической силе, но мог уничтожить словом не только меня, но и других людей. Я делаю несколько глубоких вдохов, пока Эдвард сохраняет молчание и легко кивает, призывая меня продолжать. — Я научилась различать его настроение по шагам в коридоре или по тому, как он стучался в дверь. Он часто пил, и это было ужасно, но иногда, в те моменты, отец мог рассказывать мне что-то, и тогда я чувствовала, что он меня видит. Эдвард опять взял ручку, делая несколько пометок в своей тетради, а я замолчала, не найдя больше, что сказать. Мне не хотелось говорить об отце: весь мой монолог создавал ощущение внутри, что меня душат полиэтиленовым пакетом. — И вы решили, что если не возьмёте компанию, то не станете им? — я коротко киваю и безрадостно усмехаюсь. — Вернёмся к вашей путанице власти и контроля. Вы не хотите власти, потому что она требует постоянного выбора и ответственности, но желаете контроля. Именно он даёт структуру и предсказуемость. Вот так прямо он это говорит. Без осуждения, без любопытства. Просто констатация факта, пока внутри у меня всё сжимается в узел. — Звучит как ещё один диагноз в моём анамнезе, — я сглатываю, пытаясь изобразить улыбку. — Многие люди, находящиеся в гиперответственной среде, выбирают именно это. Вы хотите быть подчинённой, но не беспомощной, и ищете способ это реализовать. — И что делать с этим желанием, если я его боюсь? — Для начала — признать его, — он делает паузу, фиксируя слова в моей голове. — Бояться — это нормально. Страх и желание часто идут рука об руку. А ещё вам нужно понять, что у вас есть власть. Ваше имя в учредительных документах, как и контрольный пакет — в ваших руках. Даже если вы никогда не придёте в офис, эта власть останется при вас. Именно поэтому Роберт давит, ведь знает, что она ваша. Именно поэтому вы сбежали в другую деятельность, — резюмирует Эдвард. Я опускаю взгляд на свои скрещенные ноги, обдумывая его слова. — А вот контроль, который вы имеете, — мнимый, — я непонимающе приподнимаю бровь, а потом ловлю его взгляд на своих руках и бёдрах, скрытых одеждой. — Вы выбираете разрушительные способы. Я снова молчу, чувствуя, как мои щёки начинает заливать краснота. То ли от злости, то ли от смущения. — Мы найдём безопасные способы снимать напряжение, — он произносит эту фразу раздельно, вбивая каждое слово в мою черепную коробку. Скажи-ка это ещё раз, Эдвард. Медленнее. Сглатываю, киваю и поднимаю на него глаза, бросая взгляд на часы. Эдвард отвернул циферблат на внутреннюю сторону запястья. — Например? — Например, физическая нагрузка. Дыхательные техники, которые я показывал вам на первых сессиях, — он делает паузу. — Или тактильные якоря. Выберите предмет, который будете сжимать, пока ваш внутренний критик требует крови. Опять же, записывайте, что послужило триггером, и свои эмоции. — Вы предлагаете мне игрушку для нервов, как ребёнку? — я вижу в уголках губ Эдварда тень и свожу брови к переносице. — Я предлагаю вам инструмент. Это будет вашим новым заданием, — спокойно поправляет он. — Ребёнок ломает игрушки, когда злится. Вы ломаете себя. Нужно найти, что именно вызывает это желание, и работать с первопричиной. Эдвард опять прав, и от этой правоты хочется то ли плакать, то ли броситься на него с кулаками. То ли к его ногам. — И второе задание, — он переходит дальше, не давая мне утонуть в собственных эмоциях. — Один раз в день делайте что-то только для себя. То, что приносит вам удовольствие или хотя бы любопытство. Без стыда и страха. Записывайте. — Как в прошлый раз? — Почти, — подтверждает он. — В этот раз записывайте не действия, а ощущения. Что вы чувствовали и где. Учитесь отличать удовольствие от облегчения. Я только открываю рот, чтобы спросить — в чём разница? — но он меня опережает: — Удовольствие — это когда вам хорошо и вы хотите повторить. Облегчение — когда вам перестаёт быть плохо, но удовольствия может и не быть. Вы слишком часто путаете одно с другим, Вита. Я сглатываю и свожу колени вместе, готовая провалиться вниз, прямо сквозь это кресло. — Хорошо, — говорю я, чуть севшим голосом. Эдвард медленно кивает, не сводя с меня взгляда, и в его глазах мелькает что-то похожее на то, когда он смотрел на меня в своём пиджаке. — Отлично, — говорит он и встаёт, впервые за сеанс. Подходит к окну, чуть раздвигает жалюзи, впуская в кабинет полоску солнечного света. Я смотрю на его профиль, спину и задыхаюсь. — У нас осталось несколько минут. Есть что-то ещё, что вы хотели бы обсудить? В голове сразу же возникает миллион вопросов к нему, однако я знаю, что Эдвард опять поставит меня на место и прикроется границами. Но моё маленькое упрямое чудовище внутри решает эти границы проверить. — Что вы думаете о теме власти и контроля? Эдвард на секунду полностью отворачивается к окну, но мне кажется, будто на его губах растягивается улыбка. Когда он поворачивается обратно и садится в кресло — его выражение лица абсолютно невозмутимое, профессиональное. — Снова хотите поговорить обо мне, — он позволяет себе мягкую, ненастоящую улыбку. — Вас не должно волновать моё личное отношение к какой-либо теме. Повисла тишина. Его взгляд стал чуть острее; он смотрел на меня, пока я первая не разорвала зрительный контакт. — Если вам интересна эта тема, возможно стоит обратиться к соответствующей литературе. Вам нужно не моё отношение к доминированию, а ваше собственное. Кто вы, когда подчиняетесь? Что чувствуете, какую выгоду получаете? Он замолкает, а потом тянется к жёлтому стикеру и начинает что-то писать. — Я могу предложить вам ресурсы, но предупреждаю: это не художественная литература. И не инструкция. Это способ увидеть, что ваши желания и фантазии не уникальны и не постыдны. Они — часть человеческого спектра. Я принимаю стикер из его рук, рассматривая знакомый почерк, пока внутри начинает шевелиться что-то новое, дикое, необузданное. Эдвард смотрит на часы, и я читаю этот знак без слов. Встаю, беру сумочку, поправляю волосы. Он размыкает губы для прощания, но я поспешно перебиваю его. — А вы, — я сглатываю и как школьница мну ручки сумки, стараясь не смотреть на него. — Когда-нибудь отдавали власть или контроль? Я не видела лица Эдварда, но на несколько секунд показалось, что я под его взглядом как препарированная лягушка, у которой внутренности наружу. — Нет, — голос ровный и спокойный. — Я предпочитаю не отдавать ни того, ни другого. Но иногда я позволяю людям думать, что они ими владеют. До встречи, Вита. — До встречи, мистер Глускин. На ватных ногах я иду к двери и не оборачиваюсь, хотя внутри меня сидит огромное желание. После тихого щелчка пространство за кровавой дверью снова остановилось, и мне осталось лишь гадать, что изменится, когда я вернусь сюда.