Часть 9. Трещина.

Квартира встретила его тишиной. Не той пустой и стерильной, которая обычно его устраивала, а другой — давящей, наполненной чем-то непривычным и чужим, но он не мог подобрать этому чувству чёткого определения. Эдвард повесил пиджак на спинку стула, прошёл в гостиную, не зажигая света. Город за панорамными окнами смотрел на него тысячами холодных, мерцающих огней. Эдвард не смотрел в ответ. Он всё ещё чувствовал её. Запах — не парфюм, нет, тот давно выветрился. Это было что-то более глубокое: тепло её тела, которое он помнил собственными ладонями, солоноватый привкус её губ, то, как она дрожала, прижатая к изгороди. Как вцепилась в его рубашку — не нежно, не просяще, а так, словно хотела разорвать его на куски или удержать, не дать уйти. Он не мог решить, что именно. Эдвард прошёл в ванную, снял часы, положил на полку. Посмотрел на себя в зеркало. Жёсткие скулы, глубокие тени под глазами, рот, который не улыбался по-настоящему уже много лет. Сегодня в отражении было что-то инородное. Какая-то неуловимая трещина. Он провёл пальцами по губам, сжимая челюсть. Она поцеловала его первой. Это было важно. Не потому, что он придавал значение инициативе в романтическом смысле — нет, романтика была для него такой же иллюзией, как и эмпатия. Важно было то, что Вита надломилась. Не в ту сторону, в которую он планировал изначально, но надломилась. Перестала быть «хорошей девочкой», перестала играть роль жертвы, которая ждёт, чтобы её спасли. Она впервые взяла сама. Ударила его вопросами, злостью, а потом впилась в его губы, как будто пыталась выпить душу. Он усмехнулся этой мысли — душа. Вряд ли у него была такая, которую можно выпить. Только та, которая встанет поперёк горла, заставит давиться и кашлять, разрезая глотку, как бритва. Но ощущение осталось. Под языком, на нёбе, в горле. Оно было везде. Эдвард скинул одежду на пол, включил холодную воду и встал под струи, подняв голову. Привычный ритуал, который должен был вернуть его в собственное тело. Помогало слабо. «Зачем я это сделал?» Эдвард солгал бы себе, если бы сказал, что не планировал эту встречу. Он знал, что Вита будет на том ужине и знал, что она выйдет на патио или в сад — потому что Вита задыхалась от подобных мероприятий. Но где та грань между расчётом и тем, что не поддаётся учёту? Он мог отстраниться, мог остановить её ещё до того, как она потянулась к нему. У него была тысяча способов сохранить дистанцию — профессиональную, физическую, любую. Но он не воспользовался ни одним. «Потому что это было нужно», — ответил он себе. Она подозревала его в связи с Норбутом, и он дал ей то, что она хотела: подтверждение, что она ему не безразлична. Поцелуй — это дешёвый, но эффективный способ манипуляции. Он заставил думать Виту не головой, а телом, переключая фокус внимания с рационального на эмоциональное. Женщины верят прикосновениям больше, чем словам. Особенно те женщины, которые боятся, что их не хотят. Лжец. Ты врёшь сам себе, — шепнул внутренний голос, тот самый, который он обычно затыкал дисциплиной и режимом, который долго держал в узде. — Ты хотел её. Хотел там, в туалете, когда раздевал. Хотел в клубе, когда почувствовал её взгляд на себе. Хотел здесь и сейчас, и ты позволил этому случиться, потому что больше не можешь притворяться. Он не ответил голосу. Выключил воду, вышел из душа, не стесняясь своей наготы, и прошёл на кухню. Достал бутылку виски, налил в стакан и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Только лёгкое жжение в пищеводе. Мысли о Вите не отпускали. Они липли, как паутина, опутывали, мешали дышать и критически думать. Он увидел её впервые полгода назад. Тогда она была другой — зажатой, бледной, с глазами, которые никогда не смотрели прямо. Какой-то идиот наступил ей на ногу в очереди кофейни, и Вита разлила напиток, тут же собираясь открыть рот, чтобы начать извиняться. «Не извиняйся». Он шепнул ей это в ухо, как демон, сидящий на плече, и она поддалась искушению. Откусила яблоко. Вита посмотрела на него так, словно Эдвард открыл ей какое-то запретное, тайное знание. Тогда он увидел, что за всей этой картинкой «жертвы» было что-то ещё. Эта встреча была искусственным совпадением. Идеальным, почти математически выверенным. В Вите сошлись все линии, которые он ценил: сила, скрытая за слабостью; боль, которая способна превратиться в оружие; желание, задушенное стыдом. Она была его зеркалом — искажённым, треснувшим, но всё же отражающим то, что он не хотел видеть в себе. Эдвард понял это только недавно. А тогда он подумал: хороший материал. Податливый, но не мягкий. Таких интересно ломать. И согласился на заказ Норбута. Но сейчас, стоя в темноте кухни с пустым стаканом в руке, он понял, что просчитался. Она не стала полностью его марионеткой, она стала опасной, и он сам в этом виноват. Вита копала. Он был в этом уверен. Её вопросы про Томаса и фонд, про клуб, про «знакомство» — он был бы дураком, если бы списал это на случайность. Эдвард не знал, что именно она раскопала, но было достаточно того, что она чуть не прижала его к стенке и стала требовать ответов. И ведь Эдвард ответил. Почти честно. Почти. Глупая ирония. Эдвард не сливал её поход в закрытый клуб Томасу. Этот старый дурак сам полез не в своё дело и без его помощи. Он поставил стакан на столешницу и провёл ладонью по лицу. Ему не нравилось это чувство неопределённости, которое повисло сегодня. Он привык всё просчитывать на несколько ходов вперёд, но с Витой этот номер не прошёл. Она совершенно выбила его из колеи. В какой момент она перестала его бояться? Он вспомнил её лицо в тот вечер в клубе: за маской он видел растерянность и желание. Вита могла уйти сразу, но не ушла. Она смотрела на него так, будто пыталась загипнотизировать и заставить посмотреть в ответ, и он ответил. Не потому, что не мог иначе, а потому что хотел. Это было ошибкой. Теперь она знала, что он не только её психолог. У него тоже есть жизнь, желания, тёмная сторона. Но Вита не отвернулась, увидев её. Ему это нравилось. Его это раздражало до зубного скрежета. Может быть, именно поэтому он позволил себе тот поцелуй. Не как манипуляцию, а как очередную проверку. Увидит ли она его настоящего, как и он её? Не убежит ли? Вита не убежала. Она вцепилась в него ещё сильнее. Эдвард рассмеялся — громко, до боли в скулах, до спазма пресса. Какая же ты наивная, Вита. Ты даже не представляешь, в кого вцепилась. Он налил ещё виски и прошёл в гостиную, садясь в кресло напротив окна. Снова огни машин, далёкие окна, в которых кто-то жил своей обычной, скучной жизнью. Он впервые завидовал им сейчас — их предсказуемости, неспособности заглядывать за горизонт собственных проблем и желаний. Ты хочешь оставить её себе, — снова зашептал внутренний голос. — Не как психолог хочет трахнуть пациентку. Ты хочешь её так, как хотят только то, что никогда тебе не принадлежало, но должно принадлежать. Как собственность. Как территорию. Как часть самого себя. Ты сам это знаешь. Рот снова наполнился терпкой горечью, обволакивающей горло. Эдвард не знал до конца. Он не позволял себе такого до неё. И сейчас позволил не потому, что Вита какая-то особенная, не потому что красивее или умнее — это не имело значения. Женщины были для него не более чем материалом, очередным проектом под разными литерами. У него больше десятка таких за спиной. Он всегда брал то, что хотел, и шёл дальше, не оглядываясь, если материал ему не подходил. Сейчас это не работало. Он уже оглянулся. Несколько раз. Он мог бы доломать её ещё полгода назад, как требовал заказ — выжать, выкрутить, довести до привычной развилки «в петлю» или «в психушку». Но он тянул. Тянул и наблюдал с неприкрытым удовольствием. Потому что в Вите было кое-что ещё. Её тьма была не только сломом. Она была… родственной. Эдвард подумал о том, что будет делать дальше. Заказ от Томаса он решил закрыть. Не из-за каких-либо чувств, а потому, что Норбут стал обузой. Своей самоуверенностью, своим болтливым языком он поставил под удар всё. Если бы Вита раскопала связь между ними раньше, чем он успел бы её привязать к себе достаточно крепко, она бы исчезла. Или, хуже того, нашла бы что-то, что могло бы его уничтожить. Вероятность крайне мала, но никогда не равна нулю. Он не мог этого допустить. Томас должен пойти к чёрту. Эдвард скажет ему это завтра при встрече. Он не будет долго объяснять почему или оправдываться. Томас Норбут может искать другого «консультанта» для своей грязной работы. Но Виту он не отпустит. Это его новый железный пункт в голове. Она уже твоя, — прошептал голос. — Ты просто ещё не довёл дело до конца. Эдвард закрыл глаза. Утро пришло серым и влажным. Эдвард проснулся в том же кресле, глядя на то, как за окном просыпается город. В голове был план — не идеальный, но достаточный. Он принял душ, побрился, оделся — строгий синий костюм, белая рубашка и никаких украшений. Только часы на запястье. Эдвард кинул взгляд в зеркало — маска снова была на месте. В десять он уже сидел в машине, набирая номер. — Встречаемся, — сказал он, когда на том конце ответили. — Через час. В обычном месте. Встреча с Томасом была назначена в закрытом переговорном зале одного из отелей, который старый Норбут предпочитал для личных дел. Томас уже сидел за столом, на котором стояли две чашки кофе. Увидев Эдварда, он не встал и не поздоровался, лишь кивнул. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалось узнаваемое недовольство. — Садись. Я не планировал эту встречу, Глускин, у меня мало времени. Эдвард не сел. Он остановился у окна, за которым открывался вид на городскую суету. — Я тоже, поэтому не будем тратить время, — сказал он, не оборачиваясь. Эдвард тоже не любил затягивать неприятные разговоры. — Я прекращаю работу над заказом № 74. Томас замер с чашкой на полпути к губам. — Что? В каком смысле? — В прямом, — Эдвард наконец обернулся и посмотрел Норбуту в глаза. — Я прекращаю работу с вами по этому заказу и по другим. — Ты не можешь выйти из игры, у нас контракт, — Томас сузил глаза и очень быстро и предсказуемо перешёл на «ты». — Я не спрашиваю разрешения. Я ставлю вас в известность. — Ты забываешься, Глускин, — он поставил чашку кофе на стол с громким стуком, а лицо его начало медленно наливаться краснотой. — Нет, это вы забылись, — Эдвард медленно подошёл к столу, опёрся ладонями о столешницу. — У нас было соглашение, которое вы нарушили, когда не смогли держать язык за зубами и начали действовать. Ваша самоуверенность, Томас, граничит с идиотизмом. — Я не говорил ей ничего прямого и не называл твоего имени. — Вы и не должны были. Достаточно того, что теперь Вита знает, что за ней кто-то следит. И она начала копать. — Начала копать? — в тоне Томаса сквозило презрение и недоумение. — Эта истеричная пустышка? Эдвард усмехнулся, посмотрел на Норбута из-под прикрытых век. Он был предсказуемым до мозга костей. Его сила держалась на деньгах и связях, а слабость — на самоуверенности и возрасте. Эдвард видел таких десятками и все они допускали одну и ту же ошибку — недооценивали серьёзность происходящего вокруг. — Она не дура, Томас. Вита способна сложить два плюс два и найти нашу связь, а теперь подозревает, что я на вас работаю. Я не собираюсь быть тем, кто потонет вместе с вашим кораблём. — И поэтому ты сбегаешь? — Томас поднял голову. — Я заплатил тебе, и ты обязан выполнить работу, ты не смеешь так со мной себя вести. Ты не можешь меня бросить. Эдвард не изменился в лице, лишь глаза его стали чуть темнее. — Мне интересно, в какой момент в вашу голову пришла мысль, что мы с вами где-то на равных? — он выдержал паузу и потянулся во внутренний карман пиджака. — Я возвращаю аванс, с процентами. Вопрос закрыт. Он положил конверт на столешницу. Томас замер, заходили желваки под натянувшейся на скулах кожей. — Вы знаете, что такое психопатия, Томас? — Эдвард наклонился над Норбутом, понижая голос. — Я посмею всё, что захочу. И запомните: если вы попытаетесь как-то использовать моё имя — ваше собственное всплывёт в контексте заказного психологического насилия. Рекомендую это запомнить. Норбут-старший открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но Эдвард уже развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Сидя в машине, он позволил себе шумно выдохнуть. Адреналин слабо пульсировал в висках — не от страха, а от удовольствия. Эдвард любил ставить людей на место, особенно таких, как Томас, — самоуверенных идиотов, которые думают, что могут купить за деньги всё. Они все как один под копирку: сначала нанимают тебя, чтоб ты уничтожил их врагов или сломал неугодных, когда дело более тонкое и нельзя просто взять и «убрать». А потом начинают думать, что ты — их ручная собачка, которая будет исполнять команды. Эдвард не боялся Томаса, но знал, что тот не умеет проигрывать. Он наверняка не заткнётся просто так, но сейчас это стало проблемой второго плана. Он завёл двигатель, выехал на шоссе. В голове начал оформляться следующий план. Эдвард размышлял о том, как пойдёт дальше — придёт ли Вита на сеанс, не копнёт ли глубже, поверила ли она ему в тот вечер? Он не мог просто предложить Вите стать его любовницей или, тем более женой. Она бы не согласилась. Да и сам Эдвард не был уверен, что хочет этого в привычном, нормальном смысле. Ему не нужны были ужины при свечах и совместные выходные. Ему нужно было обладание. Контроль. Знать, что она принадлежит только ему — не как вещь, а как человек, который сам всецело сдался в его руки. Она должна сама прийти к этому решению. «Собственник. До скрежета зубов», — усмехнулся он про себя. — «Ты всегда был таким, но раньше хотя бы не путал бизнес с личным». Эдвард лёг спать позже обычного, закончив свои личные дела в течение дня, когда секретарь написал, что Вита подтвердила сеанс в среду. И впервые за долгое время ему приснился сон. Он сидел на кровати в практически полной темноте и давящей тишине. Эта тишина была не просто пустотой, она была субстанцией — густой и плотной, даже воздух вокруг не колебался. Он открыл рот, чтоб сказать слово, но ничего не вышло. Звук родился где-то в горле, но утонул, даже не долетев до губ. Эдвард попробовал снова — мышцы шеи напряглись, язык ударил о нёбо. Ноль. Абсолют. Он вдруг остро ощутил, что находится внутри чего-то живого и голодного. Он вытянул руку, просто чтобы убедиться, что комната всё ещё здесь. Ладонь описала дугу — пальцы коснулись прохладной простыни — он провёл дальше и наткнулся на чужой затылок. Ощущение было неправильным. Кожа под пальцами казалась слишком гладкой, неестественно тёплой. Эдвард замер. Его кисть лежала на чужой голове, а сама голова — на его коленях. Кто-то сидел у кровати, привалившись к нему, как собака. Кто-то, чьего присутствия он не слышал и не замечал ровно до той секунды, пока не коснулся. Зелёные глаза. Они смотрели снизу вверх, и в них не было ничего. Только тяжёлое, всепоглощающее «смотри на меня». Эдвард перевёл взгляд ниже. Рядом с его босой ступнёй лежала рука, и она была до отвращения похожа на человеческую. Только пальцы, слишком длинные, заканчивались острыми когтями, будто кто-то старательно скопировал анатомию, но перепутал пропорции. Тварь открыла рот. Запах гнили ударил не в нос, а в горло. Пасть распахнулась шире, чем позволяли челюсти, и Эдвард успел подумать, что сейчас раздастся рык. Ничего. Из пасти не вырвалось ни звука. Тишина, всё та же вязкая, заткнула тварь раньше, чем та успела родить хоть один слог. Морда дрогнула. Эдвард увидел, как на ней проступает гримаса злости. Когтистая рука на простыне дёрнулась. Пальцы вцепились в ткань, оставляя рваные дыры. Он не мог шевельнуться, не от страха даже — от вязкости. Каждая клетка налилась свинцом, а сердце колотилось под рёбрами. Он просто смотрел. Смотрел, как меняется морда. Клыки стали короче, а черты начали меняться. Прямо на его глазах, медленно, но неумолимо, чужое лицо превращалось в его собственное. Эдвард узнавал себя: разрез губ, линию скул, челюсть, словно он смотрелся в зеркало. А потом он почувствовал тепло. Его собственную ладонь накрыла чужая рука — и на этот раз без когтей. Тварь — нет, уже не тварь — потянулась к нему и поцеловала в губы. Сухо, мягко, совершенно естественно. Он видел это лицо в миллиметре от своего, а потом оно снова начало меняться. Черты поплыли, как масло на горячей сковороде. Кожа посветлела, волосы стали русыми и удлинились, исчезла мужская жёсткость линии подбородка. Эдвард смотрел в глаза, и зелёный цвет медленно выгорал, превращаясь в голубой. Он знал этот цвет. Вита. Она снова сползла вниз и улыбнулась ему с колен. Широко, почти по-детски. И только когда губы разъехались, Эдвард увидел кровь. Она тонкими нитями стекала по подбородку, делая улыбку влажной и тёплой. А потом её губы сложились в одно движение. «Эдвард». Он прочитал по губам. Отчётливо, без единой ошибки. Но уши услышали другое — тихое, почти ласковое, пробившееся сквозь эту проклятую тишину. «Эдди». И он проснулся.