Часть 12. Клетка.

Сознание возвращалось ко мне волнами, каждая следующая была чуть выше предыдущей, но я никак не могла подняться на поверхность. Сначала — тяжесть. Она придавливала веки, язык и конечности, будто кто-то залил меня бетоном и оставил застывать. Потом — звук. Вернее, его отсутствие: ни привычного гула района за окном, ни тиканья настенных часов. Шагов Роберта наверху тоже не было слышно. Вокруг была только тишина, густая и пугающая. Я с трудом разлепила глаза. Комната плыла смазанными пятнами света и тени, медленно собираясь в чёткую картинку: высокий потолок с деревянными балками, тяжёлые шторы серого цвета, искусственный свет откуда-то сбоку. Я провела рукой по кровати. Она была чужой — слишком мягкой, пахнущей стиральным порошком и чем-то похожим на запах пачули. Я резко села, и комната качнулась, а к горлу подступила тошнота, обжигая пищевод горькой желчью. Провалив руки в матрас, я опёрлась на ладони всем весом, дожидаясь, пока всё вокруг перестанет плыть, и только тогда осмотрела себя. На мне была чужая белая рубашка, слишком большая для меня, с небрежно закатанными рукавами и доходящим до середины бёдер подолом. Пальцы задрожали, когда я торопливо ощупала себя под ней — и с каким-то извращённым, почти постыдным чувством обнаружила, что бельё на мне моё. То же, которое было под белым платьем. Он не тронул меня. По крайней мере не так, или просто не оставил следов. Это должно было принести облегчение, но вместо этого внутри разрасталось пугающее осознание, что даже это — вероятно, часть его плана. Очередная граница, которую он сам для себя провёл, хотя бы на время. Память ко мне возвращалась рваными кусками — я вспомнила стук и зелёный экран камеры, щелчок замка. Медленно дошла до момента тяжести в бедре и его последних слов про невесту. Меня замутило уже не от лекарственного похмелья. Я заставила себя подняться полностью, вцепившись в спинку кровати, пока комната снова не начала крениться. Пол — тёмное дерево, отрезвляюще холодное под моими босыми ногами. Пошатываясь, я пересекла комнату к окну, отдёргивая шторы в стороны, и увидела решётку. За ней был размытый в дождевой пелене лес и серое небо. Никакого намёка на виды вдалеке или соседние дома. Это был загородный дом, и, судя по окружающей тишине, — далеко от всего. Я развернулась и бросилась к двери, дёргая ручку. Заперто. — Эй! — забарабанив кулаками по дереву, я начала срывать себе и без того хриплый голос. — Выпусти меня! Эдвард! Тишина ответила мне той же тишиной, сколько бы я ни билась в глухое дерево. Я кричала снова и снова, уже не разбирая слов, чувствуя, как медленно начинают просыпаться чувства, и первой была паника. Ударив по двери кулаком ещё несколько раз, я сползла по ней вниз, садясь на пол. «Дыши. Дыши, Вита. Как он учил». Мысль об Эдварде, о его голосе, некогда отсчитывающем мои вдохи, вызвала новый приступ горечи на языке и ненависти. На саму себя же. Даже здесь, даже сейчас его образ был первым, к которому тянулась моя память в поисках опоры. Дав себе время немного отдышаться, я заставила себя подняться на ноги и снова осмотрела комнату. На комоде у стены стояла лампа — латунная, на массивной подставке. Я схватила её, взвесила в руках, прилагая усилие, чтобы пару раз замахнуться. Сойдёт. Когда Эдвард войдёт — если он вообще объявится, у меня будет хотя бы это и эффект неожиданности. Ощущение какого-то мнимого шанса немного меня успокоило, и я стала ждать. Я не знала, сколько времени простояла так, встав в угол у двери с лампой в руках, но это было достаточно долго, чтобы адреналин в крови постепенно выгорел и сменился вязкой, изматывающей дрожью и ноющими мышцами. Достаточно долго, чтобы погонять по черепной коробке мысли о своём исчезновении. Заметил ли Роберт моё отсутствие? Вызвал ли полицию? Потом пришли новые вопросы: что предпримет Томас? О, если кто и найдёт меня первым, то точно этот старый ублюдок. Он будет землю копать носом, чтобы найти меня и отомстить. А что будет с моим бизнесом и бизнесом отца? А что я скажу полиции, когда меня найдут? Что Эдвард вообще собирается со мной делать? Для чего ему всё это? Щелчок замка вырвал меня из мыслей слишком резко — я не услышала ни подходящих шагов, ни ключа в скважине. Сердце забилось где-то в горле, и мне казалось, что я сама сейчас пульсирую всем телом так громко, что слышно за дверью. Она медленно открылась, и на пороге возник он. Эдвард выглядел так буднично, как будто явился на деловую встречу или очередной наш сеанс — всё снова идеально, ни единой складки или сбившейся детали. Я задрожала. Он смотрел на кровать, где предполагал меня увидеть, а потом резко обернулся назад. Не давая себе времени думать, я бросилась на него. Замах вышел неловким и паническим — я целилась в висок, но он перехватил меня прежде, чем лампа достигла его. Вывернул мне руки так, что у меня заплясали звёздочки перед глазами и комната снова поплыла, под глухой стук упавшей лампы. — Отпусти! — я попыталась вырваться, пинаться ногами, а он лишь прижал меня в тот самый угол, в котором я стояла. — Ты закончила? — его голос был до издёвки ровным. Он совершенно не выглядел удивлённым. — Это было близко. Почти. Именно это напугало меня больше всего — даже не сила, а почти полное отсутствие его усилий. Я не была хилой, я вложила всё в удар и рывок, а он, кажется, не напрягся даже на десять процентов. Мне конец. Мне точно конец. — Отпусти меня, — я снова задёргалась, чувствуя, как унижение и злость обжигают лицо. — Отпусти, ты чёртов ублюдок! Псих… — Список эпитетов можешь продолжить позже, Вита, — он слегка наклонил голову, разглядывая меня как зверушку. — Сейчас мне нужно, чтобы ты меня услышала. — Я не буду тебя слушать! Ты… — я тихо захрипела, когда он придавил меня к стене чуть сильнее. — Отпусти меня домой… — Домой, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. Что-то дрогнуло в его лице — едва заметно, на грани восприятия, но я слишком долго училась читать эти его микровыражения по ту сторону стола, чтобы пропустить. — У тебя больше нет дома, Вита. Теперь есть только эта комната, эта дверь и я. Я замираю, чувствуя, как меня начинает трясти, а горло душат слёзы, и как только Эдвард ослабляет хватку хоть немного, я бью его свободной рукой в грудь и царапаюсь, снова пытаясь вырваться, но это так же безуспешно. — Отпусти, — повторяю я тише, спустя время, когда перестаю вырываться окончательно. Не потому, что сдаюсь, а потому, что силы вдруг кончаются разом, словно села батарейка. И Эдвард отпускает — не сразу, а через несколько секунд, будто хочет убедиться, что я не брошусь снова. Я отшатываюсь от него, вжимаясь спиной в стену ещё сильнее и тяжело дыша. — Садись, — он отходит и кивает на кровать. — Нет. — Сядь, Вита, — от одного моего имени, произнесённого его тоном, мне снова становилось тошно. Я ненавидела себя за то, как подчинилось тело. Он не сел напротив сразу. Подошёл к маленькому столику у стены, налил воды из бутылки в пластиковый стакан и поставил передо мной. Я не притронулась. — Ты понимаешь, что это преступление? Тебя посадят, — сказала я, вцепившись пальцами в матрас, чтобы унять дрожь. — Понимаю, — он опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу, абсолютно спокойный, будто мы сейчас обсуждаем погоду. — Меня не посадят, потому что об этом никто не узнает. Ты никому не расскажешь. — Уверен? — Ты целый месяц ничего не рассказывала. Ни мужу, ни полиции, ни своему детективу, — он произнёс это, поднимая глаза на последнем слове. — И сейчас никому и ничего не скажешь. — Ты сейчас серьёзно?! Я сглотнула, чувствуя, как немеет кончик языка и холодеет кровь. Ну конечно, он всё узнал, и самое паршивое в том, что я не могла понять, откуда и как много он знает о детективе. — У тебя больше нет выбора, Вита, — он слегка склонил голову набок. — Есть только я и то, что я решу с тобой делать. — Ты слишком в себе уверен. Как только я отсюда выберусь, как только меня найдут, я упеку тебя за решётку. Эдвард лишь качнул головой, а уголок его губ приподнялся. Мне хотелось стереть эту ухмылку. — Зачем? — спросила я тише. — Зачем тебе я и всё это? — Это было необходимо, — ответил он ровно. — Мы поговорим с тобой об этом позже. Сейчас ты напугана, зла, и разговор будет бессмысленным. — Когда «позже»? — Когда ты поймёшь, что бежать некуда и не от чего, — он сделал паузу. — Я не собираюсь морить тебя голодом или держать на цепи, Вита. Но дверь будет закрыта, пока я не буду уверен, что ты не сделаешь какую-нибудь глупость от отчаяния. — А если я скажу, что не сделаю? — Я не поверю тебе, — он поднялся, одёрнул манжету рукава. — Отдохни. Еду принесу через час. — Подожди, — я вскочила следом, хотя ноги всё ещё держали плохо. — Мы... мы не договорили! Он остановился на полпути и обернулся. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на предвкушение — сытое, терпеливое. — Не вынуждай меня повторять всё по два раза, — сказал он почти мягко. — Позже мы поговорим о нашей последней сессии. О твоём маленьком спектакле на вечере. О записях в моей тетради. У нас теперь достаточно времени, чтобы поговорить обо всём. — Роберт будет искать меня, — а если не он, так Томас. Но я не говорю этого вслух. — Ты так уверена в этом? — говорит Эдвард снисходительно, как будто обращается к ребёнку. — Пусть ищет. Ищи он хоть до конца жизни, он тебя не найдёт. — Я тебя ненавижу! — я снова хочу броситься на него с кулаками, расцарапать его лицо, выть так, чтобы было слышно во всём его чёртовом доме. — Ненавижу… Эдвард обернулся полностью, подходя ко мне, пока я, отшатываясь, снова не упёрлась в кровать. Его пальцы легли мне на скулы, пока не сжимая — лишь оглаживая щёки. Взгляд его немного сощурился, изучая меня под своей ладонью. — Знаешь, какой у человека основной инстинкт, Вита? Я моргнула, смотря на него исподлобья, сжимая зубы до скрежета. — Ни любовь, ни страх. Ни даже размножение, — он наклонился ближе ко мне, держа наши лица на одном уровне. — Это инстинкт выживания. Ты сопротивляешься, потому что твой разум требует выбраться, спастись, вернуться в зону комфорта. Это нормально. Это правильно. Эдвард замолчал, всматриваясь в мои глаза, заставляя меня всматриваться в ответ. Меня лихорадило. — Но разум умеет не только бороться, Вита. Самое поразительное и безжалостное в нём то, что он умеет ещё и приспосабливаться. Тебе очень хорошо знакомо это чувство. Ты привыкнешь. Хочется тебе этого или нет. Он отпустил меня. Дверь закрылась за ним так же тихо, как открылась. Щёлкнул замок. Его слова осели внутри меня как-то противно, мерзко и неотвратимо. Захотелось залезть в кипяток и тереть себя щёткой пока не слезет вся кожа. Мне хотелось исчезнуть. Мне было страшно. Я опустилась на край кровати, обхватила себя руками поверх чужой рубашки и, ненавидя себя за это, вдохнула запах ткани — тёплый, тревожащий, до отвращения знакомый. Впервые за всё это время позволила себе разрыдаться по-настоящему — некрасиво, взахлёб, крича во всё горло. Я понятия не имела, сколько это продлится и, самое главное, сколько я так продержусь.