Часть 13. Первый урок.

«Тело не умеет лгать так искусно, как разум. Оно всегда выдаёт первым».

Вита сбилась со счёта дней где-то между пятым и шестым пробуждением. Свет за решёткой окна менялся, он был то серым, то белёсым, то совсем тусклым, но этого было недостаточно, чтобы отследить время. Часов в комнате не было. Единственным ориентиром служили подносы с едой, которые исправно приносились трижды в день и так же исправно уносились почти нетронутыми. Есть не хотелось. Точнее, хотелось — где-то на уровне желудка, сводящегося в узел, — но каждый раз, когда Вита подносила ложку ко рту, горло перехватывало не от отвращения к пище, а от одной мысли: если она будет есть его еду, спать в его доме, носить его рубашки — кем она станет? Она давилась гордостью вместо супа и отставляла тарелку. Разговаривать она тоже отказывалась. В первые дни, когда Эдвард заходил и ставил поднос, а потом забирал посуду, Вита демонстративно отворачивалась к окну, сжав губы так, что они белели. На все его вопросы она так же отвечала молчанием, пока мужчина не уходил. Однажды Вита попыталась разбить окно. Взяла ту же латунную лампу и била по стеклу, пока рука не онемела, а плечо не заныло от каждого удара. Стекло покрылось паутиной трещин, помутнело, но не поддалось. Ламинированное. Разумеется. Она должна была догадаться раньше, ведь Эдвард не из тех, кто оставляет лазейки. Она кричала в эту паутину трещин так громко, как только могла, зовя на помощь, но никто так и не пришёл. Ещё в комнате не было ничего острого. Ни ножниц, ни бритвы, ни даже зеркала. Столовые приборы и посуда, которые Эдвард приносил с едой, оказались тупыми и деревянными. Он забирал их обратно вместе с подносом, пересчитывая. Вита заметила это не сразу, а лишь когда однажды специально придержала вилку под одеялом: уже через пару минут дверь открылась, и Эдвард молча протянул руку, ожидая возврата. Он предусмотрел всё. Вита сразу поняла, что это значит, и её замутило от нового витка ужаса. Эдвард продумал каждую мелочь, которой она могла бы себе навредить, если бы захотела. Значит, он допускал, что она захочет. На второй день он принёс одежду. Целый ворох: платья, юбки, свитера, бельё, что были аккуратно сложены в брендовые пакеты. В одном из пакетов была косметика. Та самая тушь, которую она сама покупала, тот же тональный крем, даже крем для рук с ароматом мёда, который Вита использовала. Она долго держала этот пакет в руках, не в силах понять — плакать ей или кричать от понимания того, что Эдвард знал её лучше, чем собственный муж. Разговор, который он обещал, случился не сразу. Эдвард будто нарочно тянул, позволяя тишине между ними загноиться, прежде чем вскрыть её. Сегодня он вошёл иначе, чем обычно. Не с подносом еды, не с коротким «как самочувствие», на которое она всё равно не отвечала. Он вошёл и, не говоря ни слова, придвинул кресло к кровати, на краю которой она сидела. Сел напротив, слишком близко для человека, которого она собиралась игнорировать. — Сегодня ты будешь говорить, — сказал Эдвард интонацией, не терпящей возражений. — Сколько ещё ты собираешься голодать? Вита не ответила. Отвернулась к стене. — Это ничего тебе не даст, кроме слабости. А она мне на руку куда больше, чем твоё упрямство. Подумай об этом, — спустя несколько минут её молчания он вздохнул, почти по-человечески устало. — Я могу сидеть здесь столько, сколько потребуется, Вита. У меня, в отличие от тебя, есть чем занять время. Вита стиснула зубы, чувствуя, как ярость подкатывает к горлу горячим комом, но продолжала молчать. Он позволил тишине повиснуть между ними — долго, спокойно. И, как обычно, именно это молчание сломало её быстрее любого вопроса. — Чего ты хочешь? — процедила она, не поворачивая головы. — Чтобы я извинялась? Умоляла? — Я хочу поговорить, — он произнёс это буднично. — Как и обещал. — У нас нет тем для разговора. — У нас их слишком много, — поправил Эдвард. — Начнём с тетради, раз уж ты так интересовалась моими записями. Вита наконец обернулась, её грудь снова налилась тем горячим чувством, которое она испытывала, когда читала чужие женские инициалы. — Что это были за символы? Что за инициалы, почему некоторые зачёркнуты? — она сглотнула. Хотела спросить, почему там были её собственные, но не спешила. — Бывшие пациенты, — он произнёс это безразлично. — Некоторые из них были просто заказами. Некоторые были моим личным интересом. Зачёркнуты те, кто не подошёл мне или с кем я завершил работу. Ей захотелось плюнуть ему в лицо. Вита всё больше и больше убеждалась в том, что Эдвард — чудовище. Это убеждение не вызывало ужаса, как в первый раз, но она не могла понять, как можно вот так спокойно определять людей категориями заказов и проектов. — Я тоже была одним из заказов? — выдавила она, не скрывая отвращения. — Да, была, — произнёс он. — Томас нанял меня, чтобы я поработал с тобой. Расшатал твою психику до состояния, в котором твой исход выглядел бы естественным: ты добровольно отправляешься в клинику для душевнобольных и подписываешь отказ от прав на управление наследством отца в пользу опекуна. — Для чего столько милосердия? — она издевательски выделила последнее слово. — Меня можно просто убрать. Эдвард сделал паузу, смотря на Виту пристально, будто взвешивая, сказать ли до конца. — Твой отец был неглупым человеком, — Эдвард снова сделал паузу, чуть сощурив глаза. — В завещании есть пункт о подназначении наследника, помимо основного. В случае твоей смерти активы перейдут в целевой фонд. — И ты согласился меня сломать. — Я согласился, — подтвердил он без тени раскаяния. — Ты была для меня заказом, Вита. Я собирался сделать именно то, за что мне платили. — Тогда почему не сделал? — крикнула она, вскакивая с кровати. — Потому что где-то между третьей и четвёртой нашей сессией, — Эдвард тоже поднялся, — заказ перестал быть заказом. Чем дольше я наблюдал за тобой, тем яснее понимал одну вещь: избавиться от тебя было бы расточительно и неинтересно. Она просто была интересным экземпляром для него. Игрушкой, экспериментом с собственным номером, как у товара, — только и всего. — Очень трогательно, — усмехнулась Вита, чувствуя, как глаза застилают слёзы. — Как мило с твоей стороны, Эдвард. Слышать это было больно. Вита представила тот вариант, в котором Эдвард не разрывает контракт с Томасом. Недееспособная, опасная для себя самой и удобно списываемая, она тихо перестала бы существовать. Чем это вообще отличается от того, что сейчас происходит? Тем, что стены деревянные, а не мягкие? — Я тебе доверяла, как последняя дура! — она задохнулась от собственного крика, вцепившись в его рубашку, близкая к потере контроля. — Я пошла к тебе за помощью! — Разве? — он склонил голову набок, и в этом жесте была та же вежливая, убийственная снисходительность. — Ты хоть раз выполнила домашнее задание, которое я тебе давал? Прочитала книги, которые я рекомендовал, не для того, чтобы цитировать мне их за красивые слова о подчинении, а чтобы применить к себе? Ты хоть один раз пришла на сессию, чтобы говорить о своей тревожности, а не интересоваться мной? Вита замерла. — Ты никогда не хотела исцеления, Вита, — продолжил Эдвард, позволяя ей цепляться за себя, понижая голос до того тона, которым разбирал самое болезненное внутри неё. — Ты хотела меня. Приходила течь в моё кресло, а не лечиться в нём. И я позволял тебе это, потому что мне это тоже нравилось. Так что не изображай сейчас передо мной обманутую жертву терапии. Ты пришла добровольно и продолжала приходить добровольно — не за помощью, а за мной. — Замолчи, — прошептала она, чувствуя, как стыд и ярость сплетаются в груди в узел. — Хватит… — Ты смотришь на меня и видишь чудовище, — в его голосе не было ни обиды, ни оправдания. — Но там, где ты видишь чудовище, я вижу родство. «Уродство» — промелькнуло у Виты в голове тёмным шёпотом, заставляя внутри всё сжаться. — Не смей делать вид, что мы одинаковые. — Я говорю, что мы узнаваемы друг для друга, — поправил Эдвард вновь. — Это не одно и то же, но достаточно редкая вещь, чтобы за неё зацепиться. Она отпустила его рубашку трясущимися руками и отвернулась к окну, пытаясь выровнять дыхание. — А потом ты вышла на сцену на собственном дне рождения и сожгла возможность когда-либо вернуться в прежнюю жизнь. Ты правда думала, что месть Томасу накажет его так же сильно, как накажет тебя саму? Или это был очередной приступ самосаботажа? Внутри Виты будто лопнула невидимая нить, которая до этого держала её хоть в каком-то подобии равновесия. Слёзы потекли уже не аккуратными дорожками, а взахлёб, заставляя её задыхаться и заикаться. — Заткнись, чёртов ты ублюдок! — голос сорвался на крик, совершенно ей не принадлежащий, чужой и дикий. — Ты больной, жалкий кусок… Пошёл ты! Пошёл ты к чёрту, Эдвард… Со своим сраным… Она снова бросилась на него, уже без всякого плана, с одним лишь желанием причинить боль хоть какую-то. Лишь бы он тоже почувствовал хоть что-то настоящее. Эдвард всё так же быстро пресёк её ладони одним движением, как делал до этого, поймав запястья. Он подался вперёд, прижимая её спиной к кровати, пока Вита не перестала рычать и вырываться. В этот раз даже быстрее, чем в предыдущий — слёзы высасывали из неё последнее, а голод брал своё. Эдвард первым почувствовал, когда она ослабла, и подтянул её ближе к себе вместо того, чтобы продолжать удерживать. — Какие выражения, Вита, — произнёс он ей на ухо, и вместо ожидаемой злости в голосе угадывалась мрачная улыбка. — Помыть бы тебе рот с мылом, но полагаю, сейчас не время для этикета. Вита лишь всхлипнула, хрипло и тихо, чувствуя, как в голове становится пусто, а тело начинает вязнуть под его весом, словно мокрая вата. — Помнишь, я говорил тебе, что мы найдём безопасные способы снимать напряжение? — Эдвард вдруг снова заговорил, тихо и вкрадчиво, у самого её виска. — Сегодня подходящий день, чтобы наконец воспользоваться одним из них. — Что? — Вита моргнула сквозь слёзы, вообще не понимая, о чём он. — Ты знаешь, что такое женская истерия? Вопрос прозвучал настолько неуместно, что она так и не смогла ничего ответить. — Это диагноз, придуманный мужчинами, чтобы объяснить всё, что они не понимали в женщине, — он сделал паузу. — Все неудобные эмоции списывались на блуждающую матку и избыток внутреннего напряжения. Забавно, сколько лицемерия можно упаковать в клинический термин. — Это смешно… — Вита пошевелилась, пытаясь высвободиться из его хватки, и, когда ничего не вышло, диафрагма болезненно сжалась. — Согласен, — сказал Эдвард. — Врачи вручную доводили пациенток до оргазма. Потом это стало настолько распространённым, что в итоге изобрели механическое устройство, чтобы облегчить себе задачу. Знаешь, что стало одним из первых электроприборов, раньше утюга и пылесоса? Вита молчала, чувствуя, как по позвоночнику ползут ледяные мурашки. — Диагноз абсурден, как я и сказал, — он отпустил её запястья, но лишь для того, чтобы обхватить ладонями лицо, заставляя смотреть в глаза. — А твои симптомы и напряжение сейчас вполне реальные, — Эдвард положил ладонь на её затылок, обхватывая шею, вторую опустил на солнечное сплетение, из которого пыталось вырваться и убежать сердце Виты. — Раз мои слова тебя утомили, самое время снять напряжение другим способом. — Не смей, — выдохнула она, и голос дрогнул, сорвавшись в конце. Его ладонь двинулась ниже, расставляя пальцы и касаясь её рёбер и живота через рубашку. Дошла до края и собрала ткань вверх, обжигая теплом. — Скажи «нет», — Эдвард склонился над ней, оставляя мокрый след на скуле. — Прекрати, — её собственный голос прозвучал тихо, где-то на грани осознания его прикосновений и бившихся о стенки черепа мыслей. — Скажи «нет», Вита. Я знаю, что ты уже умеешь, — прижался открытым ртом к её шее, оставляя ей несколько секунд для ответа, пока рука спустилась ниже, оглаживая через бельё. — Останови меня, и я уйду. — Нет… — выдавила Вита, и звук потонул в хрипе, когда кожу на шее зажгло укусом. Эдвард не ответил на это словами, но отстранился на секунду, и Вита услышала тихий шорох. Он отнял ладонь от её живота и нырнул в карман брюк. Маленький и гладкий вибратор лёг в его ладонь с почти неслышным щелчком включения. И только тогда он заговорил вновь. — Историческая справедливость, — произнёс Эдвард, не скрывая удовольствия в голосе. — Поздно, моя дорогая. Вита выгибается под его пальцами, под его ладонью, что прижимается к краю мокрого белья, но не переходит границу. Её ломает, как детскую игрушку. Голос снова срывается в протест или в совершенно что-то иное; и стыд, обжигающий сильнее любого прикосновения, оттого что тело откликалось быстрее, чем успевал возразить разум. — Вот так, — шепчет он ей в мочку, усиливая вибрацию, прижимая ладонь сильнее. — Хорошая девочка. В её висках пульсирует так сильно, что кажется, словно голова сейчас треснет. Голос Эдварда отскакивает от перепонок внутрь и отдаётся чем-то таким знакомым, но давно забытым, вытесненным и похороненным сознанием. Она дрожит, сводит колени и раздвигает снова, ведомая чужой ладонью. Вите кажется, что всё это — иллюзия и сон. Он её одурманил. Ей хочется закричать и вырваться. Ужасно хочется, чтобы он продолжал. Она вцепилась в его плечи, отталкивая — царапая спину сквозь рубашку, почти прижимаясь, чувствуя себя на грани. — Я тебя ненавижу, — полустон-полупроклятие, её руки сводит, и белеют костяшки. — Знаю, — Эдвард наблюдает за борьбой на её лице с удовольствием коллекционера, что приколол бабочку булавкой. — Ненавидь меня сильнее. И он снижает вибрацию, не спешит. В этом была особая, мучительная жестокость — в том, с каким терпением он снова подводит её к самому краю. И вновь почти убирает руку. Отступает на волосок, вынуждая её податься следом вопреки собственной воле. — Пожалуйста, — сорвалось с её губ, и она сама не знала, о чём просит: остановиться или, наоборот, не останавливаться. — Нет, — шепчет Эдвард почти нежно, пугающе. — Сегодня ты получишь только то, что заслужила. Эдвард снова отступает ровно на границе, не позволив переступить её до конца. Вита открыла глаза не сразу. Комната возвращалась в фокус постепенно, сквозь пелену слёз, которые она заметила только сейчас. Эдвард уже стоял в шаге от неё, оправляя манжету рукава спокойным, выверенным движением — но дыхание его было чуть более сбитым, чем ему, вероятно, хотелось бы показать. — Этот урок усвоен, надеюсь, — сказал Эдвард, когда развернулся к двери. — Я терпелив, Вита, но не бесконечно. То, что ты сегодня получила, — не худшее, на что я способен. Стыд накрыл её волной — не за то, что произошло, а за то, с какой готовностью она позволила этому случиться, за то, как её тело предало её. Она могла солгать Эдварду, но не себе. Вита не осознала бы этого, если бы не смотрела на дверь так долго, ожидая, что Эдвард вернётся. Если бы не заметила, как на несколько секунд, прежде чем шаги стихли в коридоре и привычно щёлкнул замок, за дверью повисла тишина иной плотности — будто он стоял там, по ту сторону, с рукой на дверной ручке слишком долго для человека, который не медлит. Будто ему тоже было нелегко уйти. Но это, решила Вита, вытирая мокрые от слёз щёки, наверняка просто ещё одна иллюзия — из тех, которые она научилась видеть там, где их не было.