Часть 15. Голод.

После того «урока» Вита перестала считать дни осознанно. Считать значило признавать, что для неё существует какое-то «после», какое-то будущее время, в котором этот подсчёт вообще имеет смысл. Легче было существовать в вязком, безразмерном «сейчас», где не было ни вчера, ни завтра. В ту первую ночь она поела, но не потому, что сдалась. Просто тело, обваленное в собственном унижении, потребовало своё так грубо и просто, что сопротивляться было физически невозможно — она съела половину порции с подноса, торопливо, будто боялась, что кто-то отнимет, а потом просидела остаток ночи, обхватив колени, ненавидя себя чуть сильнее прежнего. Дальше она снова отказывалась. В такие часы, когда время переставало иметь форму, мысли текли туда, куда она никогда не пустила бы их раньше. Вита пыталась вспомнить, зачем именно она впервые пришла в кабинет к Эдварду, и не смогла, потому что теперь, много месяцев спустя, те причины казались до смешного мелкими. Она перечисляла всё то, что они затрагивали на сессиях, и, боже, как жалко это звучало сейчас. Тогда у неё было всё. Своё дело — цех, коллекции, право решать и штат людей, которые её слушались, потому что уважали, а не потому, что боялись. Джесс, наверное, уже несколько недель разбирается с поставщиками одна. Молли наверняка продавила тот жакет без её правок. Вита представляла свой кабинет с окном на набережную, отрезы ткани на столе, запах хлопка и машинного масла по утрам. Кто-то, возможно, уже спрашивает, почему госпожа Норбут не отвечает на звонки. А может, и не спрашивает — Томас умел затыкать людям рты, чтобы никто не задавал вопросов. Мысли несли её всё дальше. У Виты были подруги, пусть и звонившие раз в два месяца, пусть интересующиеся больше её коллекциями, чем её жизнью, но подруги, с которыми можно было сходить на бранч и посмеяться ни о чём. У неё была йога два раза в неделю с инструктором, который каждый раз хвалил Виту после последней асаны. Бесконечные ужины: она видела больше устричных баров и винных карт, чем иные видят за десять жизней. У неё был Роберт, который, при всех своих грехах, однажды вёз её к морю просто потому, что ей нужен был другой воздух. То воспоминание казалось таким далёким, словно не из её собственной жизни: две полоски на тесте, дрожащие пальцы, Роберт, вбежавший в ванную на её сдавленный вскрик — и то, каким мягким стало его лицо, когда он понял, что вскрик был не от боли. Он поднял её на руки и кружил, пока она не взмолилась о пощаде сквозь смех. Тогда он ещё умел быть таким. А потом… Вита никогда не произносила это вслух — ни Роберту, ни себе. Она помнила только красное на белой простыне, свой голос по телефону с клиникой, чужой и слишком спокойный, и то, как Роберт впервые в жизни не знал, как ей помочь. Или не хотел. Вита не помнила, они не говорили об этом с тех пор, а молчание слишком быстро превратилось в привычку. Она знала женщин, которые пережили намного больше бед и событий страшнее, чем сама Вита, и не сломались. Зачем, чёрт возьми, ей вообще понадобился психолог? Она злилась на себя за этот вопрос и не могла перестать его задавать. У неё было богатство, было имя, а она вместо благодарности захотела разрушения. Пошла искать его сама. Добровольно, на своих двоих, пока разрушение наконец не нашло её в лице Эдварда Глускина. Соучастница. Ты сделала это, потому что захотела сама. Слова всплыли из ниоткуда и осели внутри так плотно, что стало физически тяжело дышать. Она не жертва. Вита — соучастница собственного слома. Она ведь могла просто не продолжать. Могла сменить психолога, когда впервые почувствовала, что тянется к нему не как пациентка к врачу. Могла рассказать Роберту про свои фантазии, вытравить их стыдом, как советуют все глянцевые журналы для домохозяек. Вместо этого она возвращалась снова и снова, будто где-то внутри уже знала, чем это закончится, и хотела этого исхода сильнее, чем боялась его. Эдвард — первый человек, который увидел её настоящую, подарил ей то самое чувство исключительности и принятия, которого она так сильно желала. Она почувствовала себя живой впервые именно рядом с ним. Тогда к чему она сопротивляется? Может, дело было вовсе не в нехватке чего-то. Может, дело было в избытке всего, кроме самой себя? Мысль показалась настолько чужой, что она зажмурила глаза, убеждая себя, что это просто защитная реакция психики, что это неправда. Зуд начался в один из таких вечеров, когда Вита уже не могла контролировать собственные мысли. С запястий — сперва едва ощутимое покалывание, будто под кожей с уже побелевшими шрамами завёлся рой мурашек. Вита сначала не обращала внимания, тёрла кожу о рукав, списывая на сухость воздуха. Но зуд не проходил. Он усиливался вечерами, расползался вверх по предплечьям липкой, ползущей волной. Вита решила, что виновата чужая ткань: слишком плотная синтетика или стиральный порошок, к которому не привыкла её кожа. А может, тело просто искало то, что она больше не могла ему дать. От этой мысли она вдавила ногти в кожу — коротко, зло, и на секунду действительно стало легче. Зуд перестал быть просто неудобством на рассвете одного из одинаковых дней. Вита очнулась в углу кровати, вжавшись спиной в холодное изголовье, с исцарапанными в кровь запястьями и абсолютно пустой головой, в которой не было ни единой мысли о том, когда она вообще начала. Только жжение — глухое, унизительное и странное, тянущее облегчение где-то под ним, от которого было тошно. Она снова стала прятать руки. Носить его собственную рубашку она перестала почти сразу и теперь донашивала то, что он принёс во второй день. Прятать раны под этой новой, чужой одеждой оказалось довольно легко. Нелепая, детская хитрость, но Вита цеплялась за неё с отчаянием, потому что это было единственным, что оставалось хоть немного, хоть отчасти только её. Вита стояла под струями душа дольше обычного, ненадолго забыв обо всём на свете, и вспомнила про смену одежды только тогда, когда пальцы на ногах свело от холода кафеля. Сменную одежду Вита оставила в комнате. Она замоталась в полотенце, коротко выдохнула и открыла дверь ванной. Эдвард уже был внутри. Он стоял у окна, разглядывая паутину трещин, и не спешил уходить. Обернулся на звук открывшейся двери раньше, чем Вита успела среагировать. Она замерла на пороге, одной рукой вцепившись в узел полотенца на груди. Влажные волосы облепили плечи, капли катились по шее вниз, и там, где раньше прятались под рукавами, теперь были открыты все её раны разом — красные, свежие, некоторые едва подсохшие коркой, беззащитно голые в дневном свете. Она увидела, как его взгляд остановился именно на них. Не скользнул мимо, как она отчаянно на это надеялась, не задержался на её фигуре или лице — Эдвард смотрел на её запястья. — Отвернись, — выдавила она первое, что пришло в голову, хотя думала совсем не про полотенце и наготу. Он не отвернулся, но и не шагнул ближе. Просто смотрел, и Вита впервые за много дней увидела на его лице что-то, что не было ни выверенной маской участия, ни хищным удовлетворением. Что-то более сырое. Более человеческое — будто под знакомой невозмутимостью на долю секунды провернулся не тот винтик. — Переоденься, — сказал Эдвард наконец, и в его голосе не было привычного бархата контроля. Только резкость, почти чужая для него. — Я подожду за дверью. Вита не сразу поверила, что он действительно вышел. До самого закрытия двери за его спиной она стояла неподвижно, вода с мокрых волос стекала за шиворот полотенца. Она надела юбку и серую водолазку с длинными рукавами, хоть и понимала, что слишком глупо теперь прятать что-либо. Села на край кровати. Дверь снова открылась через несколько минут. Эдвард вошёл с аптечкой в руках и на этот раз даже не сел в кресло напротив, как делал обычно. Он опустился на корточки прямо перед ней, между её колен, и Вита со странным, отстранённым удивлением осознала, что впервые за всё время их знакомства он оказался ниже неё. Даже так — коленопреклонённый, ниже её на голову, — он не выглядел ни капли уязвимым. Скорее наоборот: в том, как ровно он держал спину, как спокойно взял её запястье в свои ладони, было что-то нарочитое, будто сама эта поза была очередным выбором, а не уступкой. Вита попыталась запомнить это: ровный пробор тёмных волос на склонённой макушке, острую линию его челюсти, внимательный взгляд зелёных глаз, едва заметно тронутых морщинками в уголках, чуть сведённые к переносице брови — на случай, если больше никогда не увидит его в подобном положении. Что-то подсказывало ей: не увидит. — Как давно? — спросил он тихо, закатывая её рукав. Раны были неглубокие, Вита была слишком труслива или слишком горда, чтобы дойти до чего-то серьёзнее, но достаточными, чтобы показать: она нашла способ обойти каждую его предосторожность, хоть и ненамеренно. — Не твоё дело. — Я спрашиваю, как давно, Вита? — повторил Эдвард так, что у неё внутри всё сжалось. — Не помню, — призналась она, и это лишь отчасти было правдой. — Просто зуд. — Это не делает их менее серьёзными, — Эдвард замолчал, пока обрабатывал запястье. Потом предплечье. — Больно? — спросил он вдруг, когда она зашипела от антисептика. — А тебе ли не всё равно? — Просто ответь, Вита. Без сарказма. Один раз за весь разговор, — он не поднимал взгляда от её кожи, но голос звучал ровно, устало, почти по-человечески. Внутри Виты медленной волной поднималась злость, непонимание и обида. Как он смеет спрашивать её о боли, держа в этой комнате как заложницу? Ей хотелось снова сказать ему что-нибудь мерзкое, обозвать его всеми известными ругательствами, оттолкнуть от себя. Вита поджала губы и отвернула голову к окну. — Ты снова почти ничего не ела, — продолжил Эдвард. — Я не хочу. — Если ты не начнёшь есть сама, я найду способ сделать так, чтобы ты ела. — Ты силой затолкаешь в меня суп? — Если понадобится, — сказал Эдвард ровно, без тени драматизма. — Есть достаточно вариантов. Нам обоим это не понравится, и тебе — значительно больше, чем мне. Я предпочёл бы, чтобы до этого не дошло. Вита сглотнула, чувствуя новую волну тошноты — не физической, а от того, как буднично он это произнёс. Ни капли угрозы в интонации, и именно поэтому она поверила ему мгновенно и полностью. — Голодание и членовредительство — это не форма контроля, а его иллюзия. Мы это уже обсуждали, — Эдвард закончил с перевязкой и почти мягко обхватил её подбородок, вынуждая смотреть на него. — Мне не доставляет ни малейшего удовольствия наблюдать, как ты себя убиваешь. — Как трогательно, ты заботишься обо мне? — Вита кривит губы и снова пытается отвернуться. Смотрит куда угодно, но не на него и не на его чёртову руку, которая так и не отпускает её запястье, гладит и держит. — Не отводи глаза. Я не закончил. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Иначе она поверит. Правда поверит в то, что ему, возможно, не всё равно. Вита молчит пару секунд, разглядывая его переносицу, почти не моргая, чувствуя, как глаза начинает щипать — и что-то внутри неё снова закипает, ища, куда бы выплеснуться. — Забавно слышать всё это от человека, который ведёт счёт женщинам в тетради, — сказала она, пряча дрожь голоса за сарказмом. — Сколько их было, Эдвард? Скольким из них ты вот так же перевязывал раны, или мне одной так повезло? Он на секунду замер — не отпустив её руку, просто остановив движение, — и лицо его поменялось, становясь ближе к тому знакомому холоду, которого она научилась бояться. — Ты снова пытаешься меня спровоцировать. — И что ты сделаешь теперь? Заткнёшь меня и посадишь на цепь? — Я решу, что тебе всё-таки нужнее наказание, чем перевязка, — сказал он, склонив голову, и от его тона по её спине пробежал холодок совсем другого рода. — У меня сегодня меньше терпения, чем обычно. Вита сжала зубы, но не отступила. Не сегодня. Она помолчала, подбирая слова так осторожно, насколько это было возможно. Будто от этого действительно что-то зависело. — То, что происходило между тобой и теми женщинами в клубе. Что это было и кто они тебе? Эдвард не спешит отвечать сразу. Молчание тянется невыносимо долго, и в этой паузе Вита успевает пожалеть, что вообще спросила об этом — а потом перестаёт, потому что видит, как в уголке его рта зреет что-то похожее на улыбку. — Ты уверена, что хочешь услышать правду, а не то, что тебе проще принять? — говорит он и опускает взгляд на её запястье, снова оглаживая бинты. — Я хочу знать. — Хорошо, — Эдвард поднял на неё глаза — всего на секунду, — и в этой секунде было столько всего, что Вита предпочла бы, чтобы он снова опустил взгляд. — Никто. В том самом смысле, в котором ты спрашиваешь. Вита дёргает рукой, скорее для вида даже, чем в попытке вырваться, но хватка на запястье не ослабевает. — Это было физическое обслуживание, абсолютно пустое и управляемое с обеих сторон. Тело иногда требует контакта — так же, как требует сна. Я предпочитаю закрывать эту потребность быстро и анонимно. Без лишних иллюзий. — Как удобно ты раскладываешь людей на функции, — говорит она с горечью, которую даже не пытается больше спрятать. — Вещи должны выполнять ту функцию, которую я от них хочу, — поправляет Эдвард. Не люди — вещи и функции. Вот так он мыслит. Вита прикусывает нижнюю губу, чтобы не сорваться, не сделать глупость. — Нет, — продолжает Эдвард, кажется, читая всё в её глазах. — Не равняй себя с этим, ты снова задаёшь неправильный вопрос. Тебя ведь интересуют не эти женщины, а то, чем ты хуже них, раз тебя тоже можно не выбрать. Она открыла рот, чтобы возразить, но лишь часто-часто заморгала, проглатывая острый комок в горле. — Ты носишь в себе это так долго, что перестала замечать, — продолжил Эдвард без усмешки, без издёвки, наблюдая, как Вита закрывает глаза, лишь бы не показать слёзы. — Глубоко внутри ты убеждена, что тебя нельзя выбрать по-настоящему. Тебя можно унаследовать, получить в довесок к фамилии. Но выбрать тебя саму, без причины, без выгоды — в это ты не веришь. Ты к этому попросту не привыкла. — Ты ничего обо мне не знаешь, — выдохнула Вита, и голос до стыдного сломался. — Я знаю о тебе всё, — Эдвард качнул головой. — И именно поэтому я знаю, что ты ошибаешься. Внутри у неё будто что-то оборвалось и потекло обжигающим ощущением по всему телу — не стыд, не ненависть, хотя она отчаянно хотела, чтобы это была именно она. То, что поднималось сейчас, было куда более сложным. Эдвард был прав, чёрт бы его побрал, и от этого ей хотелось закричать, хотелось разорвать его и себя от того, что он обнажил, вывернул её до основания. Вита даже не старалась ему ответить — не могла. Он всё стоял на коленях перед ней, и его лицо было уже ближе, чем должно быть; она чувствовала тепло его тела, его запах, от которого она старалась избавиться так же, как от рубашки, в которую Эдвард её одел. «Нельзя», — говорила она себе в последний раз, но даже сейчас это звучало почти жалко и совсем неубедительно. Она не знает, кто из них придвинулся первым. Может, никто — может, комната сама сжалась до невозможности, так, что Вите, казалось, стало почти тесно в собственном теле. Она чувствовала дыхание Эдварда на своих губах за секунду до того, как поняла: это она подалась вперёд, это её рука легла на его плечо, притягивая, а не отталкивая. Что ты делаешь? Эдвард не двигается, не берёт, не требует — просто ждёт. Ты тянешься к руке, которая тебя душит. За миллиметр до рождения поцелуя Вита слышит собственный сдавленный вдох — резкий, испуганный, куда более трезвый, чем всё остальное сейчас. Она отпрянула, почти грубо выдёргивая перевязанную руку из его ладони, закрывая своё лицо. — Нет, — не протест, а почти мольба. — Уйди… Уходи, Эдвард… Он не двинулся следом, не попытался сократить расстояние, которое Вита с таким трудом восстановила. На одно короткое мгновение его взгляд метнулся куда-то в сторону — будто он прислушивался к чему-то, чего в комнате не было, — и тут же вернулся к ней, уже снова ровный, снова только её. Вита не заметила этого. Потом медленно поднялся на ноги, будто ничего не случилось и лицо его снова стало ровным, более контролируемым. Знакомым. Он шагнул к прикроватному столику, где всё ещё стоял нетронутый с утра поднос и начал собирать посуду. Вита не думала долго, просто что-то тёмное внутри шепнуло ей, и она повиновалась — нырнула в отделение расстёгнутой аптечки и её пальцы сомкнулись на холодном металле маленьких ножниц для марли. Они были практически бесполезными в плане оружия и острыми ровно настолько, чтобы разрезать бинт. Ножницы исчезли в рукаве её водолазки быстрее, чем она успела осознать свой поступок, когда Эдвард обернулся. Он не посмотрел на её рукав, не смерил её тем самым вычисляющим взглядом, когда что-то не сходилось у него в голове, словно ничего сейчас не произошло. Забрав аптечку, Эдвард остановился у двери, обернувшись к ней в последний раз. — Раз уж тебе так не хочется есть то, что я приношу, — сказал он вдруг, — может, ты хочешь чего-то особенного? Назови, в разумных пределах я это устрою. Не дождавшись от неё ответа, он лишь коротко кивнул. — Подумай, Вита. Время у тебя есть. Она не решилась открыть глаза, даже когда Эдвард ушёл. Кожа под свежей повязкой уже почти не жгла. Болело совсем другое — то место чуть ниже рёбер, где секунду назад билось предвкушение чужого дыхания на её губах и та самая похороненная ещё в детстве рана. Вита снова задумалась о том, что гоняла по голове с утра: был ли хоть какой-то смысл в том, что она имела в своей жизни, или она всё это время просто обманывала себя, не способная признать, что деньги, подруги, статус, муж и даже производство — всё это не имело для неё никакой ценности?