Часть 16. Улики.

Телефон зазвонил без четверти пять, и первой мыслью Роберта, ещё не до конца проснувшегося, было не «что случилось?», а «кто на этот раз?». Последние три дня приучили его, что ночные звонки бывают только двух видов — от адвокатов или журналистов. Разговаривать с теми и другими он научился одинаково сухо, из положения человека, которого методично вот уже несколько дней обкладывают со всех сторон заголовками и предложениями об интервью. Он поднял трубку, не посмотрев на экран. — Роберт Норбут. — Мистер Норбут, это служба безопасности отеля «Аврора». Простите за время звонка. Нам нужно, чтобы вы приехали. — В чём дело? Пауза на другом конце длилась больше, чем должна была. И в этой паузе он понял, раньше, чем ему сказали, что мир, в котором он лёг спать несколько часов назад, только что изменился. Снова. — Ваш отец. Мы вызвали полицию. Он не помнил, как одевался. Помнил только, что в машине зачем-то поправил галстук в зеркале заднего вида — рефлекс, вбитый глубже, чем страх: сначала презентабельный вид, потом всё остальное. Только на пустой в тот час парковке до него дошло, что он не спросил, что с отцом. Вообще ничего не спросил. После дня рождения Виты сам Роберт добровольно выпал из жизни на несколько дней в попытках побыть одному и ни о чём не думать. Дальше — лишь фрагменты. Жёлтая лента поперёк коридора девятого этажа. Женщина из персонала, которая сидела на банкетке у лифта и не могла остановить дрожь в руках. Кто-то в форме, не пустивший его дальше поворота, вежливо, но абсолютно непреклонно. Каталку он увидел лишь на секунду с простынёй, которой накрыли тело и которую тут же увезли в служебный лифт, будто заранее знали, что он приедет именно к этому моменту, и намеренно его не подгадывали. Ему не дали увидеть отца. Позже он поймёт, что был за это благодарен — тогда, впрочем, чувствовал только звенящую, ватную пустоту, в которой не помещалось ни горе, ни ужас, ничего, кроме одного повторяющегося вопроса, который он задавал каждому, кто подходил ближе чем на три метра. — Где Вита? Кто-нибудь связался с моей женой? Никто не мог ответить. Он звонил сам, и после гудка голос автоответчика, сухой и безличный, в который раз сообщал, что абонент недоступен. Он стоял у окна в конце коридора, глядя на просыпающийся в темноте город внизу, и слушал одну и ту же фразу до тех пор, пока к нему не подошёл человек в штатском и не представился детективом. — Кросс, — сказал он, не протягивая руки. — Отдел тяжких. Мне жаль вашего отца, мистер Норбут. У меня будут вопросы. — У меня тоже, — ответил Роберт, и голос его прозвучал почти истерически. — Где моя жена? Кросс посмотрел на него чуть дольше, чем требовала простая вежливость, сощурив глаза. — Это, — сказал он, — один из вопросов. Формально это называлось «беседой». Роберт достаточно бывал на переговорах, чтобы отличить формальность от содержания: комната без окон, стакан воды, который никто не трогает, папка, которую кладут на стол обложкой вверх и не открывают первые десять минут из чистой драматургии. — Шприц, — сказал Кросс, — найден на прикроватной тумбе. Инсулиновый, с остатками седативного препарата хирургической концентрации. Он сделал паузу, сканируя глаза Роберта, словно мог найти в них интересующие его ответы. — Такой не купишь в аптеке без рецепта. На нём частичный отпечаток указательного пальца. Ваша жена значится в базе с момента оформления визы несколько лет назад. Отпечаток совпадает. Роберт молчал. Считал до трёх выдохов, как учил его когда-то отец на переговорах: тот, кто заговорил первым после плохой новости, уже проиграл позицию. — Это ничего не доказывает. — Согласен, — неожиданно легко кивнул Кросс. — Отпечаток на предмете не доказывает, что его держали в момент убийства. Меня больше занимает другое, — он выложил на стол второй пакет: телефон в чехле цвета слоновой кости, экран треснут в углу. — Это принадлежит вашей жене? Роберт, конечно же, узнал телефон, который сам подарил Вите в прошлом году. — Найден так же в комнате номера, — продолжил Кросс. — Видите странность, мистер Норбут? Либо она была там, либо кто-то очень постарался, чтобы мы подумали именно так. — Значит, второе, — отозвался Роберт без всякого сомнения в голосе. — Может быть, — Кросс не закрыл папку до конца, будто оставлял себе право вернуться. — А может быть, ваша жена, публично пожелавшая смерти вашему отцу, действительно оказалась в его номере в ночь его смерти, а затем скрылась? — Вита не способна на убийство. — Вы удивитесь, — сказал детектив без всякой издёвки, что делало лишь хуже, — сколько раз я слышал эту фразу от людей, которые оказывались правы. И ещё больше от тех, кто ошибался. Он ещё спрашивал — про завещание, про то, кому по документам фонда отходит доля отца, про то, где сам Роберт был между полуночью и двумя, — вопрос, заданный тем же ровным тоном, что и все остальные, но от которого по спине пробежал холод: значит, и его тоже держат в уме как версию. Просто вежливо, до поры, не произносят это вслух. Таких бесед было ещё три. Каждая начиналась с одинаковой формулировки — «есть несколько уточняющих вопросов» — и каждая заканчивалась ничем: новых улик Кросс не предъявлял, старые не опровергал, будто нарочно держал Роберта на месте, не отпуская и не продвигая дело вперёд. К третьей встрече Роберт перестал считать до трёх перед ответом. Похороны прошли через пять дней. Роберт впервые за это время надел не тот костюм, что выбрал сам, а тот, что молча положила ему на кровать экономка. Сам он, стоя перед шкафом в семь утра, обнаружил, что не может выбрать между двумя абсолютно одинаковыми чёрными пиджаками. Дело было вообще не в пиджаках. У ворот кладбища уже стояли двое репортёров с камерами. Они держались на положенном расстоянии, но объективы были направлены точно на него, ещё до того, как он вышел из машины. Пресс-служба фонда с утра прислала три варианта официального заявления на выбор; он не смог их открыть. Людей пришло много — слишком много для человека, которого, как знал Роберт лучше всех, никто здесь не любил по-настоящему. Партнёры фонда, члены совета, какие-то дальние родственники. Вежливые кивки, вежливые рукопожатия. Роберт произносил ровно те слова, которых от него ждали, и ощущал себя актёром, выучившим роль, но забывшим, зачем вообще идёт спектакль. Алисия стояла у гроба в чёрном, слишком коротком для похорон платье — не по злому умыслу, просто в её гардеробе, кажется, не нашлось ничего более уместного. Она тоже сломалась, хоть и держалась на удивление прямо, пока минут через двадцать после начала церемонии у неё не задрожали плечи. Роберт подошёл, положил руку ей на спину. Этот жест дался ему тяжелее, чем он ожидал, и в эту секунду, у гроба отца, он вдруг с абсолютной ясностью осознал, что не знает, кем она вообще ему теперь приходится. Никем? — Она ведь этого не делала? — спросила Алисия вдруг тихо, не поворачивая головы. Он не сразу понял, что она о Вите. — Я не знаю. — Тогда почему сбежала? — Алисия наконец повернулась, и в её глазах, покрасневших, с размазанной тушью, был не упрёк, а настоящий ужас человека, который тоже ничего не понимает. — Роберт, если она невиновна, то почему просто не пришла и не сказала это? У него не было ответа. Он думал об этом каждую ночь, и единственное, что приходило в голову, было хуже любого обвинения: значит, она напугана сильнее, чем виновна. Возможно, что-то или кто-то напугал её так, что бегство от полиции показалось безопаснее, чем разговор с ним. После церемонии Норбут-старший — теперь просто «покойный», просто инициалы на граните — окончательно перестал быть чьим-то отцом и стал темой для колонок в деловой прессе. Роберт сидел на заднем сиденье, глядя, как удаляется кладбище, и вдруг, без всякого повода, в голове всплыла фраза с того вечера — не крик, не истерика, а именно она, отдельно, как заноза: «Вы что, действительно поверите этой потаскухе, что шляется непонятно где и трахается с докторишкой?» Тогда он списал это на злость загнанного в угол человека, готового бить чем попало. Теперь фраза звучала иначе. Не оскорблением, а уликой, которую никто, кроме него, не расслышал. Производство Виты держалось. Джесс, её заместитель, взяла управление на себя без единой просьбы с чьей-либо стороны. Потому что кто-то должен был подписывать накладные, пока владелица бренда значилась в розыске. Она звонила Роберту раз в два дня, коротко, по делу: поставки, зарплатный фонд, что делать с коллекцией, чей выход теперь под вопросом из-за «репутационных рисков», как выразился кто-то из юристов. Роберт не вмешивался в это, потому что впервые за много лет столкнулся с ситуацией, которую не мог контролировать привычным способом: звонком, подписью, деньгами. Поэтому предпочёл не портить единственный участок реальности, который пока держался сам, без него. Разбирать кабинет отца пришлось ему одному. Алисия сказала, что не может, и он её понял. Среди старых контрактов, благодарственных писем и фотографий с людьми, чьи имена отец никогда не помнил без подсказки секретаря, попалась потрёпанная кожаная записная книжка, ещё той эпохи, когда Норбут-старший вёл дела на бумаге принципиально, «чтобы никто не взломал». Роберт листал её без особой цели, скорее оттягивая момент, когда придётся звонить в фонд и решать, что делать с должностью председателя. На одном из последних разворотов была пометка, сделанная нетерпеливым отцовским почерком: «Глускин — Фонд, психиатрич. крыло, спросить насчёт NDA». Фамилия не значила для Роберта ровным счётом ничего. Он даже не был уверен, встречал ли этого человека — может, на одном из благотворительных приёмов, где отец знакомил его с десятком коллег за вечер. Что-то смутно царапнуло его внутри отдалённым узнаванием и тут же исчезло, потому что зазвонил телефон, и на экране высветилось имя, которое в тот момент было куда важнее любой старой записной книжки. Он отложил её в стопку и больше в тот вечер о ней не вспоминал. Кросс звонил теперь через день, то с вопросом, то без него, будто хотел напомнить о своём существовании. С каждым его звонком Роберту становилось яснее то, что он подозревал с самого начала: полиция искала не Виту, они искали подозреваемую. Разница была принципиальная: одни ищут, чтобы спасти, другие — чтобы посадить. От того, кто доберётся до неё первым, зависело многое. Он вспомнил про Хейса в очередную бессонную ночь. Дэвид Хейс когда-то, ещё до всякого фонда и Виты, обеспечивал безопасность на объекте, который Норбут-старший строил в приграничной зоне. Вежливый, немногословный человек, который ушёл из частной охраны в розыск. За хорошие деньги он находил тех, кого не находила полиция, и был из тех редких людей, которых Роберт мог назвать словом «доверяю» без внутренней оговорки. Они встретились в машине, на парковке у здания суда, потому что Роберт больше не был уверен, какие помещения прослушиваются, а какие — нет, и не был уверен, что эта паранойя вообще рациональна, но перестать её чувствовать уже не мог. — Мне нужно, чтобы ты нашёл её раньше, чем они, — сказал он. — Не для того, чтобы сдать, а чтобы вытащить. Хейс слушал, не перебивая, привычно и профессионально бесстрастно. — Если она невиновна, — сказал он наконец, — прятаться — это худшее, что она может делать. — Значит, у неё есть причина прятаться. Хейс кивнул — не как согласие, а как фиксацию рабочей гипотезы. — Хорошо. Что ещё? Роберт помолчал. То, что он собирался сказать дальше, стыдило его сильнее, чем всё сказанное до этого, потому что признать это вслух означало признать, что он вообще не знал собственную жену. — Она ходила к психологу последние полгода или около того. Я никогда не спрашивал, это было её личное дело. — Слово «каприз» просилось на язык по привычке, и он усилием заставил себя его не произнести. — Отец перед смертью, на людях, бросил про неё фразу, я сначала решил, что просто со злости. Теперь не уверен. Мне нужно знать, кто этот человек, о чём они говорили, и не связано ли это с тем, что происходит. — Два разных дела, — уточнил Хейс. — Возможно, — сказал Роберт. — Я просто пока не понимаю, что происходит. Хейс ничего не ответил на это, лишь убрал блокнот, записав себе что-то в заметки. — Пока предлагаю вот что, — вдруг начал мужчина, дав себе время на раздумья. — Молчать для тебя сейчас — не лучшая стратегия. Дай прессе что-то, что заставит Виту или того, кто её укрывает, занервничать и сделать ошибку. Он завёл машину, сигналом дав понять, что разговор окончен, и уехал первым, оставив Роберта одного на парковке. В темноте в голове Роберта созрело озарение и превратилось в тупую, привычную боль: он не мог вспомнить, когда в последний раз по-настоящему слушал, что говорит ему жена. Дома, той же ночью, он впервые за эти дни зашёл в её гардеробную. Просто стоял в дверях, глядя на ровный ряд вешалок, на место с краю, где обычно висело то, что она надевала чаще всего, — и оно было на месте. Вита не забрала с собой вообще ничего, словно просто уехала на деловой ужин и вот-вот должна была вернуться. Внутри у него заскреблось неприятное чувство тоски и пустоты. Роберт не помнил, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько лишним и одиноким в собственном доме.