Воскресенье 31 мая 1998 год.

Мы договорились встретиться у фонтана на площади в десять. Я пришёл без пяти. Сел на бортик фонтана и стал ждать. Десять. Никого. Десять ноль пять. Я посмотрел на часы на руке, потом на дорогу. Десять десять – она появилась из-за угла, в лёгком платье и помахала мне так, будто это она меня ждала, а не наоборот. – Вы опоздали, – сказал я, вставая. – Немного, – она ничуть не смутилась. – На десять минут. – Я же предупреждала, что плохо дружу с часами. – Она улыбнулась, склонив голову набок. – Считайте, что вам повезло. Обычно я опаздываю на двадцать. – Тогда мне стоило прийти в десять двадцать. – Вот видите, – она рассмеялась, – вы уже учитесь. На самом деле именно так и поступайте. Все мои знакомые уже смирились с этой моей не очень хорошей чертой. Мы пошли по улице, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Хотя формально она меня заставила ждать. Мы прошли мимо пекарни – той самой, где работала мадам Дюпон. Аврора остановилась, потянула носом воздух. – Чувствуете? – Хлеб. – Не просто хлеб. – Она зашла внутрь, я остался стоять снаружи, разглядывая витрину. Через пару минут она вышла с бумажным свёртком, из которого шёл пар. Мы отошли на несколько шагов, она достала булочку – золотистую, ещё дымящуюся, – и разломила её пополам. Протянула мне одну половину. – Ешьте сейчас. Не ждите. – Почему такая спешка? – Потому что хлеб надо есть, пока он ещё поёт. Я посмотрел на неё, не понимая. – Поёт? – Да. – Она откусила от своей половины, и я услышал тихий хруст корочки. – Слышите? Это он. Через пять минут корочка обмякнет, и он замолчит навсегда. Свежий хлеб живёт недолго. Я откусил. Корочка действительно хрустнула – громко, отчётливо, а мякиш внутри был мягким, тёплым, почти воздушным. – Ну как? – спросила она. – Хрустит. – Поёт, – поправила она, показывая пальцем. Я не стал спорить. – Погодите. Вы же сами вчера говорили, что хлеб из магазина – это просто вещь. Без души. А это ведь тоже магазин. Она посмотрела на меня так, словно удивилась, что я это запомнил. – Не совсем. Она кивнула на маленькую пекарню. – Здесь каждое утро печёт одна и та же семья. Уже много лет. Мадам Дюпон встаёт затемно, сама месит тесто, сама ставит хлеб в печь. Она знает, что он готов, не потому что прошло сорок минут, а потому что чувствует это. Я всё ещё не понимал. Она улыбнулась. – В супермаркете продают хлеб. Здесь им делятся. Чувствуете разницу? Я покачал головой. – Может, когда-нибудь почувствуете. Некоторые вещи невозможно объяснить. Их можно только попробовать. Мы пошли дальше без особого маршрута – просто туда, куда вели её ноги. Аврора показывала мне вещи, которые сам я бы никогда не заметил: резную дверную ручку в форме львиной головы, покосившийся флюгер на крыше в виде петуха, старую вывеску аптеки, выцветшую настолько, что буквы читались с трудом. – Смотрите, – она то и дело останавливалась. – А вот здесь, видите, кот спит на подоконнике каждый день. Одно и то же место. Я проверяла три года подряд. – Может, это разные коты. – Нет, – она посмотрела на меня серьёзно. – Это Огюст. У него отсутствует кончик уха. Я его знаю. Она рассказывала истории о городе – не факты из путеводителя, а какие-то свои, придуманные или подслушанные: что в доме на углу живёт вдова, которая каждый вечер поёт у открытого окна, но никто не знает, кому. Что на этой скамейке когда-то сделали предложение её тётке, и с тех пор бабушка называет её «скамейкой удачи». Что колокол на башне звонит на полминуты дольше по субботам, потому что звонарь глухой на одно ухо и не слышит, когда пора остановиться. Я не знал, правда это или нет. Но слушал. Мы дошли до книжного магазина – маленького, с витриной, заставленной старыми изданиями. – Можно зайдём? – спросила Аврора. – Я обожаю этот магазин. – Конечно. Внутри пахло бумагой и пылью. Стеллажи стояли от пола до потолка, забитые книгами. Узкие проходы между ними. За прилавком сидел старик в очках, читал газету. Аврора сразу же растворилась среди полок. Я пошёл следом. Свет падал из небольшого окна под потолком, и в этом свете я впервые начао разглядывать её. Волосы тёмно-каштановые, почти шоколадные, с лёгкой волной, падали чуть ниже плеч. Чёлка прямая, короткая, едва касалась бровей. Когда она наклонялась над книгой, чёлка падала ей на глаза, и она машинально отбрасывала её назад – быстрым движением головы, почти не задумываясь. На носу и щеках россыпь веснушек – мелких, светло-коричневых, особенно заметных в солнечном свете. Глаза серо-голубые, светлые, с тёмным ободком вокруг радужки. Когда она читала, глаза становились чуть прищуренными, сосредоточенными. Она двигалась медленно между полками, проводила пальцами по корешкам – лёгкое, почти нежное прикосновение. Вытаскивала книгу, рассматривала обложку, гладила её ладонью. Открывала на случайной странице, читала несколько строк. Губы шевелились беззвучно. Если что-то нравилось, она улыбалась – мягко, едва заметно, уголками губ, и веснушки на щеках сдвигались чуть выше. Потом закрывала книгу, прижимала к груди на мгновение – будто обнимала – и ставила обратно или откладывала в стопку. – Вы читали Сент-Экзюпери? – спросила она, не поднимая глаз от книги. – «Маленького принца»? – вспомнил я её книгу, которую она вчера читала лёжа на гамаке – Не только. У него есть «Планета людей». «Ночной полёт». – Она подняла голову, посмотрела на меня. – Он был лётчиком. Писал о небе. О том, как с высоты всё кажется другим. Как мелочи исчезают, и остаётся только важное. – И что остаётся? – То, ради чего стоит возвращаться на землю. Она вернулась к полке, взяла другую книгу. – А вы что любите читать? – спросила она. – Учебники в основном. – Учебники, – она повторила. – Это не чтение. Это работа. – В чём разница? – Чтение – это когда ты выбираешь. Потому что хочешь. Потому что тебе интересно. Потому что эта книга говорит с тобой. – Она открыла книгу, показала мне страницу. – Вот смотрите. «Счастье – это когда тебя понимают». Это из «Доживём до понедельника». Вы читали? – Нет. – А зря, – она улыбнулась. – Там про учителя. Про то, как сложно быть честным. С собой. С другими. Когда все ждут, что ты будешь определённым. – А вы честны? Она задумалась. – Стараюсь. Не всегда получается. Иногда проще сказать то, что от тебя ждут. – Она посмотрела на меня. – А вы? Я не ответил сразу. – Не знаю. – Тогда, наверное, вы ещё ищете ответ, – она сказала мягко, без осуждения. Она продолжила искать. Брала книги одну за другой. Рассматривала обложки, нюхала страницы – подносила книгу к носу, закрывала глаза, вдыхала. – Вы правда нюхаете книги? – не удержался я. – Конечно, – она открыла глаза, посмотрела на меня удивлённо. – Разве вы не нюхаете? У каждой книги свой запах. Она протянула мне толстый том. – Вот, понюхайте. Я взял книгу, неуверенно поднёс к носу. Пахло пылью и чем-то сладковатым. – Ванилью, – сказала она. – Эта книга пахнет ванилью. А эта, – она взяла другую, – дымом. Может, кто-то читал её у камина. Или просто хранил в доме, где топили печь. Она положила книги в стопку, которую держала, и пошла к прилавку. Остановилась у витрины с закладками. – Ой, смотрите, – она взяла одну. – Ван Гог. «Звёздная ночь». Закладка была яркая – синее небо, жёлтые звёзды, кипарис. – Красиво, – сказал я. – Я обожаю Ван Гога, – она повернула закладку в руках, разглядывая. – Знаете, что мне в нём нравится больше всего? – Что? – Он видел мир таким, каким хотел его видеть. Не таким, каким он был. А таким, каким мог быть. Ярче. Живее. – Она посмотрела на меня. – Это ведь тоже честность. Не врать миру, что он серый, если ты видишь в нём цвет. Она расплатилась за книги и закладку, и мы вышли. К вечеру, когда солнце начало клониться к холмам, мы заглянули к ней домой. Она оставила книги и вышла с плетёной корзиной, я сразу же перехватил корзину из её рук. – Дайте помогу. Мы поднялись на пригорок за виноградниками – тот, с которого открывался вид на весь городок и на закат. Наверху она расстелила плед – старенький, выцветший – и начала выкладывать содержимое корзинки: половину багета, оставшуюся с утра, завёрнутый в бумагу кусок сыра, потом ещё один, потом третий – все разные, один твёрдый и жёлтый, другой мягкий, с белой корочкой, третий с прожилками плесени. Следом за ними — небольшая корзиночка с клубникой, мелкой, некоторая ещё немного зеленоватая у чашелистиков. – Это же самое начало сезона, - заметил я, беря ягоду. – Она ещё кислая, наверное. – Первая клубника всегда немного кислая, — согласилась Аврора. — Но в этом её прелесть. Через месяц она станет слишком сладкой, приторной. Она достала из корзинки маленькую бутылочку с мутноватой жидкостью – домашний сок, судя по этикетке, написанной от руки. – Бабушкин. Из прошлогодних яблок. Мы разложили всё на пледе. Никакого столика, никакой скатерти, разложенной аккуратными углами. Просто хлеб, сыр, немного кислой клубники и тёплый вечерний свет. Солнце садилось за холмы, небо становилось сначала золотым, потом розовым. Городок внизу казался игрушечным – черепичные крыши, колокольня, петляющая река. Мы молчали. Не потому, что не было слов. Просто не было в них нужды. – Знаете, – сказала она тихо, глядя на закат, – вы сегодня впервые улыбнулись не из вежливости. Я повернулся к ней. – Что? – В пекарне. Когда я сказала про хлеб, который поёт. Вы улыбнулись. Не так, как обычно – вежливо, из приличия. А по-настоящему. – Она посмотрела на меня. – Я это заметила. Мы молчали. Почему то рядом с ней я часто не знал что ответить – Вам не скучно здесь? – спросила она вдруг. – Я имею в виду, после Парижа. Здесь ведь ничего не происходит. – Не скучно, – ответил я честно. – Правда? – она повернулась ко мне. – Я боялась, что вы привыкли к... ну, знаете. К жизни. К событиям. Здесь всё так медленно. – Может, медленно – это хорошо, – сказал я. Она улыбнулась. – Может быть. Она снова отвернулась к закату, будто ничего особенного не сказала. Но я сидел и чувствовал, как что-то внутри меня сдвинулось – совсем немного, едва заметно. Как будто кто-то тронул дверь, которую я много лет держал закрытой, и она чуть приоткрылась. Просто щёлочка. Но воздух уже начал проходить.