Вторник 2 июня 1998 год.

Я проснулся позже обычного – солнце уже стояло высоко, а в доме было непривычно тихо. После вчерашнего дня на площади тело будто отказывалось подниматься раньше десяти. Бабушка была в саду – я слышал через открытое окно, как звякает лейка о край грядки. Спустился вниз, позавтракал один, в тишине, слушая, как где-то тикают старые часы в коридоре. После завтрака взял книгу, которую привёз с собой из Парижа – начал читать её ещё в поезде, но так и не одолел до конца. Устроился в кресле, раскрыл на закладке. Не шло. Я перечитал один и тот же абзац три раза, прежде чем понял, что глаза скользят по строчкам, а смысл проходит мимо. Отложил книгу, посмотрел в окно. Сад, солнце, бабушка, склонившаяся над розами. Часы на стене будто нарочно шли медленнее обычного. В Париже мне никогда не было скучно. Всегда находилось дело – то встреча, то поручение, то просто город сам затягивал в свой ритм, и день заканчивался раньше, чем успевал начаться. А здесь время растягивалось, как тесто, и я не знал, куда его девать. Решил быть продуктивным. Снова взялся за книгу – не пошло. Отложил, вышел в сад, немного помог бабушке – подвязал пару кустов, полил цветы вдоль дорожки, отнёс лейку обратно к сараю. Но всё это казалось каким-то вязким, будто я делал не то, что хотел, а то, что подвернулось под руку, лишь бы не признаваться себе, чего хочется на самом деле. А хотелось – позвать Аврору погулять. Я сказал себе, что это глупо. Мы провели вчера весь день вместе, и было бы странно снова напрашиваться. Вернулся в дом, снова сел за книгу. Прошёл час. Ощущение пустоты никуда не делось. И тут я снова поймал себя на мысли: «Вчера в это время мы уже работали на площади». А следом, будто сама собой: «Интересно, чем она сейчас занимается?» Я не признавался себе, что хочу её увидеть. Убедил себя, что просто прогуляюсь. Вышел за калитку и, сам не заметив, как, оказался у её дома. Аврора как раз выходила из дверей, когда я подошёл. Увидела меня и улыбнулась. – Эммануэль? Что-то случилось? Я растерялся. Настоящую причину сказать не смог – язык будто одеревенел. – Я... хотел спросить... – я запнулся, лихорадочно соображая. – Можно одолжить у тебя помидор? Бабушке для готовки не хватает. Она удивилась, но улыбнулась ещё шире. – Конечно, подожди секунду. Она зашла домой. Вернулась с помидором. Протянула мне его. Потом посмотрела на меня ещё секунду. — Если бабушке понадобится ещё что-нибудь... заходите. И не спрашивая больше ни о чём, ушла – куда-то по своим делам, а я не решился уточнить, куда. Я шёл обратно с этим нелепым помидором в руке и по дороге думал: пришёл-то я вовсе не за ним. Мысль немного смутила. Настолько, что до самого дома я старался не думать о том, как глупо, наверное, выглядел со стороны. Дома я долго стоял перед бабушкиным книжным шкафом, разглядывая корешки. Искал что-то конкретное, хотя сам не сразу это признал. «Маленький принц». Я вдруг вспомнил Аврору – она лежала в гамаке под яблоней с этой книгой в руках... говорила о ней так, будто это было что-то большее, чем детская сказка, что-то, что взрослые обычно пропускают мимо, торопясь к следующей странице жизни. Я нашёл её на нижней полке, между потрёпанным атласом и сборником стихов. Тонкая, с мягкой обложкой, пожелтевшими страницами. «Посмотрим, что она в нём нашла», – подумал я, устраиваясь в кресле у окна. Первый рисунок – удав, проглотивший слона. Взрослые видят в нём только шляпу. Я усмехнулся про себя – и тут же поймал себя на том, что и сам, глядя на картинку, машинально увидел шляпу. Пришлось напрячься, чтобы разглядеть слона внутри. Я читал дальше, и вдруг, без всякой связи с текстом, в голову начали приходить обрывки – хлеб, который, по её словам, «поёт», когда его едят свежим. Запах книг в том книжном магазине. Кот Огюст, вечно спящий на подоконнике. Черепашка из тира, на которую она вчера так долго смотрела. Я отложил книгу на колени, посмотрел в окно, за которым уже клонилось к вечеру солнце. Дело было не в сюжете. Дело было в том, что я вдруг увидел себя – не мальчиком, который различает слона в удаве, а тем самым взрослым, который смотрит на рисунок и видит только шляпу. Который сегодня стоял перед дверью Авроры, видел её собранную, куда-то спешащую, и вместо того, чтобы сказать простую вещь – «я хотел погулять с тобой», – придумал что-то про помидор, лишь бы не показаться тем, кем являюсь. Взрослые, думал я, действительно перестают видеть очевидное. Не потому что слепы, а потому что разучились смотреть прямо. И тем не менее впервые за долгое время мне хотелось дочитать книгу не потому, что её нужно было прочитать. А потому, что мне хотелось понять человека, который однажды сказал, что хлеб умеет петь.