Суббота 6 июня 1998 год.

Проснулся рано, но не вставал ещё минут двадцать – просто лежал, глядя в потолок, думая о вчерашнем вечере. Интересно, как она сегодня. Мышцы, наверное, всё ещё болят. Может, стоит зайти проведать, принести что-нибудь ещё. Сама мысль о том, чтобы просто пойти проведать кого-то, без особого повода, без предлога, всё ещё казалась немного непривычной. Но уже не такой чужой, как неделю назад. Спустился вниз. Бабушка уже накрывала на стол – омлет, хлеб, джем. – Доброе утро, – она посмотрела на меня внимательно. – Как Аврора? – Не знаю ещё. Собираюсь зайти после завтрака. – Передай ей ещё варенья, если понравился вчерашний пирог. Я кивнул, сел за стол, начал есть. И тут зазвонил телефон. Бабушка сняла трубку на кухне, потом протянула её мне через дверной проём, прикрыв микрофон рукой. – Твои родители. Я взял трубку, почувствовав, как что-то в груди слегка сжалось – не страх, не совсем, но что-то похожее. – Алло? – Эммануэль! – голос отца, бодрый, деловой, как всегда. – Наконец-то застали тебя. Как отдыхаешь? – Хорошо. Гуляю, отдыхаю. – Это хорошо, это хорошо, – он говорил быстро, будто уже думал о следующем деле. – Слушай, мы созванивались с профессором Бертье. Он сказал, что стажировка в банке начнётся третьего июля, чуть раньше, чем планировали. Так что тебе нужно будет приехать пораньше, подготовить документы. – Хорошо. – И ещё, – в трубке зашуршало, будто он листал какие-то бумаги, – мама хочет с тобой поговорить. Голос матери – мягче, но с той же деловитостью: – Дорогой, как ты там? Не забывай про солнцезащитный крем, на юге сгораешь быстро. – Не забываю. – И книги свои взял? Учебники? Не хочу, чтобы ты растерял форму перед стажировкой. Три недели – это долго. – Взял, мама. – Хорошо. Мы тобой гордимся, знаешь? – она сказала это тепло, искренне. – Стажировка в таком банке – это огромная возможность. Не у всех студентов есть такой шанс. – Знаю. – Отдыхай, но не расслабляйся слишком. Помни, ради чего всё это. Мы поговорили ещё немного – про бабушку, про погоду, про какие-то бытовые мелочи. Потом попрощались. Я положил трубку и стоял ещё несколько секунд, глядя на неё. Они любят меня. Я знаю это точно. Звонят, беспокоятся, интересуются. Мама помнит про солнцезащитный крем. Отец радуется за меня из-за стажировки. Но в каждом их слове был какой-то отпечаток ожидания. Не приказ – просьба, мягкая, заботливая, но настойчивая. Не забывай учебники. Не расслабляйся. Помни, ради чего. Как будто я – проект. Хорошо спланированный, дорого профинансированный проект, который должен принести результат. Я вспомнил, как несколько лет назад пытался сказать им, что хочу поступать на литературный факультет. Что хочу писать, может быть, преподавать. Отец тогда даже не рассердился – просто мягко, терпеливо объяснил, что это несерьёзно. Что писатели не зарабатывают. Что учителя получают мало. Что я умный, способный, у меня есть все шансы на настоящий успех, зачем разбрасываться этим на непрактичные мечты. Мама добавила, что поддержит любое моё решение, но посмотрела на меня так, что я сразу понял: это неправда. Или правда, но только в теории. Я не спорил. Сдал экзамены. Поступил на экономический. Иногда мне кажется, что я даже не помню, когда перестал спорить. Вернулся к столу, доел остывший омлет. Решил всё-таки навестить Аврору позже, а сначала заняться делами – достал учебники, разложил их на веранде, попытался читать. Не получалось. Я смотрел в текст – что-то про макроэкономические модели, графики спроса и предложения – и не понимал ни слова. Не потому что было сложно. А потому что мне было совершенно, абсолютно всё равно. Я вчитывался в один и тот же абзац раз пять, потом откладывал учебник, брал конспекты, пытался повторить формулы. Голова была пустой. Не хочу. Мысль пришла внезапно, отчётливо, и меня даже слегка передёрнуло от её прямоты. Не хочу заниматься. Не хочу читать про модели спроса. Не хочу думать про стажировку в банке. Но что тогда я хочу? Я не знал ответа. Или, точнее, боялся его знать. Я закрыл учебник, отложил в сторону. Вся моя жизнь была построена на «надо». Надо было учиться хорошо. Надо было поступить на экономический. Надо готовиться к стажировке. Надо быть благодарным за возможности, которые мне дают. И я делал всё это. Аккуратно, ответственно, без единого срыва. Но нигде, ни в одной из этих вещей, я не чувствовал того, что чувствовал последние несколько дней. Не чувствовал того, что почувствовал вчера, когда рассмеялся так, что перехватило дыхание. Или позавчера, играя в бадминтон и промахиваясь снова и снова. Или на пикнике, плавая в холодной реке, забыв на время, что где-то там, в Париже, меня ждёт расписание. Я сидел на веранде, глядя на виноградники, и вдруг понял, что не могу вспомнить, когда в последний раз мне было по-настоящему, безусловно хорошо – без всякой связи с тем, правильно это или нет, полезно это или нет, одобрят это родители или нет. Может быть, только здесь. Только в последние дни. Странно, что для этого понадобилось уехать так далеко от дома. Хотя, может быть, это и есть дом. Настоящий, не тот, что в Париже. Я подумал о Монополии вчера вечером. О том, как легко мне было шутить, как естественно это получалось – без всякого усилия, без попытки соответствовать чьим-то ожиданиям. Аврора не ждала от меня ничего особенного. Не ждала успеха, перспективности, правильных ответов. Она просто хотела, чтобы я был рядом. И смеялся вместе с ней. Когда в последний раз кто-то хотел от меня именно этого? Я встал, отложил учебники в сторону – решил, что позанимаюсь вечером, если получится, – и пошёл переодеваться. Проведать Аврору казалось сейчас гораздо более важным делом, чем макроэкономические модели. На кухне бабушка как раз доставала противень из духовки – пирожки, золотистые, с хрустящей корочкой. – С картошкой, – сказала она, увидев, что я спустился уже одетый для выхода. – Как раз для Авроры. Лёгкое, не тяжёлое для желудка. – Откуда ты знаешь, что я к ней иду? – Эммануэль, – она посмотрела на меня с выражением, которое не требовало объяснений, – ты сегодня уже дважды спросил меня, есть ли у нас что-то съестное для соседей. Я не стал спорить. Она завернула ещё тёплые пирожки в салфетку, сложила в корзинку, и я отправился. Дверь открылась быстрее, чем вчера – хотя всё так же осторожно, будто каждое движение требовало предварительного расчёта. – Привет, – Аврора посмотрела на меня, потом на корзинку в моих руках. – Опять с едой? – Бабушка испекла пирожки. С картошкой. – Вы меня откармливаете, – она посторонилась, пропуская меня внутрь. – Скоро я не смогу выйти в дверь. – Как ты сегодня? – Лучше, – она вздохнула, но уже без вчерашнего трагизма. – Вернее, тело болит меньше. А вот кожа... Она обернулась, чуть приподняв воротник платья, показывая плечо. Ожог уже не был таким ярко-красным, как вчера, но кожа местами начала шелушиться, тонкими белёсыми чешуйками. – Она облазит, – Аврора скривилась. – И чешется просто невыносимо. Хочется содрать всё до костей. – Не советую, – заметил я. – Знаю, знаю, – она осторожно почесала плечо через ткань, потом одёрнула руку. – Бабушка меня отругала, когда застала за этим занятием сегодня утром. Мы прошли в гостиную. Аврора двигалась уже увереннее, чем вчера, хотя всё ещё осторожно, стараясь не делать резких движений плечами. – Мышцы тоже не совсем прошли? – спросил я, ставя корзинку на стол. – Уже не так критично, – она села на диван, на этот раз без вчерашнего цирка с позами. – Могу сама сесть, встать. Это уже прогресс. Но вот руки поднимать всё ещё не очень приятно. Она развернула салфетку в корзинке, заглянула внутрь. – Ох, они ещё тёплые. – Только что из духовки. Она взяла один пирожок, откусила осторожно, зажмурилась от удовольствия. – Передай мадам Монклер, что она святая женщина. – Передам. Она жевала медленно, наслаждаясь каждым кусочком, и я вдруг заметил, что просто наблюдаю за ней – за тем, как она ест, как хмурит брови, когда что-то не так, как её волосы, всё ещё немного растрёпанные, падают на лицо. – Что смотришь? – она поймала мой взгляд. – Ничего. Просто рад, что тебе лучше. Она улыбнулась – не той драматичной улыбкой, что вчера, а тихой, спокойной. – Спасибо, что зашёл. Правда. – Не за что. Она снова почесала плечо, поморщившись. – Знаешь, что самое обидное? Я так ждала это лето. Хотела купаться каждый день, загорать, гулять допоздна. А в итоге первую неделю провожу, как древняя старуха, охающая на каждом шагу. – Зато ты выяснила важную вещь о себе. – Какую? – Что нельзя нырять в холодную реку без разминки и забывать про крем от солнца. Она фыркнула, потом рассмеялась, тут же поморщившись от смеха – видимо, даже это движение отзывалось где-то в мышцах. – Ай. Даже смеяться больно. – Прости. – Не прощу, – она повторила вчерашнюю фразу, но уже с явной улыбкой. – Хотя пирожки немного смягчают моё сердце. Мы посидели ещё немного. Она рассказывала, как бабушка весь день носится вокруг неё с какими-то травяными компрессами, которые, по её словам, «пахнут болотом, но, кажется, помогают». Я слушал, иногда вставлял слово, но в основном просто был рядом. Странно, но сидеть вот так, ничего особенного не делая, оказалось приятнее, чем всё то, чем я пытался занять себя утром. – Знаешь, – сказала она в какой-то момент, доедая второй пирожок, – ты сегодня какой-то другой. – В смысле? – Не знаю. Спокойнее, что ли. Или задумчивее. Что-то случилось? Я задумался, стоит ли рассказывать. – Родители звонили утром. – А, – она кивнула понимающе, хотя явно не поняла всей глубины. – И как? – Нормально, – сказал я. – Как обычно. Она посмотрела на меня внимательнее, будто почувствовала, что за этим «нормально» скрывается что-то ещё, но не стала настаивать. Просто спросила: – Останешься ещё немного? Я обещаю не заставлять тебя играть в Монополию. Хотя бы сегодня. Я улыбнулся. – Останусь.