Глава 4: Нечаянный свидетель

Серебристое зелье Снейпа было лучше. Оно не давало того мерзкого спокойствия, но и не оставляло после себя ватности и головной боли. Оно просто... притупляло остроту. Делало боль фоновым шумом, с которым можно было существовать. Драко превратился в мастер по дозировкам: три капли утром, чтобы дожить до обеда, две после зельеварения, чтобы подавить свежий приступ, четыре на ночь чтобы уснуть, не чувствуя, как цветы прорастают у него в лёгких. Он стал тенью. Призраком, который скользит по краям коридоров, всегда в тени высоких арок или за спинами других учеников. Он перестал есть в Большом зале, выпрашивая у эльфов-домовиков еду в покои Слизерина. Он избегал даже своих «друзей». Их вопросы, их взгляды всё это было подобно солнечному свету, от которого его тайна могла зацвести на всеобщем обозрении. Единственным местом, где он чувствовал мимолётное подобие покоя, была астрономическая башня по ночам. Холодный ветер выдувал из головы дурные мысли, а звёзды были безразличны и далеки. Там, глядя в чёрное небо, он иногда позволял себе думать о ней. Не с надеждой, а с отстранённым, почти научным интересом. Что в ней было такого? Упрямство? Ум? Эта раздражающая, непобедимая правота? Он так и не нашёл ответа. Только чувствовал тупой укол в груди при каждой случайной встрече. Однажды вечером, когда туман с озера окутал замок особенно густо, Драко поднялся на башню. Он не взял зелья с собой хотел проверить, сколько он может продержаться без него. Ошибка. Ветер был сильнее обычного, он рвал на себе мантию и забирался под одежду ледяными пальцами. Драко прислонился к холодному камню парапета, чувствуя, как знакомое давление нарастает где-то под рёбрами. Он зажмурился, пытаясь дышать медленно и поверхностно, как учил себя. Не сейчас. Только не сейчас. И тогда он услышал шаги. Быстрые, лёгкие. Кто- то поднимался по винтовой лестнице. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Он метнулся взглядом спрятаться было некуда. Он мог только притвориться, что просто любуется видом, и надеяться, что это кто-то нейтральный, кто быстро уйдёт. На площадку вышла Гермиона Грейнджер. Она была одна, в накинутой на плечи мантии, с книгой в руках. Увидев его, она резко остановилась, выражение лёгкого удивления сменилось настороженностью. —Малфой,— произнесла она ровным голосом, без обычной для неё в его присутствии неприязни. Скорее с холодным любопытством.— Что ты здесь делаешь? —То же, что и ты, наверное, — хрипло ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.— Дышу воздухом. Или ты запатентовала и башню тоже? Она не отреагировала на колкость, лишь внимательно посмотрела на него. И этот взгляд—пристальный, аналитический—пронзил его насквозь. Он почувствовал, как под ним начинает колебаться пол. —Ты выглядишь ужасно, сказала она вдруг,отбросив всякую осторожность. Её тон был не злорадным, а... констатирующим. Клиническим. —Ты бледен как полотно. Ты похудел. —Спасибо за комплимент, Грейнджер,— прошипел он, отворачиваясь к парапету.—Теперь, если ты закончила... Но тело его решило иначе. Спазм, спровоцированный холодом, волнением и её присутствием, вырвался наружу с такой силой, что у него подкосились ноги. Он схватился за каменную кладку, чтобы не упасть, и закашлялся — глубоко, раздирающе, без возможности сдержаться. Это был не тихий приступ, который можно скрыть платком. Это был надрывный, влажный кашель, от которого сотрясалось всё тело. В глазах потемнело. Он чувствовал, как на глазах у неё из него выходит не просто цветок, а целая веточка чего-то колючего и тёмного, что падает к его ногам на каменный пол. Когда наконец он смог вдохнуть, в груди горело огнём. Он стоял, согнувшись, дрожа, не в силах поднять голову и встретиться с её взглядом. Унижение было полным, абсолютным. Наступила тишина, нарушаемая только свистом ветра и его собственным хриплым дыханием. Потом он услышал её шаги. Она подошла ближе. Не для того, чтобы помочь, а чтобы рассмотреть. —Что это? — её голос прозвучал приглушённо. Он рискнул взглянуть. Она смотрела не на него, а на тот уродливый цветок у его ног. Её брови были сдвинуты, на лице читалось не отвращение, а напряжённая работа мысли. —Это… похоже на остролист, но... И тут её глаза встретились с его. В них мелькнуло понимание. Столь быстрое и пугающее, что у Драко похолодела кровь. Она знает. Она читала об этом. Конечно, читала. Она читала всё. —Малфой... — она начала, и в её голосе впервые прозвучала нерешительность, даже что-то похожее на испуг. Не за себя. За него. Это было последней каплей. — Не подходи! — его голос сорвался на криплый шёпот, полный такой первобытной ярости и страха, что она инстинктивно отпрянула. — He смотри на меня! Не смей... Не смей даже думать! Он выпрямился, собрав последние крохи сил и остатки гордости. Его лицо исказила гримаса боли и ненависти к ней, к себе, к миру. — Если ты скажешь кому-нибудь... Если хотя бы слово... —он не закончил. Угрозы звучали пусто. Он был слишком слаб, чтобы быть по-настоящему опасным. Он оттолкнулся от парапета и, пошатываясь, почти бегом бросился к лестнице, оставив её одну на ветру с цветком-доказательством и с знанием, которое, как он теперь был уверен, убьёт его вернее любой болезни. Он не видел, как она медленно подняла тот остролист, разглядывая его с лицом, на котором боролись отвращение, жалость и ужасающая догадка.