Глава 2.

      Внутренний двор Синего Дворца встретил его тишиной и солнцем. Здесь, за высокими стенами, городской шум затихал, оставаясь где-то там, внизу, и только крики чаек напоминали, что море совсем рядом. Сайлас прошел через арку, мимо стражников, кивнувших ему с легким поклоном – его здесь знали, – и оказался в просторном дворе, вымощенном светлым камнем. В центре бил фонтан, журчание воды смешивалось с шелестом листьев в небольших деревьях, посаженных вдоль стен. Король любил порядок и красоту, и даже в этом суровом, северном городе его дворец напоминал о более теплых краях, об Империи, частью которой Скайрим все еще был.       Сайлас присел на каменную скамью у стены. Солнце грело лицо, ветер с моря едва ощутимо шевелил волосы, и на мгновение он позволил себе закрыть глаза, просто чувствуя этот момент покоя.       – Господин Кельн, и все же…       Он открыл глаза. Кажется, советник на момент забыл, что вместе с ним по внутреннему двору проследовал его юный спутник. И впрямь, перед ним стоял мальчик – светловолосый, с серьезным лицом и в одежде, которая говорила о происхождении лучше любых слов, несмотря на эту юношескую беззаботность в лице.       Торуг, сын короля. Принц, если угодно.       Ему было около двенадцати, но держался он с достоинством, не по годам взрослым, хотя в глазах еще мелькало детское любопытство, которое он старательно прятал за учтивой улыбкой. Имперец обнаружил вдруг, что и впрямь забыл, как они встретились у входа во внутренний двор Синего Дворца, и Торуг суетливо проследовал далее за ним, что-то спрашивая на ходу.       – Ваше высочество, – Сайлас привстал, склоняя голову. – Прошу меня простить, я с самого утра в каких-то туманных размышлениях. Я едва не забыл, что вы тут.       – Я понимаю, простите, – Торуг махнул рукой, садясь рядом на скамью. – Кажется, вы к отцу направляетесь? Но отец еще не готов, он разговаривает… с командиром Руфием и ярлом Игмундом. Сегодня у него крайне много гостей.       Торуг был славным мальчишкой. Насколько это ему позволяла еще не покинувшая его детскость и невозмутимость, легкость и честность. Внешне он даже напоминал своего отца, но Сайласу всегда казалось, что юный Торуг только с годами обретет свою нордскую жесткость в чертах лица. Сейчас же это был хрупкий, временами робкий и осторожный ребенок, отличающийся от городских детей только манерами, которые в нем годами вытачивали придворные учителя по наказанию Истлода.       Сидя рядом, юный принц мотылял ногами, глядя на зеленую траву, то и дело задирая свое лицо к небу и солнцу над ним. Складывалось ощущение, что Торуг нежился под его теплыми лучами, но что-то в его лице выдавало то детское нетерпение, которое тяготит детей, жаждавших задать какой-то вопрос.       – Я увидел вас еще издалека, когда вышел погулять во двор, и вдруг решил спросить... – он замялся, покосившись на Сайласа, и вдруг выпалил. – Вы правда воевали при Красном кольце?       – Правда, - как-то легко и почти беззаботно ответил Сайлас.       Взгляд Кельна тотчас же был устремлен к Торугу, который не ожидал, видимо, что взрослый собеседник будет так честен и скор в ответе на, казалось бы, провокационный и неуместный вопрос. Потому, мальчик даже замешкался, пытаясь продолжить линию выстроенных вопросов заранее. Получалось это у него с забавным усилием и непреодолимой сложностью, как случается у совсем малых детей с потерей самообладания над речью.       – И-и… э-э… ну, вам было страшно? – тряхнув волосами, спросил тот.       Вопрос был прямым, детским, и Сайлас не стал искать красивых слов.       – Да, ваше высочество. Было, - кивнул Кельн, прикрыв глаза. – Позвольте спрошу: с чего вас вдруг взволновала эта тема?       Торуг помолчал, обдумывая ответ. Встречный вопрос явно смутил мальчика.       – Ну-у-у… - Торуг почесал затылок. – Я случайно услышал, как отец обсуждал с Руфием времена войны. Мне стало очень интересно, но… Я боюсь спрашивать у отца боялся ли он, был ли он там. Но я подумал вдруг, что, если бы я был на войне, мне бы не было страшно! А потом понял, что это… это все глупости. Всем страшно, даже самым храбрым.       – Ваш отец говорит, что храбрость – это когда страшно, но ты все равно делаешь то, что нужно, - серьезно вдруг сказал Сайлас. – Но вы правы. Даже великие воины, держа меч в руке, страшатся исхода сражения. Хотя, я бы порекомендовал вас меньше о таком думать.       – Отец много чего говорит, – Торуг вздохнул с такой взрослой усталостью, что Сайлас едва сдержал улыбку. – Он говорит, что главное – чтобы войны не было. Чтобы я вырос в мире. Это правда? Вы так думаете?       Сайлас посмотрел на мальчика. В его возрасте Сайлас гонял по улицам Кватча с мальчишками и мечтал стать легионером, потому что форма была красивая, а меч – тяжелый и блестящий. Да и девчонки бы с ума сошли от восторга, увидь они его в таком облачении. Он еще не знал тогда, что такое война и что придется со временем надеть форму солдата, перестать считать смерти и начать считать дни, которые проходят в мире. Этот мальчик тоже не знал войны. И хорошо, если не узнает никогда.       – Думаю, – сказал Сайлас. – Что ваш отец прав. Мир – это лучшее, что можно оставить детям. Торуг улыбнулся, и в улыбке его на мгновение проступило что-то совсем детское, беззащитное.       – А у вас есть дети, господин Кельн? – улыбаясь и щурясь от солнца, спросил мальчик, поднимая взгляд на собеседника.       – Еще бы, ваше величество, - усмехнулся Сайлас, чуть разведя руками и мечтательно обращая взгляд на шпили дворца. – Дочь. Вы с ней достаточно похожи. Но она помладше вас.       – Это здорово! – с каким-то восторгом вдруг сказал Торуг. – А где она? Почему вы не привезли ее в Солитьюд?       – Так было нужно, - нехотя отмахнулся Кельн, будто бы осекаясь или желая осечь вопросы своего юного собеседника. – Временами детям лучше жить там, где они выросли. Сейчас она живет в Сиродиле со своей матерью, и это лучшее, что можно дать этой светлой девочке.       Торуг, будто бы ощутив, что завел разговор своими вопросами не туда, убавил свой задорный тон, сменив его на свою нарочитую неловкую серьезность, которой его то и дело обучали наставники.       – Как ее зовут?       – Ариния, - тихо сказал Сайлас. – Ариния Кельн. Лучшее, что случалось с моей жизнью, ваше величество. Само собой, после ее матери.       Чтобы как-то разбавить обстановку и разогнать очередные неудачные мысли, имперец усмехнулся, вытянул руки над головой и потянулся, наиграно зевнув. Свой эффект это возымело, и Торуг вновь замотылял ногами, беззаботно улыбнувшись.       – Красивое имя! Я уверен, она похожа на вас, - вдруг, Торуг спрыгнул со скамьи, оттряхивая свои одежды. – Мне пора, господин Кельн. Спасибо вам, что поболтали со мной. Приходите во дворец почаще. Буду рад!       – Взаимно, ваше высочество, - кивнул Сайлас. – До скорого!       Торуг убежал, ловко перепрыгивая через ступеньки, ведущие к дворцовым дверям. Судя по всему, время шло к тому, что даже сына Истлода ждали неотложные дела с наставниками и учителями.  Мужчина проводил его взглядом, и поднялся со скамьи следом. Пора было идти внутрь.

***

      Зал Синего Дворца был прохладен и величествен. Высокие своды, уходящие вверх, мозаичный пол, а тут и там по стенам первого этажа, в широких коридорах стояли статуи древних героев, чьи имена помнили отнюдь не только скальды да летописцы. Свет проникал сквозь узкие окна, окрашивая камень в теплые, золотистые тона, и падал на полированный пол длинными полосами, в которых танцевали пылинки. Сайлас медленно пошел вдоль стен, разглядывая знакомые лица каменных изваяний. Он бывал здесь десятки раз, но каждый раз находил что-то новое – деталь, на которую раньше не обращал внимания, трещину, скрытую в складках каменного плаща, улыбку, высеченную тысячу лет назад и сохранившуюся до наших дней.       Удивительно, что в этот час этаж был пуст и безлюден. Видимо, слуги были заняты подготовкой дворца к чему-то важному, в то время как гости короля были у него на приеме.       У большого полотна, висевшего между двумя колоннами, Кельн  остановился. Картина изображала битву Красного кольца – ту самую, что изменила жизнь Империи Мидов и Скайрима в частности. Художник, писавший ее уже после войны, явно никогда не видел настоящего сражения. Все было слишком чисто, слишком красиво: легионеры в сияющих доспехах, эльфы в изумрудных мантиях, знамена, развевающиеся на ветру, и в центре – смертельная схватка, где добро, как водится, побеждало зло, а герои умирали с красивыми лицами, не крича и не захлебываясь кровью. Сайлас смотрел на эту картину и не узнавал войны, которую сам помнил.       Там на самом деле не было красоты в эти дни.       Была грязь, боль, страх, вонь паленой плоти и крики раненых, которых никто не мог вытащить из-под обстрела лучников и магов. Там был он, двадцатидвухлетний центурион, прижавшийся к земле, когда над головой свистели стрелы, и легат, которого он заслонил собой, или же…       – Любопытная вещь, эти картины, – раздался рядом спокойный, чуть насмешливый голос. – Всегда приукрашивают то, чего лучше бы не помнить.       Сайлас обернулся. Рядом стоял отец Аулин, жрец из Храма Богов, в своем обычном сером одеянии. Лицо у него было узкое, бледное, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с той смесью отрешенности и внимания, что свойственна людям, привыкшим исповедовать чужие грехи. Или общаться больше с божествами, нежели с людьми – как угодно.       – Отец Аулин, – Сайлас склонил голову. – Давно вас не видел при дворе.       – Дела, дела, – жрец перевел взгляд на картину. – Храм требует внимания. Прихожане – тем более. Не все могут забыть тот день, да, господин Кельн?       – А нужно забывать? – несколько смущенно отозвался Сайлас, нахмурившись внезапному вопросу.       – Нужно отпускать. Забыть нельзя, все же. Это было бы оскорблением тем всякой памяти. Но и носить в себе вечно – тоже неверно, – Аулин помолчал, разглядывая полотно, многозначительно вытянув вверх указательный палец правой руки. – Говорят, вы там были.       – Был, - кивнул Сайлас.  – Что с того?       – И как вам эта картина? – не обращая внимания на встречный вопрос, произнес священник.       Сайлас посмотрел на идеальные лица легионеров, на чистые доспехи, на знамена, реющие над полем боя, и ответил:       – Художник талантлив, но он не был солдатом.       Аулин тихо усмехнулся.       – Мудро сказано, – он положил руку на плечо Сайласа, легонько, почти невесомо. – Если когда-нибудь захотите поговорить о том, что помните... Храм открыт для всех. Даже для тех, кто не слишком верит в богов.       Сайлас кивнул, не обещая ничего, и жрец, отпустив его плечо, направился к выходу, оставив его одного перед картиной. Еще несколько мгновений он стоял, испытывая то ли возмущение от бестактности священника, то ли от преследовавших мыслей и знаков войны, которые с самого утра подстерегали Кельна на каждом шагу.       Тем временем, советник решил все же пройтись на первому этажу в ожидании своей очереди на аудиенцию к Истлоду. Наверху, у королевского кабинета, было тихо. Секретарь, молодой человек с озабоченным лицом, сидел за маленьким столиком подле лестницы, перебирая бумаги, и при виде Сайласа засуетился, вскочив со стула.       – Господин Кельн! Король еще не освободился, но просил вас подождать. Скоро, совсем скоро! – Он оглянулся на дверь на втором этаже, за которой даже отсюда слышались приглушенные голоса, и добавил шепотом: – Там ярл Игмунд из Предела. Уже полчаса кричит. Командир Руфий пытается успокоить его, но вы же знаете ярла...       О, Сайлас знал. Игмунд был человеком буйным и горяч своей кровью; из тех нордов, для которых слово «компромисс» звучало как оскорбление, а понятие «такт» было сродни тому, чтобы назвать его покойного отца «подстилкой эльфов». Но стоило отдать должное ему – Игмунд ненавидел талморцев с той искренней, всепоглощающей ненавистью, что не знает полутонов, и готов был спорить до хрипоты, даже если понимал, что спорить бесполезно. Идеальные качества для норда в послевоенные годы, как показалось бы всякому прочему норду.       Голоса за дверью вдруг стихли, и дверь отворилась.       Ярл Игмунд вышел первым – краснолицый, с выпученными от гнева глазами, сжимая в кулаке пергамент, который он то ли уже прочитал, то ли собирался разорвать на части.       – Нет, вы посмотрите! – воскликнул он, обращаясь к Сайласу, словно тот был виноват в его бедах. – Они засылают к нам своего «торгового представителя»! Торгового! Как будто мы не понимаем, что это значит!       – Игмунд, – за ним вышел командир Тит Руфий, человек лет сорока, явно старше Кельна, усталый, с сединой в темных волосах и вечно прищуренными глазами. – Не кипятись. Мы все обсудим.       – Обсудим?! – Ярл развернулся к нему, норовя едва ли не воткнуть пергамент и палец в грудь командира. – Чего тут обсуждать? Ты себя слышишь? Будь проклят каждый из этих остроухих с их затеями!       – Пока они не нарушают условий договора, мы ничего не можем сделать, – спокойно ответил Руфий.       – Договора! – Игмунд сплюнул на пол, вызвав неодобрительный вздох секретаря. – Этот договор – позор! Империя продала нас, а ты служишь тем, кто подписал нам всю эту чепуху! Руфий не изменился в лице, только глаза его сузились еще сильнее. – Я служу Империи, ярл. Как и вы, если помните.       Игмунд что-то буркнул сквозь зубы, бросил на Сайласа взгляд, полный ярости, и, не прощаясь, зашагал прочь, тяжело ступая по мозаичному полу. Руфий проводил его взглядом, покачал головой и перевел глаза на Сайласа.       – Не обращай внимания, - отмахнулся командир. – У нас будет время это обсудить.       – Талморцы просят нового представителя? - не без любопытства, выдаваемого в голосе, вдруг осведомился Сайлас.       – Просят. Или, точнее, ставят в известность. «Торговый представитель», конечно. Но мы-то знаем, что это значит, – Руфий потер переносицу, разминая усталые глаза. – Ох, не к добру все это...       – С чего бы это вдруг?       – А кто знает? – Тит пожал плечами. – Может, ничего и не случится. С талморцами никогда не угадаешь. Они улыбаются, кланяются, скалятся... – он не закончил, только махнул рукой. –Ладно. У меня дела. Король освободится – тебя позовут.       Руфий ушел, и Сайлас остался в коридоре один, если не считать секретаря, который уже снова уткнулся в свои бумаги. Времени до встречи оставалось всего ничего, и он решил не ждать в душном зале, а прогуляться по коридорам, пока не окликнут. Дворец был большим, и Сайлас знал здесь каждый закоулок – за семь лет службы он изучил все переходы, все лестницы, все комнаты, открытые для чужих глаз, и те, что были скрыты от посторонних. Он шел неспешно, глядя на портреты прежних королей, на гобелены, вышитые золотом и серебром, на доспехи, выставленные вдоль стен – реликвии давно минувших битв. Сайлас постоял еще мгновение, глядя в пустой коридор, потом покачал головой, усмехнувшись чему-то своему, и пошел обратно в общий зал.       Секретарь встретил его у двери. Как удачно.       – Проходите, господин Кельн. Король ждет.