Глава 3.

      Малый кабинет короля располагался на втором этаже, в восточном крыле, и был устроен так, чтобы ничто не отвлекало от дел. Стены, обитые темным деревом с тонкой резьбой – искусной работой эльфийских мастеров давно минувших дней, – тяжелые портьеры из темно-синего бархата на окнах, приглушавшие свет и превращавшие полуденное солнце в мягкое, почти вечернее сияние. Камин, в котором весело потрескивал огонь, хотя день стоял теплый. Истлод, как и многие норды, предпочитал тепло даже летом, утверждая, что холод высасывает силы из костей быстрее любого врага. Вдоль стен выстроились высокие стеллажи из мореного дуба, до отказа забитые книгами и свитками – здесь были и древние хроники Скайрима, и трактаты по военному делу, и толстые фолианты по генеалогии нордских домов, и даже несколько поэтических сборников, которые король никогда не признал бы в присутствии посторонних.       На массивном письменном столе из черного дерева, инкрустированном янтарем и серебром, царил образцовый порядок: развернутые карты северных границ придавлены по углам бронзовыми флажками, чернильница из горного хрусталя, несколько распечатанных писем, дожидающихся ответа, и тяжелая золотая печатка с гербом Солитьюда. В углу комнаты, на невысоком столике, стоял поднос с кувшином холодного морса и двумя кубками, никем не тронутыми.       И сам Истлод, сидящий в массивном кресле у камина, вытянув ноги к огню. На нем была простая одежда: мягкий шерстяной камзол темно-серого цвета, надетый поверх такой же простой рубашки, без короны, без знаков власти, без того тяжелого золотого ожерелья, что он надевал на официальные приемы. В этом кабинете, в кругу самых доверенных людей, он позволял себе быть просто человеком: уставшим, пожившим и спокойным.       Истлод был королем уже двадцать третий год, и годы эти отпечатались на его лице глубже, чем на лицах его сверстников. Пятьдесят три зимы не такой уж почтенный возраст для норда, но Великая Война оставила даже на нем свои следы. Густая, некогда рыжая, а теперь густо тронутая сединой борода была аккуратно подстрижена: король следил за собой, не позволяя себе превращаться в обросшего ветерана, какими кичились иные ярлы восточных пределов. Лицо его было широким, с высокими скулами и тяжелой челюстью; классическое нордское лицо, которое скульпторы любят ваять для памятников древним героям. Но в этом лице не было каменной неподвижности. Вокруг глаз лучились морщины, у рта залегли глубокие складки. Светлые, почти прозрачно-голубые глаза смотрели на мир с той спокойной, уверенной силой, которая не нуждается в доказательствах. Это были глаза человека, который привык взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его, и каждое решение, прежде чем привести его в исполнение. Глаза, видевшие и триумфы, и поражения, но ни разу не дрогнувшие. Когда Истлод смотрел на собеседника, возникало ощущение, что он видит не только лицо, но и мысли, и страхи, и тайные надежды, которые тот предпочел бы скрыть. И при этом в его взгляде не было ни осуждения, ни высокомерия, а только холодное, почти клиническое понимание человеческой природы.       Руки короля, лежащие на подлокотниках кресла, были крупными, с широкими ладонями и коротко остриженными ногтями. Это были руки человека, который в молодости держал не только скипетр, но и меч. На безымянном пальце правой руки блестело простое золотое кольцо – единственное украшение, которое Истлод носил постоянно, не снимая даже перед сном. Подарок покойной королевы, умершей при родах Торуга.       – Входи, Сайлас, входи, - сказал Истлод, не оборачиваясь. Голос его был низким, чуть хрипловатым. – Садись, не стой как на плацу.       Сайлас прикрыл за собой дверь кабинета, прошел вглубь комнаты и опустился в кресло напротив короля. Кожа кресла была старой, потертой, но удобной, так как король не любил обновлять мебель, считая, что вещи, как и люди, должны иметь историю. Некоторое время они сидели молча, слушая, как потрескивают дрова в камине. Истлод, казалось, был погружен в свои мысли, и Сайлас не торопил его. Тишина между ними была не неловкой, а той особенной, какая бывает между людьми, которые понимают друг друга без лишних слов.       – Как обстановка в городе? - наконец произнес король, по-прежнему глядя в огонь. В его голосе сквозило легкое, но вместе с тем искреннее любопытство. Он действительно хотел знать – не из праздного интереса, а потому что каждый клочок земли в его королевстве был частью его самого.       – Тихо и мирно, ваше величество, - с легкой улыбкой ответил Сайлас. – Народ может судачить о чем угодно, но общего настроения этого не омрачает. Рынки работают, дети бегают по улицам, в тавернах поют песни. Если не знать, что творится за пределами города, можно подумать, что мы живем в золотой век.       – И это славно, – хмыкнул король. - Тогда, перейдем сразу к делу. Ты же не думал, что я позвал тебя только для того, чтобы расспрашивать о погоде и людях снаружи дворца?       – Не думал, ваше величество, - спокойно ответил Сайлас, укладывая руки на подлокотники. – У меня есть подозрения, о чем пойдет речь.       – Вот и хорошо. - Истлод откинулся в кресле, и огонь камина выхватил из полумрака глубокие тени на его лице. – Меньше слов придется говорить тебе, прежде чем ты разберешься. Сегодня вечером будет прием. Небольшой…  я не люблю, когда много народу. Человек на двадцать, не больше. В основном, все свои: советники, ярлы из ближних владений, командир Руфий. Не считая слуг, конечно. И... - он сделал паузу, словно пробуя на вкус то, что собирался сказать. – Талморский посол.       Сайлас нахмурился. Значит, Хамад не солгал и корабль Доминиона действительно уже стоял в порту с утра. Следовательно, вопрос о том, как быстро поползут сплетни, не стоял вовсе. Скоро весь Солитьюд будет знать, что в городе появились эльфы, и тогда начнутся пересуды, кривотолки, а может, и что похуже.       – Я слышал, что корабль наших гостей прибыл с утра, - сказал Сайлас, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       – Ты уже знаешь? - Король поднял бровь, и в его взгляде мелькнуло одобрение. – Хорошо. Хорошо работают твои уши. А знаешь ли ты, что пару дней назад ко мне явился гонец от талморского представителя в Имперском городе с посланием? И в этом послании, - голос Истлода стал тише, почти шипящим, – было не «прошу» и не «буду благодарен за аудиенцию». Там было «требуем предоставить возможность для переговоров». Требуем, Сайлас. Понимаешь разницу?       Сайлас почувствовал, как внутри что-то напряглось, будто снова проснулся инстинкт старого солдата, который чует опасность раньше, чем осознает ее разумом.       – Требуют? - переспросил он несколько беспокойно. – На нашей территории? У короля Скайрима?       – Именно, - кивнул Истлод, и в его глазах загорелся холодный, опасный огонь. – Требуют: не просят, не намекают, а именно требуют. И этот «представитель» явно не какой-нибудь мелкий чиновник, поверь мне.       – Вы не верите, что это могут быть торговые вопросы? – спросил Сайлас, хотя ответ знал заранее. Он просто хотел услышать это от короля, хотел понять, насколько глубоко Истлод осознает угрозу.       – А ты веришь? - Король резко повернулся к нему, и в его взгляде читалась такая смесь гнева и усталости, что Сайласу стало не по себе. – Скажи мне, Кельн, ты, который воевал с ними при Красном кольце. Ты веришь, что всякий эльф, всякая змея, приедет в Скайрим обсуждать цены на шерсть и поставки железа? Без уловок?       – Нет, - честно ответил Сайлас. – Не верю.       – И правильно делаешь, - Истлод откинулся в кресле, шумно выдохнув. – Потому что здесь пахнет чем-то другим. Чем-то большим, чем пара лишних кораблей с грузом. Талмор не интересуется торговлей, пока у них своих товаров хватает. Скайрим для них дыра, откуда можно вывозить только рыбу да древесину. Нет, Сайлас, здесь… Здесь другое.       Он поднялся из кресла неспешно и подошел к окну. Отодвинул портьеру, впуская в комнату полосу яркого дневного света, от которого в воздухе заплясали тысячи пылинок. Сайлас видел его профиль и думал о том, сколько же сил нужно этому человеку, чтобы держать в руках Солитьюд, когда вокруг сгущаются тучи. Сколько бессонных ночей, сколько принятых решений, от которых зависят тысячи жизней. И как тяжело, наверное, нести этот груз в одиночку.       – Я хочу, чтобы ты был на приеме, - сказал Истлод, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, почти безразлично, но Сайлас чувствовал под этой безразличностью сталь. – Мне нужно, чтобы ты пообщался с ним, взглянул лично, оценил ситуацию. Я могу довериться кому угодно в прочих вопросах: в финансах, в строительстве, в судах. Но тут, Сайлас... Тут я чувствую, что твой опыт окажется полезнее любого чиновника или дипломата. Я хочу, чтобы ты был моими глазами и ушами, Сайлас. Понимаешь?       – Понимаю, - тихо ответил Сайлас, выпрямляясь в кресле. Внезапная ответственность едва не оглушала.       – Ты встанешь в сторонке. Возьмешь бокал с вином, будешь улыбаться дамам, перекинешься парой слов с советниками, ярлами, прочими гостями. Будешь тем, кем тебя все знают – обаятельным молодым человеком из Империи, который хорошо говорит, хорошо слушает и никого не трогает, - король наконец повернулся к нему, и в его глазах была такая пронзительная серьезность, что Сайлас невольно заерзал.       Сайлас только сейчас понимал: это был не визит вежливости, а скорее маневр, захват позиций. Оно было вполне логично, ведь Талмор, не выигравший Великую войну, но и не проигравший ее, теперь медленно, но верно вживлял свои щупальца в тело Империи. Сначала Конкордат,  запрет на Талоса, налоги, ограничения. А теперь назревало возникновение постоянных посольств. Чего ожидать дальше? Очевидно, гарнизоны, форты и военное присутствие.       «Может, – подумал Кельн, глядя на короля, стоящего у окна в полосе солнечного света, – потому меня и преследуют эти знаки войны? Потому что она еще не кончилась? Потому что мы просто замерли между двумя битвами, а я, глупец, поверил, что наступил мир?»       – Империя связана по рукам и ногам, - Истлод развел руками, и в этом жесте было столько усталости, сколько Сайлас не видел в нем за все годы службы.  – Никто не знает, что будет завтра.       – Вы боитесь, что посол замышляет что-то?       – Я ничего не боюсь,  - жестко сказал Истлод, бросив резкий взгляд на собеседника. В его глазах на мгновение вспыхнул огонь. – Я осторожен.       Сайлас молчал, чувствуя на себе этот тяжелый, оценивающий взгляд. Сейчас что-то лишнее сказать своему правителю было бы опрометчиво.       – Я сделаю, что вы просите, - сказал Сайлас, складывая ладони между собой и сжимая пальцы в замок, будто явно так стремясь справиться с нервностью, которая вдруг накатила от осознания ответственности. – Вы можете на меня положиться.       – Знаю. Поэтому и прошу, - Истлод откинулся в кресле, снова становясь расслабленным, почти домашним. – А теперь, расскажи мне, что ты думаешь о ситуации. Без дипломатии, без придворного этикета, как солдат солдату. Почему Талмору понадобился Скайрим именно сейчас? Почему они не сделали этого раньше, сразу после войны, когда мы были слабы и растеряны?       Сайлас задумался. Вопрос был не простым, и король ждал не спешного ответа, а обдуманного. Хотя, Кельн и понимал, что очевидный ответ лежит на поверхности для них двоих.       – Думаю, - начал он медленно. – Что раньше они не были готовы. Великая война истощила обе стороны, мы это прекрасно понимаем. Талмор потерял много сил, захватывая Имперский город, и еще больше пока удерживал его. Им нужно было время, чтобы перегруппироваться, подтянуть резервы, залечить раны. К тому же, сразу после подписания Конкордата Скайрим был как жерло вулкана; все кипело, пылало, дышало огнем. Норды еще не остыли, ветераны не разошлись по домам. Любое появление эльфов на севере могло спровоцировать новый конфликт.       – А сейчас? - король подался вперед, слушая внимательно, как когда-то на военных советах. – Что изменилось сейчас?       – Сейчас все иначе, - Сайлас расцепил пальцы, чтобы руки были свободны. – Прошло восемь лет. Люди успокоились, вернулись к своим делам, и война стала воспоминанием. Окрепла Империя, окреп Скайрим, а Талморцы знают, что если действовать медленно, по капле, не вызывая раздражения, то можно просочиться туда, куда с боем не пройти. Они поняли, что люди опасны, и даже всем мерам Доминиона не удастся захватить Тамриэль. Сначала эмиссары, потом секретари, наблюдатели. А через десять лет никто и не вспомнит, что когда-то Скайрим был свободен от эльфийского присутствия, ваше величество. Они растворятся в нашей жизни, как яд в вине. И мы даже не заметим, пока не станет слишком поздно.       Истлод молчал, глядя на него. Потом медленно кивнул.       – Примерно так я и думал, - сказал он. – Но ты сказал то, чего я боялся себе признать. Спасибо за честность.       – Что вы ответите им на это? - спросил Сайлас, хотя боялся услышать ответ.       – Еще не решил, - признался Истлод. – С одной стороны, как бы я хотел послать их подальше, во имя Девяти. Как бы я хотел сказать: «Скайрим – не ваша вотчина», и пусть убираются туда, откуда пришли, пока я не приказал страже вышвырнуть их за ворота. С другой... – он покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что Сайлас почувствовал ее физически, как привкус желчи на языке. – Если я откажу – что тогда? Новый ультиматум? Блокада? Экономическая война? Или, может быть, они решат, что короля, который не идет на уступки, пора заменить на более сговорчивого? Или Империя Мидов должна прерваться, а Имперский город – пасть во второй раз, но уже окончательно?       Сайлас молчал. В комнате было тихо, только огонь потрескивал в камине да где-то далеко, за стенами дворца, размеренно кричали чайки – почти убаюкивающе, почти мирно. Такой мирный звук для таких немирных мыслей. В этот момент Кельн подумал, что говорить сейчас о других, прочих проблемах города было бы неуместно. Он признался себе честно: если короля потревожить еще и вестями о болезни старого ярла Виндхельма, который, по слухам, был при смерти, то король взревет медведем, и тогда никому не поздоровится.       – Ты справишься, - усаживаясь в кресло поудобнее, произнес король, перебив мысли Сайласа. – К вечеру мы разберемся с этим вопросом и будем думать как жить Скайриму дальше. А теперь иди, отдыхай. У тебя будет долгий день. Нас всех ждет долгий день, что уж тут...       Он махнул рукой, отпуская Сайласа, и советник поднялся, собираясь уходить. Но Истлод жестом остановил его, прежде чем имперец успел сделать шаг к двери.       – И еще, Сайлас, - сказал он, и голос его стал тихим, почти ласковым, таким, каким он говорил только с самыми близкими, судя по всему. – Просто будь осторожен.       – Хорошо, ваше величество, - сказал Сайлас, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди. – Я буду осторожен. Обещаю.       Он вышел в коридор, чувствуя спиной тяжелый взгляд короля, внимательный, полный той смеси надежды и тревоги, которую испытывает полководец, отправляя разведчика во вражеский тыл. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным стуком.       Кельн шел к выходу из дворца по широкой лестнице, и мысли его были черными, как сажа в камине. Солнце за окнами дворца стояло еще высоко, но Сайласу казалось, что день уже начал клониться к вечеру. Или, может быть, это только ему так казалось?       Возможно, это сгущались тучи, и утренняя первая тень замирала над городом, предвещая бурю.