Интерлюдия I.

***

Поздней ночью того же дня.

После встречи с послом в Синем Дворце.

***

      Сайлас Кельн сидел за столом в своей комнате на втором этаже, и свет от масляной лампы ронял тусклые лучи на шершавую поверхность старого дуба. За окном спал Солитьюд – будто бы такой далекий, размеренный, уставший от дел, терзавших его стены и землю. Но здесь, в этой комнате, царила другая тишина, которую нарушал только скрип пера по бумаге да мерное дыхание человека, пытавшегося вместить в слова все то, что не умещалось в них никогда.       Он перечитал написанное в третий раз и снова нашел абзац слишком коротким, другой же слишком длинным, слишком сухим, отстраненным.       Насыщенный вечер и тяжелый прием, полный лишних разговор, встреч и излишней настороженности оставлял отпечаток в виде усталости на сонном рассудке мужчины. Кельн старался не думать о том, как прошла встреча и что она принесет, потому что король Истлод дал ясно понять: все будет обсуждаться завтра.       Выпитое вино уже улетучивалось, разум из туманного охмелевшего состояния перебирался в состояние туманной сонливости. Перед глазами то и дело возникали образы талморского посла, ярлов, застолья и суетливых фигур слуг.       Поправив пергамент, Сайлас вновь взялся за перо и продолжил попытки написать письмо.       «Моя дорогая Ариния», - начал он снова, и на этот раз слова потекли легче, словно кто-то невидимый стоял за его плечом и подсказывал. – Сегодня в Солитьюде утро выдалось на редкость ясным и теплым. Таким теплым, какое бывает только ранней осенью в Скайриме. Осень к нам еще не пришла, но мы все чувствуем, что вскоре ударят холода и провинцию накроет снегом. Я сижу у окна, за которым бушует Море Призраков. Оно даже оно сегодня спокойно, как ты после того, как наплачешься и устанешь. В такие дни мне кажется, что мир не так уж плох, как я иногда думаю».       Он писал, и слова ложились на бумагу теплые, живые, такие, какими он хотел бы говорить с дочерью, если бы сидел рядом. Писал о чайках, которые кружат над крышами Синего Дворца, о том как красива природа здесь, почти как в Сиродиле. О доброте. О спокойствии.       «Я купил тебе книгу сказок, - писал он дальше, и на лице его появилась легкая улыбка. – С большими картинками и картами. Ты просила в прошлый раз, чтобы я рассказал тебе что-то подобное, но я не умею рассказывать так, как пишут в книгах. Когда я увидел эту книгу в лавке старого книготорговца, я сразу подумал о тебе. Надеюсь, она тебе понравится».       Чуть размяв шею, Сайлас поправил лампу и прищурился, перечитывая написанное. Нет, остановиться сейчас было нельзя. Он не мог остановиться. Словно это письмо было единственной нитью, связывающей его с тем, что по-настоящему важно.       «Мама написала мне, что ты хорошо учишься музыке, - продолжал он. – Я хотел бы услышать, как ты играешь. Может быть, когда-нибудь, когда я вернусь в Кватч, ты сыграешь мне что-нибудь. Что угодно, даже если это будут гаммы. Я буду слушать и думать о том, какая ты у меня выросла – умная, добрая, талантливая. Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой, Ариния. Как я горжусь тем, что ты моя дочь».       Он остановился, чувствуя, как глаза защипало. Слишком много всего навалилось за один день. Слишком много лиц, слишком много слов, много невысказанной тревоги. А здесь, в этом письме, была тишина и любовь, которую он не умел выражать иначе, чем этими неуклюжими, корявыми фразами.       «Я обещаю тебе, - написал он твердо, почти с вызовом, – что скоро приеду. Не знаю когда, но скоро. Я хочу обнять тебя, поцеловать в макушку, как раньше, и сказать, что все будет хорошо. Потому что я сделаю все, чтобы так и было. Люблю тебя, твой отец».       Он поставил точку, перечитал письмо в последний раз и свернул его, запечатав воском. На печати – простая буква «К», без гербов и вензелей. Письмо легло в ящик стола, дожидаясь утренней почты. Сайлас откинулся на спинку стула, закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, как дочь читает эти строки. Как водит пальцем по буквам, разбирая его не самый красивый, но твердый почерк. Или как вслух читает это письмо мать Аринии, стараясь сохранять свой теплый тон при этом.       Он думал о том, что завтра нужно будет встать рано. Завтра нужно будет пойти к королю, выслушать его объяснения, понять, что происходит. Завтра нужно будет продолжить жить в этом мире, где эльфы требуют, короли уступают, а простые люди просто пытаются выжить. Завтра нужно будет сделать столько всего, что сегодняшний день покажется легкой прогулкой.       Сон подкрадывался уже давно ,и уже сейчас ощутимо давил сверху, вынуждая невольно смыкаться глаза. Нужно было поспать. Утром уже будет проще. Кельн потушил лампу, встал из-за стола и отправился к постели. Сегодня он заслужил отдых. Он лег, укрылся одеялом и закрыл глаза. Темнота обступила его, теплая и тяжелая, как одеяло. Мысли медленно угасали, одна за другой, как угли в потухшем камине.       Однако не успел он заснуть, насладиться сном, как проснулся от громкого, нетерпеливого стука, который, казалось, разрывал тишину дома на части. Снизу уже доносился голос Изабель: взволнованный, необычно высокий для ее обычного ворчливого тона. Стук повторился, и экономка крикнула:       – Сайлас! Вставай! Люди от короля!       Утро наступило слишком внезапно. Он сел на кровати, сбрасывая остатки сна. Сердце забилось быстрее, но скорее не от страха, от того древнего, въевшегося в кровь чувства, которое всегда появлялось перед чем-то важным. Накинув рубашку, он спустился вниз, на ходу зашнуровывая ее.       На пороге стоял запыхавшийся стражник, чье лицо в утреннем свете казалось неестественно бледным.       – Господин Кельн! - выдохнул он, чуть выпрямляясь, стараясь скрыть отчетливую тревогу в своем лице. – Вас требуют во дворец! Немедленно!       – Что случилось? - хмуро спросил имперец, бросая взгляд то на Изабель, стоявшую рядом, то на стражника перед собой.       Стражник сглотнул, и Сайлас увидел в его глазах то выражение, которое видел когда-то на войне перед тем, как объявляли о гибели командира. Сайлас замер. Мир вокруг остановился на мгновение, такое же недолгое, как затянувшееся сердцебиение. А потом все понеслось вскачь, как лошадь, почуявшая волка.       Кельн уже мысленно твердил себе: «Нет. Нет, чтоб меня! Нет-нет-нет…»       Но страх, который не умещается в слова, нашел свой выход, разрезая пелену нового утра в Солитьюде.       – Талморский посол, господин, - тяжело на выдохе произнес солдат. – Его нашли мертвым в своих покоях.