Глава 4.

***

Накануне.

Около 10 часов назад. Вечер.

Солитьюд.

Сандас, 19-го Последнего зерна.

4Э 183

***

      Солнце клонилось к закату, когда Сайлас Кельн вновь подошел к воротам Синего Дворца, и багряные лучи уходящего светила, отражаясь в тысячах окон старых зданий Солитьюда, превращали город в гигантский драгоценный камень, переливающийся всеми оттенками меди, золота и крови; небо над Морем Призраков горело таким интенсивным, почти неестественным пурпуром, будто сами боги решили напомнить смертным о том, что красота и тревога всегда идут рука об руку, и ветер, дующий с залива, приносил с собой не только соленые брызги и холод, но и то неуловимое, щемящее чувство приближающихся перемен, которое Сайлас научился распознавать еще на войне – за мгновение до того, как вражеские трубы начинали петь свою смертоносную песню.       С другой стороны, Сайласу это все казалось таким выдуманным, надуманным: ну какое смертоносное знамение могли принести все эти знаки?       Жаль, что Кельн еще не догадывался…       У главных ворот дворца царило то особенное оживление, какое бывает только перед большими событиями, когда суета еще не переросла в хаос, но уже достигла той критической точки, за которой каждое движение, каждое слово, каждый взгляд начинают приобретать дополнительный, скрытый смысл. Но все-таки Кельн подмечал, что, как и условился король, людей было не до предела много. Приезжая знать со свитой теснилась у каменных ступеней, а слуги в синих ливреях с серебряной вышивкой – цветах дома Истлода – сновали между прибывшими гостями: во всей этой торопливой, почти лихорадочной активности чувствовалась какая-то излишняя организованная, но знакомая торжественность.       Сайлас поднялся по широким гранитным ступеням, минуя свиту ярлов и толпившихся советников, кивнул стражникам,  и те пропустили его без лишних слов, привыкнув к частым визитам советника. Были свои плюсы в том, чтобы считаться при дворе своим человек. Миг спустя Кельн оказался в вестибюле, где его тотчас же обдало волной тепла, смешанного с ароматами дорогих благовоний, воска и чего-то еще, неуловимого, что составляло неповторимый запах Синего Дворца. Вестибюль был полон, но не создавал удушающей тесноты в себе: часть гостей собиралась малыми группами, обменивались новостями, смеялись, беззаботно предвкушая неминуемый банкет и любопытный вечер.       «Интересно, - подумал имперец. – Многие ли из них знают, что гвоздь программы, главное украшение вечера – эмиссар Талмора?»       – Господин Кельн, мой друг! – окликнул его знакомый голос, и, обернувшись, Сайлас увидел Бьорна Волена, одного из прочих советников короля.       Это был человек лет шестидесяти, чье морщинистое лицо хранило следы былой бретонской красоты, а глаза тот живой, острый блеск, который не тускнеет с годами, а становится только пронзительнее. Бьорн был в темно-зеленом камзоле, расшитом золотыми нитями, с массивной золотой цепью на шее, и выглядел на удивление бодрым, почти праздничным, хотя Сайлас знал, что старик едва передвигает ноги после недавнего приступа каменной подагры.       – Слышал, слышал, – произнес Бьорн, подходя ближе и понижая голос до едва слышного шепота, так что Сайласу пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. – Наш славный гость уже здесь. Прибыл еще до обеда, разместился в восточном крыле.       Сайлас не был удивлен. Если корабли Доминиона были в порту Солитьюда уже к утру, видимо, в момент отсутствия Кельна, процессия эльфов прибыла во дворец и расположилась в своих покоях. Но когда советник услышал следующее, он искренне удивился.       – А вот свиты с ним не было, - с хитрой улыбкой произнес Бьорн. – Выходит, наши друзья решили, что такой опытный мер, как он, способен в одиночку пережить дни в Скайриме.       – А вы считаете, что ему есть чего бояться? – с усмешкой спросил Сайлас, поправляя волосы и осматриваясь бегло по сторонам, будто бы пытаясь понять какими угрозами веет во дворце.       – Все норды помнят, что такое эльфы, мой друг, – тихо ответил мужчина, и в голосе его прозвучало нечто такое, от чего имперец понимающе кивнул, не став уточнять, о каких именно воспоминаниях идет речь и что хотя бы с этим фактом уже стоит считаться. – И поверь, никто не собирается забывать об этом только потому, что прошло пару лет.       Они обменялись еще парой ничего не значащих фраз – о погоде, о здоровье Бьорновой жены, которая, как всегда, жаловалась на сырость в их старом доме – и Сайлас двинулся дальше, в сторону банкетного зала, потому что чувствовал, что сейчас ему нужно быть там, где собираются самые важные гости. По пути ему попадались знакомые лица: командир Руфий, мрачный и сосредоточенный; ярл Игмунд из Предела, уже краснолицый, хотя прием еще не начался и до первых тостов было далеко, стоял у стены с кубком в руке, наполненным, судя по цвету, чем-то покрепче вина, и сверлил взглядом каждого, кто проходил мимо, словно надеялся увидеть среди гостей самого Эранора и испепелить его на месте; советница Элиза в строгом темно-синем платье с высоким воротником, обсуждала что-то с казначеем, и ее тонкие, нервные пальцы то и дело теребили янтарное ожерелье на шее.       Советница Элиза была одной из тех женщин, чей возраст невозможно угадать с первого взгляда, – на вид ей можно было дать и сорок, и пятьдесят, и даже шестьдесят, в зависимости от того, как падал свет и насколько усталой она себя чувствовала в данный конкретный день. Высокая, худая, с острыми, почти птичьими чертами лица и темными, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с той смесью усталой мудрости и въедливого скептицизма, что свойственна людям, проведшим слишком много лет в придворных интригах, она занимала при дворе Истлода должность, которую сам король называл «главной укротительницей бумаг». Сайласу же было достаточно знать, что через ее руки проходили все прошения, жалобы и челобитные, адресованные короне, и ни одно из них не попадало на стол Истлода без ее тщательной, почти педантичной проверки. Говорили, что она помнила каждое письмо, отправленное из дворца за последние двадцать лет, и могла по памяти процитировать любое из них, если требовалось уличить кого-то из просителей в противоречиях или нестыковках.       Говорили также, что ее дочь Лиа, работавшая помощницей в канцелярии, была единственным человеком, при котором холодное, непроницаемое лицо советницы Элизы смягчалось, становясь почти человеческим. И хотя сама Элиза никогда не проявляла по отношению к Сайласу ничего, кроме дежурной вежливости, он иногда ловил на себе ее долгий, изучающий взгляд, который заставлял его чувствовать себя так, будто его раздели донага и выставили на всеобщее обозрение.       Дочь советницы присутствовала тут же. Саму Лию Сайлас заметил в дальнем конце коридора, где слуги готовили подносы с напитками: девушка помогала расставлять кубки, и ее лицо, обычно спокойное и даже слегка отрешенное, сейчас было напряженным, почти испуганным – она то и дело оглядывалась на двери банкетного зала, будто ожидала, что оттуда вот-вот выскочит что-то ужасное.       Лия была той редкой породы юных девушек, которые, кажется, появились на свет с уже врожденным чувством долга и ответственности. Ей было всего девятнадцать лет, русая, с мягкими чертами лица, еще не утратившими той девичьей округлости, которая делает молодых женщин одновременно уязвимыми и притягательными. Ее серые внимательные глаза, в которых светилось что-то теплое и немного испуганное, словно она постоянно ожидала, что мир вот-вот нанесет ей удар, все же хранил в себе тот оттенок, который говорил о том, что эта девушка была готова встретить  любой с мужеством, которому могли бы позавидовать многие ветераны. В отличие от своей матери, холодной и педантичной, Лия была живой, порывистой, легко краснела при малейшем поводе, и вечно носилась по дворцовым коридорам с охапками свитков, рассыпая их на поворотах и извиняясь с таким искренним смущением, что даже самые строгие секретари не могли на нее сердиться.       Она помогала матери разбирать прошения и жалобы, и, хотя эта работа была скучной и утомительной, Лия относилась к ней с той серьезностью, которая заставляла Сайласа думать, что из нее когда-нибудь выйдет толк. Чего таить греха: Кельн был убежден, что Лия метит в советники и превзойдет свою мать. А вот чье это было желание и цель – матери ли, самой Лии – загадка.       При виде Сайласа она всегда краснела чуть сильнее обычного, и в ее тихом «здравствуйте, господин Кельн» слышалось что-то большее, чем простая вежливость: что-то теплое, почти домашнее, отчего он ловил себя на мысли, что в этом сумрачном, пропахшем интригами дворце Лия была одним из немногих лучиков света, за который хотелось держаться, даже когда вокруг сгущались тучи.       Замерев центре зала под светом купола, Сайлас обратил внимание в дальнюю часть зала, где в темноте колонн, поодаль от всех стояла Сибилла Стентор, придворный маг Синего Дворца; сама она оставалась в тени, почти незаметной для тех, кто не знал, куда именно смотреть. Сибиллу Стентор он знал плохо, но достаточно, чтобы считаться с ее обособленностью от всякого общества. Это была высокая, худая женщина с острыми, почти аскетичными чертами лица, смугловатая бретонка, одетая в темно-синюю мантию, расшитую серебряными нитями в виде звезд и луны, какие носили маги Коллегии Винтерхолда. И хотя сама Сибилла никогда не училась там, бродил в стенах дворца слух, что она предпочитала более древние, более тайные источники знания.       На приеме она появилась, судя по всему, одной из первых, и явно весь вечер планировала простоять у стены, не принимая участия в разговорах, не поднимая кубка с вином, не притрагиваясь к угощениям. Сайлас никогда не чувствовал себя уютно в ее присутствии: в Сибилле чувствовалось что-то более глубокое, более древнее и опасное, – не враждебность, нет, а полное, абсолютное безразличие к тому, жив человек или мертв, счастлив или несчастен, верен или предатель, и это безразличие пугало сильнее любой угрозы. Истлод, как знал Сайлас, доверял ей безоговорочно.       Отвлекшись от заметных и знакомых фигур, Сайлас еще раз осмотрелся.       Банкетный зал Синего Дворца был великолепен, и в этом не могло быть никаких сомнений. Даже Сайлас, не слишком падкий на роскошь, но все же уже привыкший к ней, каждый раз восторгался виду, что открывался его глазам. Тут и там стояли длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, расшитыми серебряной нитью по краям, уставленные фамильным серебром дома Истлодов – массивными кубками, тяжелыми тарелками с замысловатым орнаментом, изящными приборами, которые, казалось, были созданы не для еды, а для того, чтобы служить предметом восхищения. В углу, на небольшом возвышении, обитом алым бархатом, расположились музыканты из Коллегии Бардов – трое скрипачей, двое лютнистов и флейтист, – и тихая, ненавязчивая мелодия, что-то вроде старинной баллады о любви и верности, плыла над залом, создавая атмосферу покоя и благополучия.       Сайлас занял место у стены, между двумя высокими колоннами, откуда открывался хороший обзор на весь зал, но сам он оставался в тени, почти незаметным для посторонних глаз, – взял с подноса пробегающего слуги кубок с медом, кисловатым и прохладным, и принялся наблюдать: тот, кто умеет ждать, видит больше того, кто торопится.       Первыми вскоре показались опаздывающие ярлы без свиты. Они наполняли зал той особенной энергетикой, которая свойственна людям, привыкшим повелевать и требовать; за ними – советники, богатые купцы, прочая знать, приглашенная по большей части для того, чтобы создавать фон для банкета. Наконец, когда зал уже почти заполнился, когда все кубки были наполнены, а музыканты заиграли чуть громче, чтобы создать иллюзию веселого праздника, появился король.       Истлод вошел в зал тихо, в темно-синем камзоле с серебряной вышивкой на воротнике и манжетах, без короны, но с тем выражением на лице, которое заставляло замолкать даже самых говорливых, выражением спокойной, уверенной силы, не нуждающейся в доказательствах. Сайлас, глядя на него, подумал в который раз, что именно за это качество он уважает своего короля больше всего: Истлод не играл в короля, он был им, каждой клеткой своего тела, каждым словом, каждым взглядом.       «Странно, - про себя сказал Кельн. – Прежде я мог сказать “мой император”. Но теперь это был мой король…»       – Друзья, – сказал Истлод, и голос его, негромкий, но отчетливый, перекрыл музыку, заставив скрипачей замереть на полуноте, – рад приветствовать вас в Синем Дворце, в нашей скромной обители. Сегодня вечером мы собрались здесь, чтобы обсудить дела, которые касаются будущего нашего королевства, но сначала – давайте поедим, выпьем, и вспомним, почему Скайрим всегда был и остается землей, где гостям рады.       Зал ответил сдержанным одобрительным гулом – кто-то поднял кубок, кто-то засмеялся шутке, кто-то просто кивнул, – но Сайлас заметил, как многие переглянулись, услышав слово «гостям», и в этих взглядах читалось одно и то же: «О каком госте говорит король?»       Король кивнул гостям, улыбнулся той своей редкой, почти отеческой улыбкой, обменялся парой фраз с Руфием, другим ближайшими к нему ярлами, и занял свое место во главе стола, в массивном резном кресле, которое было старше его самого. Постепенно гости присоединились, занимая свои места за столом.       И тогда двери банкетного зала распахнулись, и все головы повернулись к источнику звука, как подсолнухи к солнцу, и тишина, наступившая в зале, была такой глубокой, что Сайлас услышал, как где-то в соседней комнате упала на пол ложка. Отворились двери восточного крыла, и в зал мерно вошла – нет, скорее вплыла – высокая фигура.       Эмиссар Эранор. Посол Талмора.       Без свиты, без телохранителей, без той показной пышности, которую Сайлас ожидал увидеть после всех этих разговоров о «требованиях» и «ультиматумах». Это был статный, изящный по меркам меров и людей высокий эльф в темно-зеленом камзоле, скроенном по самой последней алинорской моде, с длинными пепельными волосами, собранными в строгий, почти аскетичный хвост, и с той самой полуулыбкой на тонких, бледных губах, которая, казалось, была навсегда вырезана на его лице искусным, но безжалостным скульптором. Но в этой простоте, в этом нарочитом отсутствии показного величия было нечто более внушительное, чем любая процессия с факелами и знаменами, церемониальными клинками, указывающими путь: Эранор шел так, будто этот зал, этот дворец, этот город, этот народ принадлежали ему по праву рождения,  и вместе с тем он был скромен и дружелюбен на вид.       Замолчали даже музыканты: флейтист замер, не донеся инструмент до губ, скрипачи опустили смычки, и тишина стала такой плотной, такой осязаемой, что Сайлас слышал, как потрескивают свечи в люстрах, как где-то далеко, в порту, кричат чайки, и как бьется его собственное сердце. Так ровно, спокойно, но чуть быстрее обычного. Но почему?       Эранор подошел к столу, окинул зал своим беглым взглядом, поклонился королю. Поклон его был ровно настолько низок, насколько требовал этикет, и не на дюйм больше. Голос его, низкий и бархатистый разнесся по залу, не теряясь в высоких сводах, не расплываясь в тишине, а, напротив, заполняя собой все пространство, как вода заполняет сосуд:       – Ваше величество, рад снова вас встретить в такой торжественной обстановке, - учтиво сказал тот, не обращая внимания на все взгляды, устремленные к нему. – Для меня большая честь быть сегодня здесь, в стенах этого славного дворца, среди людей, чьи отцы и деды ковали историю Скайрима. Доминион высоко ценит ваше гостеприимство.       Истлод кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Сайлас не смог прочитать. Может быть, это было уважение к тому, как посол держится.       – Для нас честь принимать вас, господин Эранор, – ответил король, и его голос был тверд. Странно, но король решился на вольный жест: Истлод протянул руку меру, и крепко пожал ее, широко улыбнувшись гостю. Сайласу на миг показалось, что Эранор даже растерялся, но на рукопожатие все же ответил. – Присаживайтесь.       Место Эранору отвели напротив короля, на другой стороне длинного стола, так, чтобы Истлод мог видеть лицо посла во время разговора. Сайлас занял свое место за столом почти в центре: слева от него оказался все тот же Бьорн Волен, который успел уже осушить свой кубок и требовал новый, а справа – молодой купец из Хай-Рока, который все пытался найти себе собеседника в случайных попытках влезть в чужие разговоры.       Небольшое застолье началось плавно нарастающим гулом и звоном приборов о посуду. Стоит сказать, что разговор за столом шел вялый, с долгими, тягостными паузами, и гости то и дело поглядывали на посла, но никто не решался заговорить с ним первым, словно слова могли нарушить какое-то негласное заклинание, которое держало в равновесии этот хрупкий мир. Даже ярл Игмунд, обычно громогласный и несдержанный, человек, который мог начать спор по поводу цвета неба, если ему казалось, что его пытаются обмануть, сидел молча, сжимая в руке кубок так, что костяшки побелели, и только его глаза, налитые кровью, выдавали ту ярость, которую он пытался скрыть за маской каменного спокойствия.       Эранор же ел мало и вел себя достаточно робко. Сайлас заметил, как он брал с блюд самые маленькие порции, пробовал их кончиком вилки, словно опасался отравления, хотя ни один мер, ни один человек в этом зале не посмел бы оскорбить гостя такой низостью. Пил Эранор еще меньше: кубок с вином стоял перед ним почти полным, и только раз, когда Истлод поднял тост за мир между народами, посол пригубил его, едва-едва сомкнув губы на самом краю. Странная сдержанность и напускная (но напускная ли?) скромность создавали его образ яснее, чем все слухи вокруг талморцев.       Первым нарушил молчание сам король, и Сайлас понял, что Истлод решил не ждать, пока кто-то из гостей скажет что-то неосторожное, а взять инициативу в свои руки.       – Господин посол, – произнес Истлод. – Мы так и не смогли с вами встретиться лично к моменту вашего прибытия. Надеюсь, вы добрались без всяких проблем. Мои люди старались создать подобающие условия для вашего пребывания, насколько это возможно в нашем суровом северном краю. Хотя, признаюсь, он нечасто балует своих жителей мягкостью климата.       Эранор медленно направил взгляд к королю, и в его глазах светлых, почти бесцветных, с вертикальными зрачками, которые придавали его взгляду что-то змеиное, неуловимо опасное, мелькнуло что-то, похожее на легкое удивление, словно он не ожидал, что «варварский» король начнет разговор первым. Или что его персона привлечет внимание?       – Благодарю, Истлод, – ответил посол и его полуулыбка стала чуть шире, обнажая ровные, белые зубы, которые, впрочем, напоминали оскал хищника. – Я искренне ценю вашу заботу и гостеприимство. Скайрим, конечно, суровый край, да уж! Я с вами согласен. Ветра здесь дуют такие, что, кажется, могут сломать даже каменные стены. Но в стенах Синего Дворца чувствуется… как бы это сказать… тепло? – он сделал паузу, давая своим словам прозвучать, и добавил: – Впрочем, я всегда считал, что настоящий уют создают не стены и не камины, а люди, которые тебя окружают. А здесь меня окружают люди, чья мудрость и доблесть известны далеко за пределами Скайрима.       Игмунд хмыкнул, но промолчал. Командир Руфий отставил кубок и подался вперед, словно собирался что-то сказать, но передумал в последний момент, и Сайлас заметил, как рука старого воина легла на эфес меча.       – Мы слышали, – продолжил Истлод. – что Доминион заинтересован в укреплении торговых связей со Скайримом.       Эранор сделал паузу, будто бы размышляя над ответом.       – Доминион, ваше величество, заинтересован в стабильности. В мире. В том, чтобы Скайрим оставался частью Империи. Если я верно знаком с географией, Империя является частью Тамриэля, где все народы, все расы, все культуры живут в согласии, - мягко приподняв лицо кверху, говорил эльф. - И всее это под мудрым руководством тех, кто способен видеть дальше собственного носа, - как-то деловито, впервые за вечер Эранор обнажил свою натуру дипломата.       – В согласии? – не сдержался Игмунд, и его голос прозвучал резко, как удар меча о щит. Все головы участников банкета повернулись к нему, и музыканты снова замерли. – Под вашим Конкордатом, который запрещает нам поклоняться нашему собственному богу, которого наши предки чтили сотни лет? Это вы называете согласием? Это вы называете миром?!       В зале воцарилась мертвая, звенящая тишина, такая, какая бывает перед самым страшным боем, когда войска замерли в двух шагах друг от друга и воздух дрожит от напряжения. Сайлас почувствовал, как воздух стал гуще. Взгляд Кельна тут же был направлен к королю, который хмуро и недовольно смотрел на своего подчиненного, на ярла, дерзнувшего озвучить подобные мысли за столом во время приема.       Стоит отдать должное гостю – каким бы скромным и робким он ни казался, но эльф не трухнул и тут же нашелся что ответить. Эранор медленно повернул голову к Игмунду, и Сайлас, глядя на его лицо, не увидел на нем ни гнева, ни удивления, ни даже раздражения.       – Конкордат, – произнес посол, чеканя каждую букву слово, как монету. – Подписан. Империей. Вашими же старейшинами. Вашими же легатами. Вашим королем и императором. Подписан кровью, скреплен печатями, которые имеют силу закона. Если у вас есть претензии, ярл, я настоятельно советую вам обратиться с ними в Имперский город, к тем, кто ставил свои подписи под этим документом. Но прошу заметить, что я здесь не для того, чтобы спорить о прошлом. Ведь всем известно, прошлое не изменить, как бы нам этого ни хотелось. Я же здесь, чтобы строить будущее. И в этом будущем, поверьте мне, найдется место однажды и для вашего Талоса, и для вашей веры, и для ваших обычаев. Но только в том случае, если вы, научитесь понимать, что мир не вертится вокруг вас одного.       Игмунд открыл рот, чтобы ответить, и, судя по выражению его лица, ответ этот был бы резким, оскорбительным и, возможно, даже опасным для дипломатических отношений. Истлод резким жестом остановил его, и жест этот был таким властным, таким не терпящим возражений, что ярл захлопнул рот, как сундук, с которым обошлись слишком грубо. Лицо Истлода выражало гнев, и советник Кельн ожидал такого только в разговоре с самим Эранором, но никак с подчиненным. Справедливости ради, Игмунд сам был виноват, что не держал язык за зубами.       – Достаточно, Игмунд! – сказал король, и голос его прозвучал твердо, как удар молота по наковальне, как приговор судьи, которого невозможно переубедить. – Мы не для того собрались здесь, чтобы выяснять отношения и вспоминать старые обиды. Господин посол, я услышал вас. Мы можем продолжить этот разговор позднее с глазу на глаз, без лишних ушей, которые могут не так понять или не так истолковать наши слова. А сегодня, давайте просто поужинаем. Как союзники, которые уважают друг друга, даже если не во всем согласны.       Вскоре официальная часть вечера с трапезой завершилась. Когда последние тосты были произнесены, последние обязательные фразы сказаны, гости разбились на группы, и напряжение, висевшее в воздухе, немного спало.       Занятый своими наблюдениями и редким общением со знакомыми лицами, Сайлас заметил, как Эранор отошел к окну в сопровождении Истлода и ярла Игмунда, и их разговор, тихий и не предназначенный для посторонних ушей, тем не менее привлекал внимание всех, кто находился в зале, – гости то и дело поглядывали в их сторону, делая вид, что заняты своими делами, но на самом деле ловя каждое слово, каждый жест.       Кельну вдруг стало досадно от того, что он не успел уцепиться за соломинку, чтобы лично перекинуться парой фраз с Эранором, чувствуя в нем ноту достойного собеседника. Подумав о том дважды, имперец себе поручился за вечер наверстать упущенное и продолжил наблюдать.       Тем временем для Игмунда диалог в том трио не задался. Ярл сжимал кулаки так, что костяшки побелели, и его лицо, багровое от гнева и выпитого вина, казалось маской трагического актера, который играет роль слишком большую для его таланта. Истлод стоял неподвижно, как скала, и его лицо было непроницаемым, хотя тень улыбки застыла на его лице, когда он видел возмущение своего подчиненного. Выходит, король Скайрима был не так враждебно настроен к эльфам, как его политические коллеги. Эранор тоже улыбался, слушая недовольные фразочки ярла Предела. Потом Игмунд отошел, почти выбегая из круга, и Сайлас увидел, как король и посол обменялись еще несколькими фразами.       – Обсудим позже этот вопрос, Эранор, - кивнул ему король, возвращаясь к компании гостей. Эльф удовлетворяенный и этим, вернулся на свое место за стол.       Тогда-то Сайлас выждал удобный момент, когда вокруг Эранора никого не осталось, и, взяв с подноса пробегающего слуги два кубка с вином, двинулся к столу, чтобы занять место напротив гостя. Не оповещая прежде о своем появлении, Кельн бесцеремонно протянул один кубок эльфу с той самой легкой улыбкой, которая делала имперца таким обаятельным в глазах женщин и таким опасным в глазах врагов. Но Сайлас скорее провернул этот жест ради провокации, чтобы сойти в глазах эльфа проще, чем обычная политическая пешка.       – Господин посол, – сказал он, и голос его звучал спокойно и дружелюбно, как будто они были старыми знакомыми, встретившимися после долгой разлуки, – разрешите представиться. Сайлас Кельн, советник короля по торговым делам. Добро пожаловать в наши края.       Эранор принял кубок – Сайлас заметил, как его пальцы коснулись серебра, но не сжали его. Альтмер посмотрел на советника тем самым долгим, изучающим взглядом, который, казалось, видел насквозь, читал все тайны, все страхи, все мысли, которые Сайлас так тщательно прятал за маской легкости и доброжелательности.       – Кельн, – повторил эльф, пробуя фамилию собеседника на вкус, как пробуют вино, чтобы оценить его букет, возраст и происхождение. – Сиродильская фамилия, м-м? Вы имперец. Ваши предки, если я не ошибаюсь, были землевладельцами в окрестностях Скинграда? Мелкое, но почтенное дворянство, стоит сказать. И также известное своей верностью Империи еще со времен Тайбера Септима. Я ничего не путаю?       Сайлас не удивился. Он бы хотел это сделать, но знал, что Эранор это делал нарочно, норовя вызвать восторг и ощущение неловкость у собеседника. Талмор всегда был хорошо осведомлен о многих вещах, учитывая как много лет представителям их расы отведено было под небом. И если Эранор знал имя, то, вероятно, знал и биографию, и досье, и, возможно, даже имена сослуживцев  Кельна и количество шрамов на теле.       – Вы хорошо осведомлены, Эранор, – ответил он, делая глоток вина и не сводя глаз с лица эльфа. – Мои предки и правда служили Империи верой и правдой. Но та чета дворянская, к которой принадлежит мой род, была прервана. Сиродил хорошее место, но я ныне живу в Скайриме. Это что-то вроде моего второго дома.       – Я заметил, Сайлас Кельн... Хм. Второй дом? – задумчиво повторил Эранор, и его полуулыбка стала чуть шире, мячге, добрее. – Интересное выражение. Вы, люди, так часто говорите о «втором доме», «второй родине», «второй семье», словно пытаетесь убедить себя, что можете быть счастливы там, где не родились. Это трогательно. Не могу похвастаться тем же.       – Возможно, годы все расставят по своим местам. Мы обретаем дом со временем, - деловито ответил мужчина, пытаясь соскочить с темы.       Эранор, ощутив это, сделал паузу и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, или, по крайней мере, на интерес. Посол мягко кивнул, делая глоток вина, давая тем самым понять что понимает и принимает тон диалога. Эльфу не было причин искать каких-либо заискиваний и оскорблений скрытых со стороны такого человека, как он.       – Позвольте поинтересоваться, господин Кельн, чем я обязан вашему вниманию? Подозреваю, что этот разговор – не случайность, и вы подошли ко мне не только ради того, чтобы поприветствовать гостя столицы. У вас есть ко мне вопросы. Я прав? - отклонившись назад и упершись в спинку стула, альтмер сощурился, оглядывая собеседника.       Сайлас не стал отрицать. Игра в случайность была бы оскорбительной для собеседника, чья проницательность не вызывала сомнений.       – Вы правы, господин посол. Буду откровенен: появление представителя Доминиона в Солитьюде – событие, которое не могло остаться незамеченным. И, признаюсь, оно вызывает вопросы. Великая война завершилась не так давно, и ее последствия все еще свежи в памяти. Естественно, что многие задаются вопросом: с какой целью вы здесь? И чего нам ждать от вашего визита? - Кельн старался произносить осторожные фразы, чтобы никак не оскорбить своим любопытством посла.       Эранор слушал внимательно, не перебивая, и когда Сайлас закончил, ответил не сразу – выдержал паузу, давая понять, что вопрос услышан и будет рассмотрен со всей серьезностью.       – Вопрос резонный, – сказал он наконец, и в его голосе не было ни обиды, ни раздражения. – Я ожидал подобного. И, как вы, вероятно, догадываетесь, не впервые слышу его. Позвольте мне ответить так же откровенно, как вы спросили.       Он поставил кубок на стоящий рядом столик, освобождая руки.       – Доминион не заинтересован в новой войне, господин Кельн. Позвольте мне повторить это, потому что это важно, и я повторю это несколько раз за вечер: не заинтересован в войне. Ни сейчас, ни в обозримом будущем. Великая война обошлась слишком дорого обеим сторонам; и Империи, и Доминиону, и всем союзникам обеих держав стоит помниь об этом. Мы потеряли граждан, солдат, ресурсы, время. И главное, мы потеряли то, что невозможно восстановить, – поколение, которое могло бы строить, вместо того чтобы воевать. Смысла в повторении этих ошибок нет. И мы намерены сделать все, чтобы их избежать. Я намерен.       Сайлас слушал, стараясь не выдать той внутренней реакции, которую вызвали эти слова. Он ожидал уклончивых ответов, дипломатических формулировок, за которыми ничего не стоит. Но Эранор говорил прямо, а главное то, ЧТО он говорил. Посол Талмора, участник войны, чиновник своего государства, патриот... Да что там лукавить, эльф! И это были слова альтмера?       – Тогда объясните мне, – осторожно произнес Сайлас, стараясь не выдавать своего удивления. – зачем Доминиону такое скорое присутствие в Скайриме?  Зачем личный визит в Солитьюд, в самое сердце нордских земель?              Эранор на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а когда снова посмотрел на Сайласа, в его взгляде было нечто, похожее на усталую искренность. Но в тот же миг на губах альтмера замерла улыбка, словно гость и без того догадался, что слова приятно удивили имперца.       – Потому что мир, господин Кельн, не возникает сам по себе. Его нужно строить, ходить в гости к соседям на бутылку меда. И строить, латать мир нужно там, где есть риск, что он может рухнуть. Скайрим ведь именно такая точка, вы знаете это не хуже меня. Конкордат подписан, но его соблюдение оставляет желать лучшего, особенное в последние пару лет. И если мы будем делать вид, что ничего не происходит, ситуация будет только ухудшаться. Рано или поздно это приведет к новому взрыву. А новый взрыв – это новая война. Которую, как я уже сказал, никто не хочет.       – Вы говорите о контроле? – осторожно уточнил Сайлас, и в его голосе прозвучала та настойчивая, но не агрессивная нотка, которую он использовал, когда хотел прояснить позицию собеседника, не вступая в спор.       – Я говорю о диалоге, – поправил Эранор, и его тон стал чуть тверже, но не перешел в назидательность. Рука альтмера воздалась выше и он демонстративно покачал указательным пальцем в знак отрицания. – О возможности видеть, слышать, говорить. О возможности предотвращать конфликты до того, как они перерастут в нечто большее. Вы, как человек, имеющий дело с торговлей, должны понимать: проще уладить разногласия на стадии переговоров, чем потом разбирать последствия и нести убытки. Разве не так?       Сайлас молчал несколько мгновений, обдумывая услышанное. В словах Эранора была своя логика, пусть холодная, прагматичная, но логика. И, что важнее, в них не чувствовалось той скрытой угрозы, которую он ожидал обнаружить. Кельн впервые признавался себе, что он расстерян, ведь после жизни среди нордов он сам привык ожидать от эльфов худшего. Было ли это все очередной игрой со стороны альтмеров?       – Допустим, – сказал он наконец, прокашливаясь, то и дело краем глаза оглядывая зал, – я принимаю вашу аргументацию. Но позвольте спросить прямо: что, по вашему мнению, произойдет, если Истлод откажется от переговоров? Если скажет, что Скайрим не нуждается в том, чтобы Доминион указывал ему, как соблюдать Конкордат?       Эранор вздохнул едва заметно, но Сайлас уловил и это. Казалось, что эльф уже устал доказывать и повторять одно и то же. Ответ посла показался имперцу несколько назидательным.       – Тогда, господин Кельн, мы останемся при том, что имеем сейчас. А имеем мы, если посмотреть правде в глаза, очень хрупкое равновесие. Оно может продержаться год, может лет десять. Но рано или поздно кто-то сделает неосторожный шаг, и все рухнет. Я сюда прибыл, чтобы у нас был канал связи, по которому можно было бы передавать сообщения, не дожидаясь, пока они превратятся в ультиматумы - Эранор сделал краткий глоток вина и на миг впервые нахмурился. - Странное дело, Сайлас. Мы обсуждаем такие вещи, хотя я еще не говорил о них королю. Верится мне, что вы или тайное орудие мудрого Истлода, или же попросту лукавите и на деле его первый советник.       Сайлас смотрел на эльфа и чувствовал, как внутри него постепенно тает то ледяное напряжение, которое сопровождало его с начала вечера. Перед ним сидел не враг, готовящий удар, и не интриган, плетущий сети. Это был мер, который тоже устал от войны так же, как и многие живые. Который хотел того же, чего хотел и Сайлас, – мира, пусть даже несовершенного, пусть даже с оговорками, но мира.       – Я верю, что все возможно, – твердо добавил Эранор, и в его глазах впервые за весь вечер не было той холодной, оценивающей дистанции. – Потому что альтернатива принсет лишь гробы, смерть и слезы. Я не хочу этого. И, мне кажется, вы тоже, Кельн. Сайлас сделал глоток вина, но уже не для проформы, а потому что вдруг почувствовал, что ему нужно время, чтобы перевести дыхание. Разговор принял неожиданный поворот, и он не был до конца готов к той степени откровенности, которую демонстрировал посол.       – Допустим, я понимаю вашу позицию, – сказал он, возвращаясь к более формальному тону, хотя внутренне уже принял услышанное. Сайлас зачем-то убеждал себя, что нужно продолжать в эту учтивую игру и осторожничать, даже если понимать какой была честность собеседника. – Но боюсь, что не все разделят ваше видение. Многие в этом зале смотрят на вас и видят не дипломата, стремящегося к миру, а врага, который пришел диктовать условия.       – Я знаю, – спокойно ответил Эранор, будто отмахиваясь. – И я не жду, что они изменят свое мнение за один вечер. Я не жду, что они полюбят Доминион или простят то, что было. Но я надеюсь, что со временем, когда все увидят, что я не привожу с собой армию, а всего лишь прошу места за столом переговоров, – они поймут. Или, по крайней мере, перестанут видеть во мне чудовище.       Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на грустную усмешку:       – Знаете, господин Кельн, я бывал во многих дворах Тамриэля, - несколько тише произнес альтмер. – И везде одно и то же: люди смотрят на меня как на угрозу, даже не попытавшись узнать, что я за существо такое. Для них я удобный образ врага, на которого можно выплеснуть всю накопившуюся злость. И неважно, что я говорю. Неважно, что делаю. Они уже решили за меня, кто я такой. И это, знаете, та-а-ак утомляет.       Сайлас не нашелся, что ответить сразу. В словах эльфа было слишком много правды, той, которую он сам чувствовал, когда после войны возвращался в родные края и видел, как люди смотрят на него, ветерана, – с примесью восхищения, но и с какой-то неловкостью, будто он был напоминанием о том, о чем все хотели забыть.       Сайлас хотел ответить, но в этот момент Истлод, который до сих пор вел неторопливую беседу с командиром Руфием и прочими гостями, поднялся из-за стола, и все взгляды обратились к нему. Король выпрямился во весь рост, и в этом движении чувствовалась та особая, врожденная стать, которая заставляла даже самых высокомерных гостей невольно замирать. Пара ударов столовой ложки по бокалу привлекли внимание гостей, как только звон раздался со стороны короля. Учитывая обстоятельства, Сайлас вежливо попросил прощения у Эранора за то, что вынужден отлучиться, и тотчас же покинул свое место за столом.       – Господа, – произнес он, и голос его, негромкий, но отчетливый, перекрыл шум зала, заставив замолчать музыкантов. – Я вижу, что все уже насытились и достаточно отдохнули. Позвольте мне воспользоваться этим моментом и задать вопрос нашему уважаемому гостю – господину Эранору, послу Альдмерского Доминиона.       В зале воцарилась тишина.       – Господин посол, – продолжил Истлод, протянув руку указующим жестом в сторону эльфа. – Весь вечер мы говорим о погоде, о вине, о красотах Скайрима. Но мы так и не услышали главного. Зачем Доминион направил вас в Солитьюд? С каким предложением вы пришли к моему двору? Моим гостями безумно интересно послушать вас.       Эранор не спеша поднялся из-за стола, поправил рукав своего темно-зеленого камзола и окинул взглядом присутствующих, будто бы собирался сказать нечто важное и хотел, чтобы его услышали все.       – Ваше величество, – начал он, и голос его звучал ровно, без той бархатистой вкрадчивости, что отличала его ранее в своих ответах, – Не буду играть с вами в дипломатические игры. Я понимаю причины любопытства всех присутствующих, и вашу в том числе.       Он сделал паузу, давая словам осесть, и Сайлас заметил, как Истлод чуть склонил голову, слушая внимательно, не перебивая.       – Доминион не заинтересован в эскалации, – сказал Эранор. – Мы не хотим новой войны. Мы не хотим новых репрессий. Мы не хотим, чтобы Скайрим, и без того пострадавший за последние годы, превратился в поле битвы. Но мы не можем позволить себе игнорировать нарушения Конкордата, потому что это создает прецедент. Маркартский инцидент, если вы помните, и северные границы провинции заставляют волноваться наших союзников.       По залу прокатился сдавленный шепот, и Сайлас увидел, как ярл Ингмунд, сидевший напротив, едва не застонал от недовольства.       – Что вы предлагаете? – спросил Истлод.       Эранор сделал паузу, но не слишком долгую, чтобы не показаться нерешительным, но и не слишком короткую, чтобы не выглядеть торопливым. Его тонкие, бледные губы тронула та самая полуулыбка, которая за весь вечер так и не превратилась ни в искреннюю радость, ни в откровенное презрение.       – Ваше величество, – произнес он, и голос его стал тише, почти конфиденциальным, словно он приглашал короля в некое приватное пространство, недоступное для остальных. – С вашего позволения, я бы предпочел обсудить эти нюансы несколько позже. И не при всех. Вопросы, которые я хотел бы затронуть, требуют… некоторой деликатности. И времени. Которого у нас, надеюсь, будет достаточно завтра, когда мы встретимся с глазу на глаз. Думаю, вы понимаете, о чем я.       Истлод медленно кивнул, и в этом кивке не было ни согласия, ни отказа – только понимание того, что разговор этот далеко не окончен и что ответ потребует времени, которого у короля было не так много, как хотелось бы, но которое он был готов выделить ради того, чтобы услышать то, что посол намеревался сказать.       – Хорошо, – ответил король, и его голос прозвучал ровно, без разочарования, без нетерпения, с той спокойной уверенностью человека, который привык, что все идет по его расписанию, а не по чужому. – Но учтите, что у меня нет секретов от моих подданных. Так или иначе, хочу, чтобы вы знали и это.       – Благодарю, Истлод, – поклонился кратко Эранор.       Остаток вечера тянулся медленно, как патока в зимний холод, и Сайлас, следуя поручению короля, оставался в тени, наблюдая, делая вид, что наслаждается вином и беседой со случайными собеседниками. Но мысли Кельна были далеко: они кружили вокруг посла, вокруг его слов, вокруг того невысказанного, что висело в воздухе, как грозовая туча над морем. Чего так хотел получить от этой встречи Эранор?       И вот, когда вечер уже близился к концу, когда гости начали потихоньку прощаться и разъезжаться по домам, Сайлас заметил нечто, отчего его сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, тревожнее, как у зверя, почуявшего опасность.       Истлод и Эранор (Сайлас даже не успел опомниться, как они оказались вне поля его зрения наедине) стояли в дальнем углу зала, у высокого окна, выходящего на залитый лунным светом внутренний двор. Они были одни, и никто из гостей не решался приблизиться к ним, никто из слуг не смел нарушить их уединение. Лишь командир Руфий, обычно сопровождавший короля повсюду, остался у стола, делая вид, что внимательно изучает содержимое своего кубка, но украдкой наблюдал за альтмером и королем.       Король и посол говорили тихо. Сайлас, сидевший на значительном расстоянии, не мог разобрать ни слова, но он видел их лица, стараясь понять по губам о чем могут говорить эти столь важные государственные персоны. Увы, но Кельн был не силен в подобном и ничего разобрать не мог.       Однако, вв какой-то момент, король сказал что-то столь короткое, рубленое, как удар меча. Эранор кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное, не терпящее возражений. А затем их руки встретились. Это было деловое, сухое и быстрое рукопожатие, но Сайласу почему-то показалось, что в этом коротком жесте заключено больше смысла, чем во всех словах, произнесенных за вечер.       И в тот самый момент, когда руки разжались, когда король и посол сделали шаг назад, готовясь разойтись, ветер, ворвавшийся в приоткрытое окно, донес до Сайласа обрывок фразы – несколько слов, произнесенных Истлодом, но обращенных, казалось, не к Эранору, а к кому-то невидимому, кто стоял за его плечом, или, может быть, к самому будущему, которое они только что начали строить. «…посольство Талмора на территории Хаафингара… организация и обеспечение…»       Слова растворились в шуме ветра, в шелесте штор, в приглушенном гуле зала, но Сайлас услышал их – услышал так отчетливо, будто они были сказаны прямо ему в ухо, будто сам воздух сгустился и превратился в голос, который не мог солгать. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от двух фигур у окна, которые теперь расходились в разные стороны.       «Посольство Талмора на территории Хаафингара, – повторил про себя Сайлас, и эти слова жгли его изнутри, как каленое железо. – Организация и обеспечение».       Значит, Истлод согласился. Король принял их. Эльфов. В Скайрим. В Хаафингар. В самое сердце своего королевства.

Но зачем?..