Глава 5.

***

Утро.

Спустя несколько часов после обнаружения тела Эранора.

Солитьюд.

Морндас, 20-го Последнего зерна.

4Э 183

***

      В предрассветном сумраке Синий Дворец походил на раненого зверя, который забился в угол и ждал, когда его добьют. Что-то в его готическом величии выдавало нависшую над Солитьюдом трагедию, которая норовила вот-вот стать единой проблемой для целой провинции.       Как в целом, и для всей Империи.       Стража в пурпурных плащах сновала что возле входа во дворец, что по коридорам; их тяжелые, торопливые шаги, непривычно громкие в этой тишине разрывали покой на куски, со звуком будто разрывалось тканное полотно. Эхо застилало залы, изредка отскакивая от темных стен. Свечи и волшебные лампы на стенах горели неровно, отбрасывая на каменные своды длинные, дрожащие тени, которые казались живыми. Тени переплетались, расходились, снова сходились, словно танцевали какой-то древний, безымянный танец, которого не должно было быть в этом месте, в этот час, при этих обстоятельствах.       Командир Тит Руфий стоял в центре вестибюля, и его жилистая фигура с чуть сгорбленной спиной выделялась на фоне суетящихся подчиненных, как старая, закаленная в боях скала среди пляжной гальки. Ему было слегка за сорок, и годы эти не прошли даром: лицо его, изрезанное глубокими морщинами, хранило следы долгой службы и тяготы Великой войны, среди которых наверняка числилась  и потеря друзей, и та особая, горькая мудрость, которая приходит только с годами и только через страдания. Темные волосы, коротко остриженные по-военному, блестели в свете факелов; темные, глубоко посаженные, с мешками под ними, смотрели на мир с той смесью усталости и проницательности, которая отличала людей, привыкших командовать и нести ответственность за чужие жизни.       Руфий не спал всю ночь, судя по своему виду. Явно это было связано с тем, что бывалый солдат не привык не спать, когда вокруг творилось неладное, подобно сторожевому псу. И теперь, когда весть о смерти посла медленно расползалась по дворцу, он оказался здесь раньше, чем кто-либо из стражи, будто чувствовал, будто ждал, будто знал, что эта ночь принесет нечто такое, после чего все изменится навсегда.       – Ворота, – сказал он, и голос его, низкий, хрипловатый, с той командной ноткой, которая не терпит возражений, прозвучал в тишине как удар колокола. Сайлас, стоя на первой ступени широкой лестницы, издалека вслушивался в его приказы. – Все ворота. Главные и задние. И те, что ведут в сад. Никого не выпускать. Никого. Даже если это будет сам король. Особенно если это будет сам король.       – Но, командир... – начал было молодой стражник с лохматыми рыжими усами.       – Я сказал никого! – оборвал его Руфий, и в его голосе появилась та стальная нотка, которая заставляла подчиненных забывать о вопросах и исполнять приказы не думая. – Выполнять! Чтоб ни один злокрыс не прошмыгнул!       Времени действительно было мало. Суммарно счет шел если не часы, то на минуты, ведь через час весь Солитьюд будет знать, если не принять меры. Начнутся разговоры, от которых  волосы дыбом встанут даже у самых отстраненных жителей, а затем слухи разрастутся в панику. Видимо, Руфий понимал это не меньше самого короля, раз требовал полной изоляции дворца на ближайшие часы.       Нельзя допустить, чтобы кто-то прознал помимо находившегося во дворце обитателей.       Стражник кивнул и исчез в коридоре, а Руфий повернулся к лестнице, и, приметив Кельна, жестом подозвал имперца к себе.       – В восточном крыле, – сказал он, будто бы обращаясь к пустоте, когда Сайлас подошел ближе. Командир стражи устало выдохнул, потер пальцами переносицу, зажмурился, отвернувшись в сторону. – В восточном крыле стража стояла в коридоре, не подпуская посторонних к покоям. Как они могли его убить? Как? Кто вообще рискнул это провернуть? И все равно кто-то прошел! Или... – он замолчал, и в этом молчании было что-то тяжелое, почти зловещее, – или это был не кто-то. Что-то. Или это был кто-то из своих. Чтоб меня. Во имя Восьмерых!       Мысль эта, высказанная вслух, повисла в воздухе, как труп на виселице. Руфий покачал головой, словно пытаясь стряхнуть ее с себя, но она не уходила,  также уже вцепившись в разум Сайласа мертвой хваткой. Они оба знали, что теперь будет это станет их общей проблемой на ближайшие сутки, если не более. Если эти сутки вообще завершатся таким образом, что скандал не выйдет за пределы Скайрима.       – Нужно будет обыскать каждый угол этого дворца, – будто бы приказал он, повышая голос так, чтобы его услышали в дальних концах зала все, кто с любопытством наблюдал из тени. Командир стражи внезапно обернулся, и с криком обратился ко всем незримым наблюдателям, оглядывая своды под потолком, закоулки верхних этажей, встречаясь изредка со стражниками взглядом. – Каждую комнату! Каждый чулан! Каждый подвал. Я хочу знать все об этой ночи.       Руфий внезапно пришел в невообразимую ярость. Сайлас, все еще сохраняя терпеливое молчание, хотя и сейчас из него рвалось желание разрядить обстановку шуткой, понимал: для этого нет ни времени ни места.       – Я хочу знать, как они вошли. Я хочу знать, кто они! - рявкнул Руфий, в один момент глянув в глаза Кельна с неприкрытым гневом и ужасом. – К рассвету! Или вы хотите сказать, что я доложу королю, что моя стража не способна найти убийцу в запертом дворце?!       Стража задвигалась быстрее. От этого возмущения Синий Дворец ожил, засуетился. И в этом общем движении, в этой торопливости, в этом почти паническом беге было что-то жалкое, почти смешное, если бы не обстоятельства. Руфий смотрел на Сайласа, с тяжелым сердцем осознавая, что они все дружно боятся итогов этой ночи и нового дня. За этой смертью последует что-то большее, что-то, что они не смогут остановить. Ведь они всего лишь стража, всего лишь простые винтики и гайки в этой огромной, безжалостной машине, которая называется политикой.       Сайлас, понимая, что должен двигаться дальше, напрямую к королю, чтобы выяснить все, что потребуется для решения этого вопроса. На ходу Кельн выглянул в предрассветный сумрак за окном: где-то внизу, у ворот, горели факелы, и их свет выхватывал из темноты сосредоточенные и обеспокоенные лица стражников.       Он знал: слухи и домыслы распространяются быстрее, чем  обыкновенная правда, и к полудню весь Солитьюд будет знать, что талморский посол мертв. Паника была неизбежна, но в силах короля было отсрочить ее.

***

      Сайлас сидел в малом кабинете короля, и это место, еще вчера казавшееся ему почти домашним  - с его камином, с его книгами, с его потертыми креслами, – сейчас казалось чужим, холодным, враждебным. Огонь в камине почти погас, оставив после себя лишь горстку тлеющих углей, которые отбрасывали на стены багровые, пульсирующие отсветы, ритмом похожие на сердцебиение. Шторы на окнах были задернуты, но сквозь щели пробивался тот самый предрассветный сумрак, который делал все вокруг серым, плоским, нереальным, будто мир потерял свои краски и превратился в старую, выцветшую гравюру.       Истлод же восседал в своем кресле у камина, подавшись вперед, сцепив руки в замок и опустив на них подбородок. На нем была та же самая простая одежда, что и вчера:  темно-серый камзол, мягкая рубашка. Вот только лицо из-за особенностей света в комнате казалось бледным, словно нарочно лишалось той спокойной, уверенной силы, которая отличала его всегда. Сайлас был уверен, что видит в короле только усталость, только тревогу. Но Истлод временами умудрялся встрепенуться и откинуть лишние мысли.       – Ты видел его? – спросил Истлод, не поднимая головы. Голос его был тихим, и Сайласу потребовалось мгновение, чтобы понять, что вопрос обращен к нему.       – Нет, ваше величество, – ответил Сайлас, догадавшись, что вопрос касается тела эльфа. – Первым делом я решил направиться к вам, чтобы получить все полномочия на это дело. Не хотелось бы вновь наткнуться на Руфия, пока он в гневе муштрует солдат.       – Правильно сделал, – кивнул Истлод. – Я и сам не смотрел. Чего я там не видел? Мертвый эльф не такое новое для меня обстоятельство. То ли дело мертвый эльф-посол…       Король поднял голову, и их взгляды наконец-то встретились. Сайлас увидел то, чего никогда не видел раньше… растерянность? Не страх, нет. Точно не страх. Но растерянность… это было новое, это было пугающее нечто, как трещина в крепостной стене, которую никто не заметил, пока не стало слишком поздно.       – Как это могло случиться, Сайлас? Как? В моем дворце... Под моей защитой. Альтмер пришел ко мне как гость, и его убили. Убили, пока он спал, - Истлод развел руками, вставая с кресла, и стал прохаживаться из стороны в сторону по комнате. – Или, может быть, не спал вовсе? Может быть, он ждал этого, приехав сюда, в Скайрим. Может быть, он знал, что это его последний день. Может быть, поэтому он так спокойно смотрел на нас вчера…       Сайлас молчал, потому что не знал, что ответить. Вопросов было слишком много, а универсальных ответов не находилось. Каждый новый вопрос, который они задавали себе, только усугублял ситуацию, уводил их все дальше от истины.       Не успел имперец ответить, как в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел Тит Руфий, застав сидящего советника в кресле и короля стоявшего посреди своего кабинета. Командир стражи был без плаща, в одном кожаном доспехе, и его лицо, покрытое капельками пота, лоснилось в тусклом свете камина, как старая, потрескавшаяся маска. Он поклонился королю, делая еще один шаг вперед.       – Ваше величество, – сказал он, и голос его прозвучал глухо. – Я пришел доложить.       – Докладывай, раз пришел, – коротко бросил Истлод, выпрямляясь. Наконец Сайлас увидел то, чего не хватало минуту назад, а именно проблеск той самой силы, которая делала Истлода королем. Внутренний стержень вновь дал о себе знать.       – Дворец оцеплен, – начал он, и его голос стал более ровным, более деловым, будто он читал рапорт. – Все входы и выходы заблокированы. Никто не вошел и не вышел с того момента, как было обнаружено тело посла. Наши люди обыскивают комнату за комнатой, коридор за коридором, опрашивая придворных слуг и всех, кто находился здесь. С момента окончания банкета никто не покидал дворца.       – Как его убили? – спросил Истлод, дождавшись паузы в докладе командира.       Руфий замялся на мгновение, и Сайлас заметил, как кадык солдата дернулся, когда он сглотнул.       – Пока ничего нельзя сказать точно. Ни следов, ни орудия убийства, ни подозреваемых. Как сквозь землю провалились все причастные,  - Тит будто запнулся, подбирая слова. – Лекарь сказал, что это похоже на... на магию. Или яд. Нет ран. Нет крови. Нет следов борьбы. Эранор будто бы уснул, и не проснулся. Мы... мы еще выясняем.       В комнате повисла тишина.       Тяжелая, плотная, осязаемая, что ее можно было резать ножом, можно было пить, как воду, можно было тонуть в ней, как в болоте. Сайлас почувствовал, как по спине пробежал холодок, и этот холодок не имел ничего общего с погасшим камином и предрассветным сумраком за окном.       – Магия, – повторил Истлод. – Значит, это не обычный убийца? Не наемник с ножом, не Темное Братство, храни нас Боги! И причина… не пьяная ссора с нордом, решившим доказать, что он лучше какого-то мера. Значит, у нас во дворце есть маг, который... – он не закончил фразу, потому что не хотел произносить ее вслух, потому что боялся, что слова придадут мысли слишком много значения, но Сайлас и так понял, к чему напрашивался этот невысказанный вывод.       – Который не покидал дворца, все еще находится здесь, и мы прекрасно знаем, о ком речь… Сибилла, – сказал Сайлас, и это имя вырвалось у него раньше, чем он успел подумать, что обвинять придворного мага без доказательств также глупо, как искать глупой смерти нарочно. – Но… Скажем так… Ее нужно допросить. Ведь единственный маг во дворце...       Сайлас ощутил тяжелый взгляд короля на себе, и невольно потупил взгляд.       – Она – единственный мой маг, которого я знаю, – перебил его Истлод, и в его голосе прозвучало раздражение, смешанное с усталостью, с той особенной усталостью, которая бывает у человека, которого заставляют подозревать тех, кому он доверял годами. – Ее навыки не делают ее убийцей. Сибилла служит мне достаточно давно, Сайлас. Она видела, как родился Торуг. Она… чтоб меня, она была с моим двором и Скайримом до войны! И я не верю, что она способна на такую подлость.       – А я не верю в такие удобные обстоятельства как сейчас, ваше величество, – настойчиво ответил Сайлас, и его собственный голос показался ему резким, почти грубым, непочтительным, но он не мог сдержаться, потому что опасения, которые он чувствовал, требовали выхода слов и действий. – К нам приезжает посол, который на следующий день убит в своих покоях. Мы не знаемчто это: магия или яд? Но мы точно знаем, что во дворце есть маг, который мог это сделать. И, если мне не изменяет память, Сибилла Стентор также алхимик. Это заставляет задуматься, мой король. Я не говорю, что она виновата окончательно, ваше величество. Я говорю, что ее нужно допросить. И только.       Истлод посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде Сайлас прочитал все: от согласия и нежелания следовать этой логике до внутренней борьбы, которая разрывала короля на части. Сайлас ощущал, что произнес верные вещи, и внутренняя уверенность преобладала над ним всецело, твердя одно: «Я прав, и король это знает».       – Хорошо, – сказал он наконец. – Допроси ее. Но без жестокости, обвинений и прочих фокусов! Она такая же моя подданная, как и все вы. И пока не доказано обратное – она имеет право на уважение и защиту. Имперская презумпция невиновности касается всякого, за кого отвечаю я под этим небом!       Сайлас кивнул, и в этом кивке было облегчение, принесшее хоть какое-то направление и цель посреди надвигающегося безумия. Оно обрушилось на них этой ночью, перевернув все с ног на голову, заставило их сомневаться в тех, кому они верили.       – Я поручаю тебе быть ответственным за расследование этого дела, - начал внезапно король, вернувшись в свое кресло, скрещивая руки на груди. – Руфий будет помогать тебе всем насколько это возможно. Наш доблестный командир предоставит тебе все отчеты о том, кто дежурил в эту ночь, когда были смены караулов, кто был при дворе в тот вечер и кто покинул дворец в какое время. Слышал меня, Тит? Истлод поднял глаза, обратив в сторону солдата. Тот мгновенно кивнул, внимательно слушая, что говорит правитель. Сайлас же, не поднимаясь с кресла, чуть подался вперед, чтобы слушать указания Истлода внимательнее, не упустив ничего важного.       – У нас есть всего три дня, прежде чем это события и их последствия накроют нас с головой, - нахмурившись, продолжил верховный король. – Те, кто привезли сюда посла, отчалили прошлым вечером на корабле обратно на Саммерсет и должны вернуться… должны были вернуться за Эранором после его письма на третий день, чтобы уладить оставшиеся вопросы. В противном случае, они отправят сюда своих людей для расследования и затребуют крови и головы виноватых.       – И мы должны будем им что-то предоставить, - тихо, полушепотом подытожил Кельн.       Все складывалось не лучшим образом для Солитьюда. Да что уж там, для целого Скайрима. Без лишних вопросов, Сайлас и Руфий покинули кабинет короля, оставив Истлода наедине с тишиной, с тлеющими углями и с той тяжелой, гнетущей мыслью, которая не давала покоя ни одному из них: неужто война идет к ним на порог. И, может быть, она уже здесь. И, может быть, она никогда не уходила. И, может быть, это была такая длительная передышка, и настало время перевооружаться, быть готовым к самому страшному исходу.

***

      Смерть Эранора оказывалась настоящим политическим землетрясением для политической жизни всей Империи, если уж не для самого Скайрима. Последствия невозможно было предсказать до конца, но можно было попытаться просчитать с холодной, почти циничной точностью любые из них. Талмор не прощает попыток покуситься на свой авторитет, и это было своего рода аксиомой. Ровно в той же степени каждый посол Доминиона, каждый эмиссар, каждый торговый представитель воспринимался не как отдельная личность, а как продолжение государственной воли, и посягательство на него приравнивалось к посягательству на сам Альдмерский Доминион. Теперь, когда Эранор был найден мертвым в королевском дворце, под защитой самого Истлода, Талмор получал не просто повод для недовольства, а идеальный «casus belli» – формальный предлог для давления, санкций, а в худшем случае и для военного вмешательства.       Естественно до того момента, как правда вскроется, были шансы избежать всех этих исходов.       В противном случае, Империя, связанная Конкордатом Белого Золота по рукам и ногам, оказывается в таком случае перед мучительным выбором: либо пойти на беспрецедентные уступки, согласившись на размещение талморских наблюдателей, судей и, возможно, гарнизонов на территории Скайрима, либо отказать и спровоцировать Доминион на разрыв договора, что с высокой вероятностью приведет к новой войне, к которой ни Империя, ни Скайрим не были готовы ни морально, ни материально. Норды с неистовым рвением отправятся на поля сражений, и с тем же неистовством полягут в них.       Для самого Скайрима, уже находившегося в состоянии хрупкого внутреннего равновесия, смерть посла становилась катализатором всех тех противоречий, которые копились годами. Сторонники независимости провинции, те самые норды, которые еще не оправились от унижений Конкордата и которые видели в Ульфрике Буревестнике, несмотря на его заключение, своего духовного лидера, получали идеальное доказательство того, что Империя не способна защитить ни себя, ни свои провинции от талморского влияния. «Посла убили в королевском дворце, – будут говорить они в тавернах и на тайных сходках, – а Истлод даже не может найти убийцу. Чего стоят его обещания? Какая от него защита?»       С другой стороны, сторонники сохранения союза с Империей, которых было немало среди купечества, чиновничества и военных, увидят в этом трагическом событии лишнее подтверждение того, что Скайрим не может существовать в изоляции, что только Империя способна сдерживать талморский гнев, и что любой шаг к независимости приведет к немедленной и жестокой расплате. Империя не могла бы бросить Скайрим в такую тяжелую минуту.       Страшно предположить что случится, когда вскроется правда.       Ярлы восточных и северных владений, давно подозревавшие короля Истлода в излишней лояльности Империи, в том числе Виндхельмские норды, потребуют немедленного расследования и наказания виновных, изгнании альтмеров с континента.  А в случае неспособности короны обеспечить безопасность провинции пойдут толки о необходимости собственных отрядов, собственных законов, собственной внешней политики. Скайриму мог бы грозить раскол. Западные и южные ярлы, напротив, сплотятся вокруг короля, видя в любом сепаратистском движении угрозу не только Империи, но и самому существованию Скайрима как единого государства. Гражданская война, которая до сих пор тлела в виде споров, перепалок и редких стычек на границах владений, теперь могла вспыхнуть в любом уголке этих краев. Единственное, что сближало эти две противоборствующие силы, это неколебимый ответ на вопрос: кто выиграет от этой междоусобицы?       Талмор, разумеется. Только Талмор.       И это были лишь теоретические предположения, основанные на ситуации, которая развивалась год за год, день ото дня.       Экономические последствия также нельзя было сбрасывать со счетов. Кто как ни Сайлас понимал последствия скандала в этой области. Последние годы занимаясь торговыми отчетами для Его Величества, Сайлас знал, что Восточно-Имперская Компания, главный торговый партнер Скайрима на внешних рынках, уже столкнулась с падением объемов поставок из Виндхельма. После смерти посла можно было ожидать ужесточения таможенных проверок, задержек кораблей в портах, а в худшем случае и полной блокады со стороны талморских военных судов, которые имели право досматривать любые торговые суда в водах Тамриэля на основании все того же Конкордата. А это значило то, что рыба, лес, руда – все то, на чем держалась экономика Скайрима – могло оказаться недоступным для вывоза, и тогда цены взлетели бы до небес, а голод и нищета ударили бы по самым бедным слоям населения, которые и так едва сводили концы с концами.       И наконец, самым страшным и самым неопределенным последствием становилась потеря доверия. Доверия к королю, который не смог защитить гостя в собственном доме. Доверия к Империи, которая допустила убийство своего формального союзника (или, по крайней мере, партнера по договору). Доверия к самому Скайриму, который теперь в глазах внешнего мира становился не цивилизованным королевством, а диким, опасным краем, где убивают представителей дипломатических миссий, послов, где не действуют законы. Иностранные купцы начнут покидать Солитьюд, опасаясь за свою жизнь. Послы других государств – а их было немного, но они были – потребуют гарантий безопасности.       Скайрим рисковал оказаться не только в политической изоляции, но и на грани войны. В таких обстоятельствах любое королевство долго не протянет.       Сайлас тоже думал обо всем этом, шагая по коридорам Синего Дворца, и чувствовал, как тяжесть этих размышлений давит на плечи, как груда камней. Смерть одного эльфа, пусть даже высокопоставленного, не должна была иметь таких последствий. Но политика, как и война, не считается с тем, что должно или не должно происходить. И выживает по итогу тот, кто быстрее адаптируется, кто точнее просчитывает ходы, кто не боится принимать решения, даже когда все варианты плохи.

***

      Свет магических ламп дрожал на каменных стенах, выхватывая из темноты длинные, рыжеватые тени.       Сайлас шел по коридору восточного крыла, и каждый его шаг гулко отдавался в тишине, нарушаемой лишь редкими шепотками перепуганных слуг. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным запахом старого дерева.       – Когда мы окажемся внутри, держитесь за мной, господин советник, – проворчал голос за его спиной. – И не прикасайтесь ни к чему. Особенно к телу. Особенно к нему!       Придворный доктор, бретонец по имени Клавдий, шел следом, едва поспевая за Сайласом, и его ворчание было таким же привычным, как его запах: смесь трав, спирта и старческой немощи. Клавдию было далеко за шестьдесят, если не больше; его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало печеное яблоко, а маленькие, заплывшие жиром глазки смотрели на мир с той брезгливой усталостью, которая свойственна людям, видевшим слишком много страданий, чтобы удивляться чему-либо. Он служил при дворе так много лет, что ходили шутки, что Клавдий пережил трех королей, две войны и бесчисленное количество дворцовых интриг, пять своих женушек и ничто уже не могло вывести его из себя. Кроме, разве что, некомпетентности, которую он ненавидел больше всякой злокрысьей чумы.       – Я не собираюсь ничего трогать, – ответил Сайлас, не оборачиваясь, стараясь держать на лице вежливую улыбку. – Я хочу только посмотреть.       – Посмотреть, – фыркнул Клавдий. – Вас таких с утра дурная очередь. Идите занимайте, вон! Все хотят только посмотреть, ага. А потом потрогать поцелованного Магнусом в макушку мера. А потом я должен объяснять, почему улики испорчены. Нет уж! Стойте там, где я скажу, и ДАЖЕ не дышите на тело!       Они остановились перед дверью. Два стражника в пурпурных плащах, стоявшие на посту, вытянулись по стойке смирно, и один из них, молодой парень, рукой отворил дверь.       Сайлас переступил порог комнаты.

***

      Сибилла Стентор сидела на стуле в центре своей комнаты, больше походившей на лабортаторию: комнату в больше мере занимали стеллажи с книгами, какие-то коробки с неизвестными Сайласу предметами явно магического назначения, как и алхимические реагенты. Большую часть занимал рабочий стол, а также стол для ее алхимических изысканий. Лицо женщины в свете единственный лампы казалось вырезанным из старой, потрескавшейся кости. Даже для такого утра слишком бледованто выглядела Стентор – придворный маг Истлода.       Она не была испугана. Это Сайлас понял сразу, как только переступил порог, как только увидел ее – сидящую за, наверняка, очередной книжиец, с тем выражением на лице, которое нельзя было назвать ни вызовом, ни покорностью, ни безразличием. В конце концов, Сибилла была занята своими делами, но наверняка знала, что и к ней нагрянет кто-то из приближенных к королю, чтобы обсудить случившееся. Сибилла излучала «надменное спокойствие» – Кельн называл это так. Спокойствие человека, который знает, что он ни в чем не виноват, и не боится никаких вопросов, потому что правда на его стороне. Откровенно говоря, имперец заранее знал, что ей все равно.       – Госпожа Стентор, – сказал Сайлас, сидя напротив нее за небольшим столом в ее комнате. – Вы знаете, почему вы здесь.       – Догадываюсь, – ответила она, и голос ее был низким, с той особенной, горловой хрипотцой, которая появляется у людей, привыкших говорить шепотом. – Посол мертв. Слухи плодятся быстрее, чем чума. Говорят всякое, пальцами показывают на всех. И я догадываюсь, что на меня больше прочих.  Как никак, единственный маг во дворце. Ведьма. Логично, что вы подумали на меня.       – Нет, не совсем так, - улыбнулся Сайлас. – Но доля правды имеется. Ни я, ни король Истлод не считаем вас даже подозреваемой. Честно сказать, я даже полагаю, что вы сможете пролить свет на случившееся, если выяснится, что тут замешана магия.       – Надо же, – она наклонила голову, и в ее светлых глазах, почти прозрачных, чуть не уходивших в вертикальный излом зрачка, которые сужались и расширялись в зависимости от освещения, мелькнуло что-то, похожее на усмешку, – Видимо, не один король осознает, что если бы я хотела убить Эранора, я бы сделала это так, что никто бы не заподозрил магию. Я уверена, что сейчас вы гадает – отравление это, или несчастный случай, или воля богов.       Сайлас молчал, впиваясь взглядом в ее лицо, ища признаки лжи, и не находя их. Вздохнув, он поправил волосы, чуть подался вперед и с прищуром продолжил вопросы.       – Вы видели тело? – спросил он.       – Нет, – ответила Сибилла достаточно спокойно. – И не хочу. Да и зачем? Я и без того могу сказать вам одно, господин советник: то, что убило посла, к магии отношения не имеет. Возможно, косвенно. Либо же это такая магия, которую я не знаю. И уж поверьте моему опыту, но я ведаю о магии достаточно, чтобы заявлять об обратном. Единственный, кто представлял собой целостный источник маны, которая витала в воздухе со вчерашнего вечера... Сам господин Эранор. И он виновник своей гибели.       Сайлас нахмурился. Абсолютное непонимания, путаница и прочие обстоятельства начинали смешиваться в какую-то неясную кашу.       – Что вы имеете в виду? - хмуро спросил Кельн.       – Когда посреди ночи я почувствовала, что этот источник погас, я пришла к ряду мыслей, если вам любопытно, - Сибилла одернула рукава своей мантии, чуть выпрямляясь, и в моменте на лице ее проскользнула хитрая улыбка. – Сдается мне, наш гость сам причастен к своей гибели.