Глава 11.

***

Лагерь Имперской армии, за два часа до рассвета.

Близ Имперского города

Миддас, 30-ое Руки Дождя.

4Э 175

***

В то время как Восьмой легион вел отчаянную (и обреченную) битву на стенах города, Тит II с основными силами вырвался из города на север, смял на своем пути альдмерские войска окружения и объединился с подкреплениями под командованием генерала Джонны, двигавшимися на юг из Скайрима. Тем временем, однако, столица пала перед захватчиками и последовало печально известное Разграбление Имперского города. Мстительные эльфы сожгли Императорский дворец, разграбили башню Белого Золота и учинили всевозможные зверства над невинными жителями

– Легат Юстиниан Квинтий, автор книги «Великая война»

      Сайлас Кельн не спал. Он сидел на перевернутом ящике из-под сухарей, приваленном к задней стенке палатки, и смотрел на огонь, который догорал в импровизирован очаге, выложенном из камней, натасканных с берега Нибена. Ночь была холодной, как и положено в этих краях в конце этого времени года. Ветер дул с запада, принося запах реки, сырой земли и еще чего-то другого, того, что Сайлас научился распознавать за два года военных походов по Сиродилу и прилегающим провинциям.       Запах большой крови.       Завтра они пойдут на штурм Имперского города.

***

В 4Э 171 году Третий Альдмерский Доминион, объединивший под своим началом Альтмеров Самерсета и лесных эльфов Валенвуда, предъявил Империи ультиматум. Требования Талмора были заведомо невыполнимыми: роспуск Клинков, отказ от поклонения Талосу, передача Доминиону южных территорий Хаммерфела и полная капитуляция Имперского легиона. Император Тит Мид II, человек, унаследовавший престол в годы упадка и вынужденный принимать решения, от которых зависели судьбы миллионов, ответил отказом.

Великая Война началась.

Первый год войны стал для Империи чередой катастроф. Талморские армии, усиленные боевыми магами и даэдрическими легионами, вторглись в Сиродил с двух направлений. Южные провинции одно за другим переходили под контроль Доминиона. К концу 4Э 173 года Талмор удерживал большую часть Хаммерфела и Валенвуда, а его передовые отряды приближались к Имперскому городу.

В 4Э 174 году, когда альдмерская армия под командованием лорда Наарифина подошла к стенам Имперского города, Тит Мид II принял решение, которое историки назвали «самым мучительным в его жизни» – он оставил столицу. Вместе с легионами император отступил на север, в Скайрим, оставив тысячи жителей на милость захватчиков и взяв с собой только армию, которая нужна была для будущей победы.

Лорд Наарифин – альдмерский генерал, командовавший войсками Третьего Альдмерского Доминиона в Великой войне, даэдропоклонник – вошел в Имперский город. Талморцы подняли свои знамена над Башней Белого Золота, и казалось, что Империя доживает последние дни.

Однако император играл в долгую.

***

      Рядом, похрапывая во сне, лежал Децим, друг и сослуживец, с которым Кельн прошел весь путь от Скинграда до Хаммерфела, и обратно до этих берегов. Децим был старше на пять лет, шире в плечах и грубее в суждениях, но сердце имел такое большое, что оно, казалось, не помещалось в его широкой груди, и вырывалось наружу каждый раз, когда кто-то из их центурии получал ранение. Сейчас он спал без задних ног, и Сайлас завидовал этой способности отдыхать перед боем. Сам он не мог сомкнуть глаз уже вторую ночь. Причины были вовсе не в страхе перед новым крупным сражением, нет. Страх был старым знакомым, которого он научился принимать и не обращать на него внимания. Вероятнее всего, дело было в тяжести, обрекаемой на него ответственность за тридцать семь человек, которые завтра пойдут за ним в пламя войны. Страшнее всего было то, что Кельн не был до конца уверен, что сможет вывести их всех обратно.       Он смотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями с въевшейся в поры копотью и засохшей кровью, которую не отмывали уже несколько дней, после стычек с разведывательными отрядами эльфов. Руки солдата. Руки человека, который когда-то не мечтал никем, нокоторый теперь мечтал только о том, чтобы дожить до завтрашнего вечера. Руки было трудно отмыть в скорое время. Да и поход так сильно истощил запасы, что воды не хватало даже для питья и приходилось пить то, что протекало в ближайшей реке. Странно, что даже она отдавала кровью. Быть может, альтмеры скидывали в нее трупов, чтобы отравить противника, вставшего вверх по течению? Тогда и ею пользоваться для подобных нужд было опасно.       Сражения за город шли уже четвертый день. И никак не достигали самого города, а все в округе да вокруг него. Немудрено, что в обороне эльфы могли дойти и до такого. Что зазорного для альтмера, ненавидящего человека, скинуть его тело в пресный водоем или реку?       Четыре дня ожесточенных столкновений вокруг всего города, и вот легионы империи уже стояли подле ворот, которые через несколько часов падут под натиском людей, объединивщихся против эльф. Но пока же шли бесконечные часы ожидания решающего сражения.       Накануне вечером по лагерю прошел слух, что в битве будет участвовать сам император. Тит Мид II, Верховный полководец Империи, правитель всего Тамриэля, собирался лично вести легионы на штурм столицы, которую захватили талморские солдаты. Сайлас видел, как загорались глаза ветеранов, когда они передавали эту новость из уст в уста.       Император вернулся в войска, что он будет сражаться плечом к плечу с простыми солдатами, что его присутствие придаст сил и сломит врага. Сайлас не разделял этого энтузиазма: он видел слишком много смертей хороших командиров, которые вели своих людей в мясорубку, а затем погибали первыми, оставляя солдат без руководства. Он знал, что один человек, даже если этот человек император, не может изменить ход битвы, потому что битвы выигрывают солдаты. А если на поле погибнет император, то дрогнет не только солдатский строй, а весь Тамриэль под его началом.       Децим, проснувшись на час, чтобы перекусить и сходить по нужде, сказал: «Говорят, император завтра будет на передовой. Слышал это от одного легата. Дескать, хочет лично взглянуть на талморские морды, прежде чем приказать их перебить». Сайлас кивнул, не поднимая глаз. «Везет нам», сказал Децим, но в его голосе было больше сомнения, чем веры. В ту же ночь Сайлас все же уснул под утро, когда небо на востоке начало светлеть, а ветер стихах постепенно. Спал он недолго, от силы часа три, но этого хватило, чтобы мозг отключился и тело набралось сил. Разбудил его Децим, тряхнув за плечо.       – Вставай. Легат собирает центурионов. Что-то новенькое, чую.       На построении было холодно. Солнце еще не взошло, но небо уже окрасилось в серый, болезненный цвет, который в местных землях называют волчьим рассветом. Легат стоял на небольшом возвышении, сколоченном из досок от разбитых повозок, и его лицо, освещенное факелами, было бледнее обычного. Причиной тому было волнение, которое понимал каждый из солдат, стоявших перед ним. Справедливости ради, они все стояли на пороге чего-то важного и не знали, переступят ли этот порог живыми.       – Сегодня, солдаты, мы берем Имперский город, – сказал легат, и его голос, усиленный магией, разнесся по всему полю, заставляя тысячи людей замереть. – Сегодня мы возвращаем столицу Сиродила. Сегодня мы покажем этим эльфийским ублюдкам, что Империя не сдается. Император будет сражаться рядом с вами. Он сам поведет вас в бой!       Тишина. И после тишины гул, который нарастал, перекатывался из центурии в центурию, пока не превратился в единый, многоголосый рев, нацеленный на то, чтобы заставить дрогнуть альтмеров в стенах города. Солдаты били мечами в щиты; кричали, свистели, неистовствовали. Но что-то смущало Сайласа в виде легата и его словах.       Вернувшись в палатку, Сайлас проверил снаряжение: меч был наточен, рукоять перемотана свежим ремнем, чтобы не скользила в руке, нож за голенищем сапога, запасной клинок на поясе, доспех, поношенный, с несколькими вмятинами, которые он чинил сам; щит, тяжелый, из дуба и стали, с потускневшим драконьим символом. Децим возился рядом, перебирая свои пожитки. У него было странное выражение лица, какое бывает у людей, которые прощаются с жизнью, но не хотят этого показывать.       – Как думаешь, сколько нас останется к вечеру? – спросил он, не глядя на Сайласа.       – Не знаю, Децим. И не хочу знать, честно говоря. Лучше бы нам постараться выжить в этом кошмаре.       – А я хочу, – Децим поднял голову, откинув мешок. – Я хочу знать, стоит ли писать матери перед тем, как мы выдвинемся. Или уже не надо?       Сайлас встал, подошел к другу и положил руку ему на плечо.       – Пиши, – сказал он. – Лишних писем не бывает. Пиши, как раньше.       Децим написал короткую записку, на клочке пергамента, который вырвал из полевого журнала, сложил ее втрое, и сунул за пазуху, к сердцу. На случай, если убьют, ее найдут и отправят по адресу. Сайлас отвернулся, потому что надеялся, что не увидит этого жеста. Он тоже хотел написать и жене, и дочери, и отцу. Но в то утро Кельн решил, что умирать не собирается, и вернется вопреки всему.       На построение перед штурмом Сайлас вывел своих людей. Тридцать семь солдат; неполная, разбитая за бесконечные стычки центурия. Тридцать семь лиц, которые он знал лично. Тридцать семь судеб, которые он должен был уберечь. Среди них были молодые, те, кто призвался в армию год назад, когда война уже была в самом разгаре, и кто еще не нюхал настоящего боя. Они стояли с бледными лицами, сжимая рукояти мечей так, что костяшки у них побелели. Сайлас прошел вдоль строя, останавливаясь перед каждым, поправляя ремни, проверяя, как закреплен шлем, давая короткие, отрывистые советы:       «Не смотри на мертвых. Смотри только вперед. Если упадет тот, кто справа, не оборачивайся. Займи его место. Если упадешь ты, тот, кто слева, займет твое. Мы одно целое».       Они смотрели на него. Кто-то с благоговением, кто-то со страхом, кто-то с той детской верой в собственную бессмертность. Сайлас не дал им обещаний, которые не мог бы сдержать сам, как, например, что они все вернутся домой, что Боги на их стороне. Он сказал только:       «Делайте то, чему вас учили. Будьте солдатами».       Где-то вдали, на другом конце поля, заиграли трубы. Сигнал к выступлению.       Легионы, выстроенные в боевые порядки, медленно двинулись вперед, как огромное, неуклюжее животное, которое просыпается после долгой спячки и ищет добычу. Сайлас и его тридцать семь воинов были в первой шеренге, потому что спустя все сражения было заметно, что под командованием Кельна центурия была все успешнее и успешнее.       Децим двигался справа. Молодой парень по имени Скейвил, которого все звали Скалой за его непробиваемое спокойствие, слева. Остальные вышагивали за ними, плотным строем, щит к щиту, плечо к плечу. Воздух был таким холодным, но Сайлас не чувствовал холода. Адреналин разгонял кровь, заставлял сердце биться чаще, быстрее. Кельн смотрел вперед и видел белые стены Имперского города, и высокую башню, стоявшую в центре города. В конце длинного каменного моста высились массивные, непреступные ворота. Кельн вспомнил, как легаты говорили накануне, что тараны уже готовы – первая волна должна пробить проход.       Но Сайлас совсем не верил в тараны, потому что война научила его вполне простой вещи, что стены берут кровью. Своей или чужой.        И той, и другой сегодня будет много.       Когда войска империи подошли на расстояние полета стрелы, небо над ними потемнело. Тысячи стрел, выпущенных талморскими лучниками с городских стен, закрыли солнце. Сайлас поднял щит и крикнул:       «Строй! Держать строй!».       Битва началась с первым хлопком натянутой тетивы.       Стрелы ударили по щитам, и звук был похож на обрушившийся на головыград. Кто-то справа вскрикнул, потом замолчал. Допустивший ошибку солдат, не вскинувший щит вовремя, поплатился за это жизнь. Кто-то, кого Кельн не видел, упал, и строй пошатнулся. Хвала Богам, но те, кто стоял следом, тут же сомкнулись, закрывая брешь. Сайлас не оглядывался. Он смотрел только вперед, на ворота, которые, казалось, не приближались вовсе, хотя ноги несли его вперед быстрее, чем когда-либо.       – Сто шагов! – крикнул Децим. – Восемьдесят!

***

Кватч, Сиродил

Лоредас, 15-ое Первого Семени

4Э 170

      Сайлас был довольно молод, когда впервые взял в руки меч и надел доспех, который пах маслом, железом и чужим потом. До этого он был просто младшим сыном землевладельца, тем, кому не досталось ни земли, ни дома, ни права голоса в семейных советах. Отец, старый Кельн, смотрел на него со смесью разочарования и беспомощности, когда речь заходила о наследстве. Старший брат, Марий, получил все, что положено старшем. Средний, Квинт, ушел в жрецы и обеспечил себе место в храме, а Сайлас остался с пустыми руками и головой, полной вопросов о том, как жить дальше.       Отец предлагал ему заняться торговлей. Говорил, что у него есть знакомые купцы в Бруме, которые могли бы взять его в обучение.       «Дело верное, – говорил он, сидя у камина в старом, протопленном до треска доме. – И будешь богат, и сыт будешь всегда».       Сайлас кивал, соглашался, но на утро находил сотню причин отложить разговор. Торговля была скучной и чужой. Торговля была не тем, чем он хотел заниматься, когда смотрел на стены Кватча и мечтал о том, что лежит за ними.       Мать умерла за два года до этого, и ее смерть лишила дом того тепла, которое удерживало Сайласа от опрометчивых поступков. Она всегда была той нитью, которая привязывала его к дому, к семье, к той размеренной, скучной жизни, которую он так ненавидел и так боялся потерять. Когда ее не стало, нить оборвалась, и он остался один на один с миром, который не ждал его с распростертыми объятиями.       Поздней весной того же года в Кватч пришли новости о том, что Талмор стягивает войска к границам Империи. Говорили, что эльфы готовят вторжение, что война неизбежна, что имперские легионы набирают новобранцев по всей провинции. Вербовщики появились на рыночной площади через неделю после того, как слухи достигли города.

Защити Империю!

Стань частью великой армии!

Получи землю после службы!

      Сайлас стоял в толпе зевак, слушал их крики и чувствовал, как внутри разгорается огонь, который он пытался затушить годами. Это был шанс. Уйти тем, кто он есть, и с правом вернуться домой как герой. Однако отец был против.       «Война – это грязь и смерть, – сказал он, когда Сайлас объявил о своем решении. – Ты не знаешь, что это такое. Ты читал книги, слушал рассказы болванов. Но ты не нюхал крови. Ты не слышал, как кричат умирающие. Ты не хоронил друзей, от которых осталась только половина их самих».       Сайлас слушал и молчал, потому знал, что отец все же отчасти был прав. Сайлас не знал, но он хотел узнать, или, хотя бы проверить, способен ли он на то, что требовалось от настоящего мужчины.       Брат Марий не сказал ничего. Он пожал плечами, отвернулся и занялся своими привычными хозяйскими делами, давая понять, что младший брат для него больше не существует. Зачем общаться с тем, кто способен только на сражения и не смыслит ничег ов мирной жизни? Квинт, который приехал из храма на несколько дней домой, все же пытался отговорить младшего брата.       «Убьют тебя, Сайлас, – говорил он, перебирая четки. – И за что? За то, что отец не оставил тебе клочка земли? Земля не стоит того, чтобы умирать за нее».       Сайлас ответил тогда, почти не думая:       «Я умираю не за землю. Я умираю за то, чтобы осталось что-то после меня».       Он подписал контракт на рыночной площади, под дождем, который лил как из ведра. Вербовщик, старый сержант с изуродованным шрамом лицом, посмотрел на него с одобрением и сказал: «Крепкий парень. Дойдешь до центуриона, если не убьют в первом же бою». Сайлас взял меч, впервые в жизни взял в руки оружие, которое не было охотничьим ножом или старым отцовским кинжалом. Меч был тяжелым, неуклюжим, не таким, как в книгах.       Но он ему понравился.

***

      Сайлас чувствовал, как дрожит земля под ногами, как воздух вокруг становится горячим от дыхания тысяч людей, как запах пота, крови и страха смешивается в одно густое, почти осязаемое варево.       Внутри города было темно. Узкие улицы, перегороженные баррикадами из мебели и камней, обломков стен, превратились в лабиринт, в котором невозможно было отличить своих от чужих. Талморцы дрались отчаянно, понимая, что отступление вглубь города означает окружение и смерть. Они били из окон, из подвалов, из-за углов. Они не давали продвинуться ни на шаг, не заплатив за это кровью. Мелькали стрелы, вспышки огненных шаров и ледяных шипов, где-то разворачивались жуткие картины с призванными даэдрическими тварями, ринувшимся навстречу свежему имперскому «мясу».       Сайлас потерял счет убитым. Он рубил, колол, отбивал удары, прикрывал щитом тех, кто попадал под обстрел стрел и камней. Его меч, легкий и острый, работал как поршень, как насос, который перекачивал смерть из одного тела в другое. Он не думал о том, что делает; думать было некогда. Тело действовало быстрее разума, подчиняясь тысячам часов тренировок и сотням часов реального боя. В какой-то момент Кельн потерял Децима из виду.       Строй разорвался, когда они ворвались в город, и теперь каждый сражался сам за себя или маленькими группами, которые сбивались в переулках и отбивались от наседающих альтмеров. Сайлас оказался в окружении, но, к счастью, с ним было трое его солдат, все израненные, все на пределе сил. Впереди, метрах в двадцати, виднелась небольшая площадь, на которой талморцы устроили опорный пункт, загородив проход тяжелыми щитами и копьями.       – Приготовиться! – сказал Сайлас, поднимая меч.       Они побежали. Прямо на копья, прямо на смерть, которая смотрела на них десятками глаз из-под отливающих во всполохах огня светом шлемов.       И в этот момент на площадь ворвался всадник.

***

Учебный лагерь под Скинградом

Лето, 4Э 170

      В лагере было жарко. Небо выгорело добела, и солнце, казалось, не знало жалости к тем, кто носил доспехи и таскал щиты по раскаленной земле. Сайлас попал в центурию к командиру, которого все звали Старый Волк. Настоящего его имени никто не помнил, да и он сам, кажется, предпочитал прозвище.       Старый Волк был ветераном, прошедшим кампании в Эльсвейре и Валенвуде, и его лицо было покрыто сетью шрамов, которые делали его похожим на карту неведомой страны. Он не терпел лени, не прощал ошибок и не давал поблажек новобранцам.       «Вы не люди, – говорил он на первом построении. – Вы щенки. Вы мясо. Мясо, из которого я сделаю легионеров. Если выживете, конечно. В противном случае, земля примет вас так же радушно, как и ваших предков».       Сайлас тренировался до изнеможения. Он учился держать щит так, чтобы рука не затекала через час. Учился бить мечом, не замахиваясь слишком широко, чтобы не открывать корпус для удара. Учился носить доспехи, которые весили больше, чем он сам, и не падать в обморок от перегрева под палящим солнцем. Старый Волк иногда останавливался у его места, смотрел, как он работает, и молча кивал. Что-что, а это была высшая похвала, которую можно получить в этом лагере.       Через месяц Сайлас понял, что армия не так радужно ему представлялась. Это значит вставать в четыре утра, чистить оружие, бежать марш-бросок по лесам, есть кашу, которая пахнет какой-то лоскутной кожей, и спать в палатке, где храпят тридцать человек одновременно. Это значит  дотянуть до нового утра и отвыкнуть от усталости; находить друзей среди людей, с которыми ты никогда бы не заговорил в обычной жизни.       Децим появился на второй неделе. Он был старше, опытнее и наглее, чем требовалось новобранцу. У него уже в свои года была жена, которая ждала ребенка, и он постоянно писал ей письма, в которых рассказывал, как скучает и как скоро вернется. Сайлас завидовал этой уверенности, этой вере в то, что все будет хорошо. Сам он ни в что не верил. Он просто делал то, что приказывали, и надеялся, что этого достаточно.       Однажды ночью, когда лагерь спал, Сайлас вышел из палатки и увидел Децима, сидящего у костра. Тот смотрел на огонь и улыбался.       – Что ты тут делаешь, старина? – спросил Сайлас.       – Думаю о дочери, – ответил Децим, мягко улыбнувшись. – У меня будет дочь. Я знаю.       – Я бы тоже хотел себе однажды дочь. И дом где-нибудь в этих краях. Ну, хотя бы дом!       Они тепло рассмеялись друг друга. В костре трещали дрова, и в этом треске, в этом тепле, в этой тишине было что-то такое, от чего Сайлас впервые за долгое время почувствовал себя не одиноким.

***

      Всадник появился в императорских доспехах, золотых, с короной на шлеме, с золотым мечом, который сверкал в свете пламени, как молния. Он скакал на белом коне, и его лицо, скрытое забралом, было обращено к врагу. За ним же следом шли легионеры, которые с криком обрушились на позиции Доминиона, сметая их, как морская волна сметает песчаный замок.       Сайлас замер на мгновение. Он видел императора. Он был здесь, в самой гуще боя, где свистели стрелы и клинки искали человеческую плоть.       – Вперед! – крикнул Сайлас, и его голос, сорванный, хриплый, заставил его людей очнуться. Они рванули следом, добивая тех эльфов, которые уцелели после удара императорской гвардии. Появление всадника придало уверенности солдатам, и в каждом надломленном и раненном открылось второе дыхание.       Атака продолжалась.       Бой шел еще несколько часов. Улица за улицей, дом за домом; талморцы отступали, но не бежали, сражаясь за каждый камень, за каждую дверь, за каждый подвал, в котором могли устроить засаду. Сайлас потерял еще двоих людей по мере продвижения вглубь улиц. Все ближе и ближе казалась им Башня Белого Золота. Скейвил упал, когда они перебегали очередную площадь – стрела попала ему в шею, чуть выше доспеха, и он умер мгновенно, даже не вскрикнув. Сайлас не остановился. Нельзя было сбавлять шаг, даже когда теряешь близких товарищей и лучших солдат. Впереди был враг, который только и ждал, что будет нарушен строй. Войска Империи сметали эльфийские отряда, замирая лишь для того, чтобы очистить щиты от торчавших в них стрел.       Битва за город длилась еще очень и очень долго.

***

4Э 171

      Война началась со странной, тягучей тишины, которая нависла над лагерем за день до того, как пришли первые приказы. Сайлас помнил, как Старый Волк собрал центурию и сказал: «Талмор пересек границу. Мы выступаем через час. У вас есть пять минут, чтобы написать письма родным».       Первое сражение было под городом, названия которого Сайлас уже не помнил. Маленький форпост на границе, который Талмор захватил за день до их прибытия. Войска бросили на штурм без подготовки, без поддержки магов, без какого-либо плана, кроме единственного приказа:       «Вперед и убей их всех».       Сайлас бежал в первой шеренге, и его сердце колотилось так сильно, что он слышал его даже сквозь грохот битвы в своих ушах. Рядом бежал Децим, сжимая меч побелевшими пальцами. Впереди были стены форпоста, невысокие, сложенные из камня, бревен, но с бойницами, из которых торчали наконечники эльфийских стрел.       Они потеряли десять человек еще до того, как достигли стен. Десять человек, которых Сайлас знал по именам. Десять человек, с которыми он ел, спал, тренировался. Когда его меч впервые вошел в тело врага, Сайлас не почувствовал ничего. Ни отвращения, ни радости, ни того торжества, о котором писали в книгах. Просто удар, за которым последовал хруст костей, теплая кровь окропившая руки и пустой взгляд, который смотрел на него из-под эльфийского шлема. Первый альтмер пал от его рук.       Потом, конечно, было еще много таких. Слишком много, можно сказать. Кельн перестал считать потери и убийства после пятого боя. Сайлас получил свое первое повышение после третьей битвы. Старый Волк подозвал его вечером, когда они разбивали лагерь на окраине сожженной деревни.       «Ты держишься хорошо, – сказал он. – Люди тебя иной раз даже слушаются. Будешь командовать малым отрядом. Мне бы не помешал помощник».       Сайлас не знал, что ответить. Он не хотел быть тем, кто будет ответственен за людей, которые наверняка погибнут в новой схватке. Он сам хотел просто выжить в каждой бойне. Но он кивнул и принял командование. Теперь он отвечает не только за себя, но и за девятерых других.       В скором времени Старый Волк пал в новом сражении на границе. Кельна перевели под командование к другим командирам.       К концу первого года войны Сайлас стал центурионом. Он потерял почти всех, кто был с ним в начале. Только Децим остался с ним, как спутник и талисман их всеобщей удачи на двоих. Кельн научился не запоминать лица, не привязываться к потенциальным погибшим, не думать о том, что у кого-то дома ждут жены, дети, старые родители. Он научился делать то, что должен, и не задавать вопросов.        Сердце его день ото дня черствело. Но по ночам, когда лагерь затихал и он оставался один на посту, глядя на звезды, которые висели над ним такие же холодные и равнодушные, как вся вселенная, он думал о Кватче. О доме, которого у него больше не было. О семье, которая забыла его еще до того, как он ушел. О том, что, возможно, он ошибся, выбрав этот путь.       А потом утро приносило новый бой. И он снова шел вперед, потому что останавливаться было нельзя.       Четыре года войны изменили его. Он стал жестче, спокойнее, молчаливее. Он научился доверять людям, которые могут проявить себя лишь бок о бок в бою. Он научился убивать, не думая о самых страшных последствиях и простят ли его боги.       И когда наступил тот самый день, он стоял в строю легиона и смотрел на стены Имперского города, не зная, что это будет последняя битва войны. Тот далекий, молодой Сайлас Кельн еще не знал, что после нее он получит дворянство за заслуги на поле боя, обзаведется женой и дочерью, покинет семью вновь, переедет в Скайрим, станет советником и будет вспоминать эти годы как самую страшную и самую важную часть своей жизни.

***

      К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и улицы окрасились в багровый цвет, город был взят. Алое небо отбрасывало тени на алые от крови улицы; всюду пылали обломки баррикад, садов, жилых домов, бывших магазинов. Город за мгновения преобразился из некогда великой столицы Империи в руины, которые еще долго будут отстраивать. Талморцы сдались или бежали. Имперские знамена снова развевались на улицах. Тех, кого не смогли убить, брали в плен. Лекари приводили в порядок раненных, командиры проводили перекличку, пока отдаленные крики боя еще доносились из дальних районов города. Сайлас стоял на ступенях одного из домов, тяжело дыша, и смотрел на разрушения: дома были разбиты, улицы завалены трупами, воздух был пропитан гарью и смертью. Пахло так, как всегда пахнет после битвы, и этот запах, знакомый до тошноты, забивался в ноздри, язык, легкие.       И вот Кельн увидел императора. Точнее, того, кого они считали императором.       Фигура спешилась и медленно двинулась по ступеням, опираясь на меч. Вооружен он был именно, что Золотым мечом – легендарным клинком, который по преданиям принадлежал еще Реману Сиродильскому.  Путь воина его и нескольких командиров вел к Башне. Но только случайный свидетель мог заметить, что его доспехи были разбиты, шлем залит кровью и побит, а плащ изорван в клочья. На лице, которое незнакомец наконец открыл, были кровь, грязь и усталость, которые не могли скрыть ни возраст, ни титул. Это было лицо простого человека. Солдата. Того, кто прошел через то же, что и они все. Сайлас смотрел на него и думал о том, кто он на самом деле. Знает ли он, как правильно командовать легионами? Понимает ли, что такое война? Или просто надел доспехи, поднял меч и пошел вперед, потому что так надо? Весь этот фарс был нужен, чтобы воодушевить воинов, но какой ценой? Лишь потом Кельн он решил, что это не так уж и важно. Важно то, что он был здесь. Важно то, что он не спрятался. Важно то, что его присутствие придало сил тем, кто сомневался.       Так или иначе, «император» двинулся с солдатами внутрь Башни, закончить начатое. Лорд эльфов Наарифин ждал последней схватки. Тучи над городом сгущались все сильнее, закрывая алое зарево небес.       Кельн узнал правду только через много лет, когда война закончилась и он поселился в Солитьюде. Настоящий император, Тит Мид II, был тяжело ранен накануне штурма. Но армия нуждалась в символе, в герое, в том, кто поведет их за собой. И тогда нашелся человек: никто не знал его имени, ни откуда он взялся, ничего, что пролило бы свет на его фигуру. Говорили, что он был простым солдатом из одного из восточных легионов, что его нашли в лазарете с перевязанной головой и, что когда ему предложили надеть императорские доспехи, он согласился без колебаний. Другие говорили, что это был наемник, которого привезли из Хаммерфела и заплатили золотом, чтобы он сыграл свою роль. Третьи говорили, что никакого самозванца не было, что это был сам император, исцеленный магией, и что слухи об убийцах распустили враги, чтобы посеять панику.       Но в тот день никакого императора на поле боя и во время штурма не было. Сайлас знал это наравне с теми немногими, кто был посвящен в этот спектакль.       Так бы Кельн и слонялся, пораженный масштабами трагедии вокруг себя. Он шел через улицы, помогая раненным, находя своих солдат – живых и мертвых. К его удивлению, Децим нашелся спустя полчаса: он сидел у стены ближайшего дома, перевязывая руку, из которой сочилась кровь, и хоть рана была глубокой, но не оказалась смертельной. Увидев Сайласа, брат по оружию улыбнулся, и в этой улыбке, такой изможденной, такой усталой, было что-то светлое, почти детское.       – Я живой! Не дождетесь! – сказал он. – А ты, смотрю я, цел!       Сайлас ответил легким усталым кивком, припадая рядом на разбитую балку одного из домов. Они помолчали еще несколько минут, наблюдая за окружающим их кошмаром: где-то рядом плакал раненый, звал мать; где-то стучали топоры, разбиравших завалы; где-то командиры считали потери, вели перекличку, и судя по количеству тех, кто не откликнулся, цифры были такими, что у них опускались руки.       – Говорят, император сам был в бою, – сказал Децим. – Я видел его, прежде чем мы разделились с тобой. Видел, как он рубил эльфов, как простой солдат. Не прятался за спинами.       – Я тоже видел, – сказал Сайлас, устало поглядывая вдаль.       – Вот что значит настоящий правитель, – Децим не унимался. – Не тот, кто сидит в безопасности и отдает приказы!       Сайлас не ответил. Он смотрел на разрушенный город, на тела, которые увозили на телегах, на дым, который поднимался к небу, и думал о том, что война не стоила всего этого. Завтра нужно будет хоронить мертвых, искать тех, кто пропал без вести, чинить оружие и готовиться к следующему бою. Остатки армии Доминиона не отступятся просто так, даже если их предводитель будет сражен.       Но это будет завтра.       Ближе к вечеру, изнеможденные, вернувшись в лагерь за стенами города, солдаты уснули. Прямо на земле, привалившись друг к другу, как уставшая свора собак, которая нашли убежище в холодном, чужом подвале.

***

Восемнадцать месяцев Империя копила силы: легионы, отведенные из Хаммерфела и Скайрима, перегруппировывались, перевооружались, получали подкрепления. Нордские ветераны, «сыны и дочери Скайрима», шли в армию тысячами. Они не простили эльфам сожженных деревень и вырезанных гарнизонов. Они хотели крови.

К 4Э 175 году армия Империи была готова. План, разработанный генералами Децианом и Джонной, предусматривал полное уничтожение альтмерских сил в Сиродиле. Это была амбициозная, рискованная операция на окружение, требующая идеальной координации и железных нервов. Генерал Дециан, командовавший войсками в Хаммерфеле, получил приказ наступать на город с запада, со стороны Кватча и Скинграда. Его легионы должны были отвлечь на себя основные силы альтмеров, создать видимость лобовой атаки и заставить Наарифина сосредоточить резервы на западных подступах. Тем временем, генерал Джонна, возглавив армию из Скайрима наравне с королем Истлодом, повела свои войска в обход. Они двинулись на юг, к Нибену, с тем чтобы пересечь реку и ударить с востока.

Красная кольцевая дорога, опоясывавшее Имперский город, стала для ее легионов маршрутом, который должен был привести их к победе.

Тит Мид II, согласно официальной хронике, возглавил северное направление, лично поведя гвардейские когорты в атаку на главные ворота столицы. Так писали летописцы. Так, вероятно, хотел бы помнить себя и сам император. Но правда, как это часто бывает, оказалась сложнее. В ночь перед решающим штурмом, 29-го Руки Дождя, на Тита Мида II было совершено покушение. Кто вел на самом деле войска в атаку – неизвестно по сей день. 4Э 175 года.

Армии генерала Дециана, двинувшиеся с запада, первыми вступили в соприкосновение с противником. Лорд Наарифин, уверенный в своем превосходстве, бросил против них основные силы альтмеров. Началась жестокая схватка, в которой ни одна из сторон не хотела уступать. Но Наарифин не знал о войсках генерала Джонны, которые уже пересекали Нибен и заходили ему в тыл. Два дня легионы Джонны прорывались через Красную кольцевую дорогу, отбивая контратаки альтмерских подкреплений, спешно переброшенных из Бравила и Скинграда. Нордские воины стояли насмерть.

К пятому дню битвы кольцо замкнулось.

Альтмерские войска в Имперском городе оказались полностью окружены. Впоследствии, армия Империи нанесла сокрушительное поражение Доминиону, отвоевав столицу. Основная альдмерская армия в Сиродиле была полностью уничтожена. Решение Императора отступить из Имперского города в 4Э 174 году было оправдано – он наконец отомстил кровью за кровь.

Сам же лорд Наарифин был взят в плен. В официальных имперских источниках сообщалось, что в течение 33 дней лорда Наарифина оставляли в живых, подвешенным на Башне Белого Золота. О том, где было захоронено его тело, если оно вообще было захоронено, данных нет.

Что случилось с ним на тридцать четвертый день, никто точно не знает.

***

      Через много лет, сидя в своем доме в Солитьюде, Сайлас иногда вспоминал тот день. День, когда он видел самозванца в императорских доспехах. День, когда он потерял Скейвила и еще шестерых своих людей. Он думал о том забытом герое, который надел чужие доспехи и пошел в бой вместо раненого императора. Имя того человека не сохранилось в хрониках. История запомнила только императора, который лично повел войска на штурм столицы. А тот, кто на самом деле нес знамя, кто принимал удары, кто сражался, остался безвестным, как тысячи других солдат, чьи имена никогда не будут произнесены вслух. Каждый раз, когда он ложился спать, война снова приходила к нему во сне.       И чей-то далекий холодный голос вновь говорил:       – Проснись...

***

Битва Красного Кольца стала переломным моментом Великой войны. Основная армия Третьего Альдмерского Доминиона в Сиродиле была полностью уничтожена. Более десяти тысяч элитных талморских солдат остались лежать на полях у стен Имперского города. Легионы, которые Тит Мид II отвел от столицы годом ранее, отомстили кровью за кровь.

Через несколько месяцев был подписан Конкордат Белого Золота. Условия его были тяжелы для Империи: запрет на поклонение Талосу, роспуск Клинков, передача Доминиону южных территорий. Но мир был заключен, и Империя выстояла.

Цена этой победы была страшной: сотни тысяч погибших, сожженные города, разоренные провинции, раздор, голод и хаос, едва не повлекший на весь Тамриэль кризиса, который никто не видывал со времен Мартина Септима.

Осталось лишь поколение солдат, которые никогда не смогут забыть того, что видели.