Глава 12.

***

Солитьюд

Тирдас, 21-го Последнего зерна

Раннее утро

4Э 183

***

Ульфрика Буревестника многие считают героем за его роль в подавлении Восстания Изгоев. Принято говорить, что когда Империя оставила Скайрим и коренные жители Предела восстали (несомненно, из-за притеснений со стороны нордов), Ульфрик Буревестник пришел с ополчением, чтобы отвоевать «свою» землю у Изгоев. После всех восхвалений и героических баек, с которыми скальды повествуют о его свершениях, создается впечатление, что Ульфрик был великаном среди людей, и самому Тайберу Септиму не уступал в хитроумии, умении управлять и предпринимать решительные действия.

Однако истина открывает нам куда большее.

– Арриан Арий, «Маркартский Медведь»

      Новый день ворвался в спальню Сайласа с грубым, нетерпеливым стуком в дверь, который разбудил его за мгновение до того, как он успел бы открыть глаза. Стук был настойчивым, даже агрессивным, будто приказали доставить кого-то любой ценой, выдернув его из постели. Судя по легкому сумраку предрассветному, утро еще не вошло в свои права. Сайлас сел на кровати, сбрасывая с себя остатки сна, и почувствовал, как сердце, еще минуту назад ровно отсчитывавшее утренние удары, вдруг пропустило один удар и забилось быстрее.       Плохие новости никогда не приходят в удобное время.       Изабель уже открыла дверь и едва успела что-либо возразить. Сайлас слышал ее голос, приглушенный расстоянием и толщей каменных стен, но не разбирал слов, хотя по возмущению ее понимал, что в такой час гостям тут не рады. Потом раздались тяжелые шаги на лестнице, и в дверях его спальни без спроса и прочей учтивости появился запыхавшийся крупный стражник. Лицо у парня было румяное, взгляд бегающий, но по выражению его лица Сайлас понял, что случилось что-то, выходящее за рамки обычных утренних происшествий.       – Прочь отсюда! – послышался голос сопротивлявшейся чьему-то напору экономки.       – Господин Кельн, король требует вас во дворец. Немедленно.       – Боже, стыд-то какой! Господин Кельн только проснулся, вы его разбудили! Он даже не оделся еще! А ну выметайтесь! – запричатала злобно Изабель, дергая за плечо детину-стражника.       – Изабель, все в порядке, – сонно пробурчал советник, осекая женщину. – Дайте мне пару минут. Нужно привести себя в порядок.       Сайлас не стал задавать вопросов, да и времени особо на них не было. Ели Истлод вызывает его с такой срочностью, значит, произошло нечто, что не может ждать ни завтрака, ни чашки кофе. Потому, как только незванные гости покинули этаж, Кельн натянул камзол, накинул плащ, на ходу зашнуровывая сапоги, и уже через несколько минут вышел из дома, шагая так быстро, что стражник, дожидавшийся его снаружи все это время, едва поспевал за ним.       – Дурные вести? – негромко спрашивал Сайлас на ходу своего конвоира.       – Не могу знать, господин. Командир Руфий и король сами не свои. Нам в такое носа совать не велено, - тяжело дыша, отозвался стражник.       Утро было серым, холодным, с низкими облаками, которые обещали дождь или, может быть, снег. На улицах было безлюдно, только редкие служанки спешили по своим делам да стражники на постах переговаривались приглушенными голосами.       Город еще спал.

***

      Гонец появился у ворот Синего Дворца, когда солнце только начинало подниматься над крышами Солитьюда. Он был в дорожной одежде, пыльной и промокшей от утренней росы, сапоги его покрылись грязью дальней дороги, а лицо осунулось от долгой скачки. В правой руке он держал запечатанный свиток с такой бережностью, будто от этого свитка зависела его собственная жизнь. Лошадь под ним храпела и била копытом, загнанная многодневным переходом, и казалось, что еще немного, и она рухнет прямо у ворот, не в силах нести своего седока дальше.       Стражники, дежурившие у входа в город, переглянулись, приметив внезапного гостя. Один из них, молодой парень с рыжими усами, шагнул вперед, преграждая дорогу.       – Кто таков?       – Гонец из Виндхельма, – ответил всадник, и голос его был хриплым, сорванным от пыли и бессонных ночей, проведенных в седле. – Письмо королю Истлоду. Лично в руки.       Стражник хотел было сказать, но второй, старший из них двоих, кивнул гонцу, давая тому въехать в Солитьюд. Без лишних промедлений, парень вошел в город верхом на своем верном коне, тотчас же спешиваясь и суетливо направляясь от главных улиц и площади Солитьюда к дворцу, чья синяя крыша уже вот-вот начинала отливать ярким цветом холода на солнце       Внутренний двор Синего Дворца встретил его утренней прохладой и запахом сырого камня. Несколько слуг, которые уже начали свою дневную работу, замерли, увидев незнакомца. Кто-то из них, видимо, побежал доложить, потому что не прошло и минуты, как из боковой двери дворца вышел Тит Руфий на подмогу, к которому суетливо выдвигались несколько стражников.       Легат был без привычного ему доспеха, в одной льяньной рубашке, небрежно заправленной в штаны, и его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас выражало легкое раздражение человека, которого только что выдернули из постели. Однако, увидев гонца и тот свиток, который тот сжимал в руке, Руфий мгновенно приободрился, а его глаза, еще секунду назад заспанные, стали острыми и цепкими.       – В чем дело? – спросил он, подходя ближе и становясь на пути гонца.       – Вести из Виндхельма, – сказал гонец, внезапно появившемуся мужчине. И хоть сам гонец был явно моложе и меньше, чем солдат перед ним, парнишка понимал, что ради цели доставки письма придется и получить по зубам. – Лично королю в руки.       Руфий протянул руку, его пальцы шевельнулись в требовательном жесте.       – Давай сюда. Я передам.       Но гонец покачал головой и сделал шаг назад, прижимая свиток к груди с такой силой, будто боялся, что у него его отнимут. Его глаза, красные от недосыпа и ветра, смотрели на Руфия с упрямством, которое нечасто встретишь у простых гонцов. Этот же явно давал понять, что делиться не станет       – Извините, господин. Велено передать лично в руки его величеству. Никому больше. Таков был наказ отправителя, и я поклялся исполнить его.       Руфий нахмурился. Его брови сошлись на переносице, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с уважением. Такое упрямство он видел нечасто, особенно от тех, кто обычно боялся спорить с командиром стражи. С другой стороны, приезжий гонец, незнакомый с местными порядками, имел на такое право. И все равно Руфия это раздражало. Может, стоило преподать урок гонцу?       – Глупости, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но без излишней грубости. – Я командир гарнизона Синего Дворца. Любые письма, адресованные королю, проходят через меня во избежание получения опасных посланий. Я лично передам свиток его величеству, как только он проснется.       – Ваш порядок, господин, увы, не мой, – ответил гонец, и в его голосе зазвучала та особая, непреклонная нотка, которая бывает у людей, которым нечего терять и которые уже прошли слишком долгий путь, чтобы отступать у самой цели. – Мне приказал сам ярл Виндхельма, пока он еще был в сознании.       «Что значит в сознании? Что несет это дурак?»       Руфий открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, возможно, даже пригрозить арестом, но в этот момент дверь в малый кабинет, выходившая во внутренний двор, отворилась, и на пороге появился Истлод.       Король был без короны, в простом домашнем камзоле темно-синего цвета, наброшенном поверх ночной рубашки, и его волосы, еще не причесанные, торчали в разные стороны. Но несмотря на этот домашний, почти небрежный вид, в его лице чувствовалась та самая властная сила, которая заставляла замолкать даже самых дерзких. Он не любил, когда его беспокоили по пустякам, но шум у ворот, доносившийся до его покоев, явно не был пустяком.       Что-то вынудило короля довериться предчувствию и отправиться лично проверить источник суматохи.       – Что здесь происходит? – спросил король, и голос его, низкий и спокойный, прозвучал в утренней тишине с такой силой, что даже лошадь гонца, стоявшая у ворот, замерла и перестала бить копытом.       – Гонец из Виндхельма, ваше величество, – сказал Руфий, отступая в сторону и склоняя голову. – Отказывается передать письмо кому-либо, кроме вас.       Истлод перевел взгляд с легата на гонца. Король не спешил говорит: он смотрел на пыльного, изможденного человека, который стоял перед ним с такой гордой осанкой, будто был послом великой державы, а не простым посыльным энтузиастом; потом Истлод протянул руку, дожидаясь, когда гонец соизволит отдать послание. Парень же, все еще не решаясь приблизиться, сделал шаг, потом другой, потом, словно преодолев невидимую стену, шагнул вперед и вложил свиток в руку короля.       – Примите, ваше величество, – сказал он, и его голос, только что такой твердый, дрогнул. – И простите, что разбудил. Но это не терпело отлагательств. Я скакал без остановок.       Истлод взял письмо, посмотрел на герб Виндхельма на сургучной печати и на мгновение замер. Его пальцы, крупные и сильные, погладили шершавую поверхность пергамента, будто он пытался угадать содержание на ощупь. Потом он повернулся к Руфию и сказал:       – Приведи Сайласа. Немедленно. Распорядись, чтобы гонца напоили и накормили при дворе. И вели слугам подать завтрак в малый кабинет, - потирая глаза, верховный король Скайрима с легкой досадой выдохнул, предвкушая что может быть выведено на свитке. – Похоже, утро будет долгим.       Руфий махнул стражникам и паре слуг поодаль, чтобы те позаботились о человеке и его лошади, и сам поспешил выполнять приказ.

***

      Сайлас ускорил шаг. Синий Дворец, еще недавно такой далекий и чуждый в предрассветном сумраке, теперь приближался с каждой минутой. Советник чувствовал, как внутри нарастает тревога. Не надо быть особо проницательным, чтобы понять одно: если Истлод вызывает его к себе в такой час, если Руфий уже там, если гонец прибыл из Виндхельма, то новости будут не из тех, что можно обсуждать за приятным завтраком с бутылочкой Алто или меда.       Стражники у ворот пропустили его без лишних слов, а конвоир, который шел все это время следом, остался позади с другими солдатами. Внутри дворца было тихо, будто сам воздух замер в ожидании: слуги еще в большинстве своем спали, редкая стража занималась сонным обходами этажей; даже факелы на стенах горели как-то ровнее обычного, не давая тех пляшущих теней, которые обычно оживляли каменные своды.       Кельн поднялся на второй этаж и остановился перед кабинетом короля. Он постучал, услышал глухое «войдите» и переступил порог.       В кабинете было темно. Шторы на окнах были задернуты плотно, как в комнате, где кто-то лежит тяжело больной, и только огонь в камине, который весело потрескивал, отбрасывал на стены желтые, теплые блики, выхватывая из полумрака лица и предметы. Истлод сидел в своем кресле у камина, сжимая в руке запечатанный свиток. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, были спокойны, но в уголках губ залегла глубокая складка, которую Сайлас научился распознавать за годы службы при дворе. Это был верный знак того, что король нервничает. Рядом, у стены, прислонившись спиной к книжному стеллажу, стоял Руфий, скрестив руки на груди. Его лицо было таким же мрачным, как у короля, и даже тени от камина не могли смягчить его суровых, грубых черт.       – Закрой дверь, – сказал Истлод хмуро, требовательным жестом махнув на вход кабинета.       Сайлас без лишних промедлений подчинился. Щеколда глухо щелкнула, отсекая их от остального мира.       – Садись.       Сайлас опустился в кресло напротив. Он перевел взгляд с короля на Руфия, потом обратно, но ни тот, ни другой не спешили объяснять, зачем его позвали. Тишина в кабинете была плотной, что Кельн слышал только потрескивание дров в камине да собственное сердце, которое билось где-то в горле.       – Сегодня утром прибыл гонец из Виндхельма, – сказал наконец Истлод, и его голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас звучал глухо, несколько устало. – Письмо адресовано мне. С гербом клана Буревестников.       «Этого еще не хватало...»       После смерти посла, после всего, что случилось в Солитьюде, вести из восточной столицы Скайрима могли быть только плохими. Или, по крайней мере, не теми, которые хотелось бы слышать в такое время. В момент Кельну даже стало забавно, как нити судьбы и сами Боги играют с ними, преподнося новые сюрпризы. Очевидно было, что ни к чему хорошему это не приведет.       – Что в письме? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       – Мы еще не вскрывали, – ответил Руфий, бесцеремонно вмешавшись. В его голосе прозвучала та нетерпеливая нотка, очень знакомая Сайласу. – Ждали тебя. Король решил, что тебе тоже стоит знать.       К удивлению советника, Истлод пропустил мимо бестактность командира, и лишь устало кивнул, затем повертел свиток в руках, словно взвешивая его, пока его пальцы нащупали край печати. С треском сургуч разлетелся на мелкие кусочки, и король развернул пергамент.       Он читал молча, водя пальцем по строкам, иногда склоняя письмо так, чтобы свет от камина падал на выведенные буквы. Со стороны же Сайлас ясно видел, как лицо правителя меняется. Сначала спокойное, почти безразличное; потом настороженное, когда первые строки достигли сознания. Потом... что-то похожее на усталость человека, который получает очередной удар судьбы и понимает, что не может уклониться. За сутки-двое потрясений и волнений, уже немолодой Истлод физически ощущал, как все сказывается на нем. И даже так старался не подавать виду.       Король дочитал письмо, закрыл глаза на мгновение, давая себе короткий миг, чтобы переварить прочитанное; тяжело выдохнул, так, будто выдыхал не воздух, а часть своей души, и протянул свиток Сайласу.       – Прочти вслух. Чтобы никто не мог сказать потом, что я совсем выжил из ума.       Сайлас взял пергамент. Пальцы его, еще не успевшие согреться после утренней прогулки, коснулись шершавой поверхности письма, и он начал читать. Голос его, сначала тихий, почти неуверенный, потом громче, разносился по кабинету, ударяясь о стены и возвращаясь обратно, многократно повторяя каждое слово, каждую букву, каждую паузу:

***

      «Его величеству Истлоду, верхновному королю Скайрима, правителю Солитьюда и Хаафингара, от Хьялмира Каменная Длань, временного управителя Виндхельма.

С прискорбием вынужден сообщить вам, ваше величество, что сегодня, на восходе солнца, после продолжительной болезни, которая мучила его долгие месяцы и не поддавалась ни лекарствам, ни молитвам жрецов, скончался Хог Буревестник, ярл Виндхельма, глава клана Буревестников, Великий Медведь Истмарка, верный слуга Империи и Скайрима.

Он умер в окружении своих близких, в мире и тишине, оставив после себя память о долгой службе и тяжелых решениях, которые ему приходилось принимать во имя тех, кто доверил ему свои судьбы.

В связи с кончиной ярла и учитывая заслуги его наследника перед Империей в Великой войне, император Тит Мид Второй принял решение о помиловании Ульфрика Буревестника. Наследник клана освобожден из-под стражи и уже направляется в Виндхельм, чтобы проститься с отцом и принять на себя обязанности ярла.

Мы сочли своим долгом известить вас об этом, ваше величество, и надеемся на ваше понимание и поддержку в этот трудный для всех нас час.

_____________

Хьялмир Каменная Длань, временный управитель Виндхельма»

***

      Сайлас закончил читать и опустил руку с письмом. Тишина в кабинете стала еще плотнее.       Он смотрел на короля, который сидел в кресле, уставившись в огонь, и не знал, что сказать. Руфий, стоявший у стены, тоже молчал, и его лицо было серым, как утреннее небо за окнами, серым и неподвижным, как маска.       – Ульфрик свободен, – сказал наконец Истлод, печально улыбнувшись. – Сын Скайрима,  которого посадили в тюрьму за нарушение Конкордата... за то, что он осмелился открыто поклоняться Талосу, теперь едет домой, чтобы стать ярлом. И мы ничего не можем с этим сделать. Вообще ничего, друзья мои...       – Ваше величество... – начал Сайлас, чувствуя, как слова застревают в горле, но король поднял руку, останавливая его жестом, который не терпел возражений.       – Я знаю, что ты хочешь сказать. И ты прав: Ульфрик – это проблема. Огромная проблема, которая будет расти, как снежный ком, катящийся с горы. Но не самая большая для нас сейчас. Проблема в том, что мы ничего не знаем о том, что происходит в Виндхельме уже очень давно. Мне достаточно было верить, что Хог будет держать в узде нордов и не даст им раздуть пожары недовольств по всему востоку против юстициаров Талмора. А теперь... мы не знаем, чего ждать от нового ярла, который, между прочим, имеет все основания ненавидеть и Империю, и меня лично, и каждого, кто служит императору.       Истлод замолчал, провел рукой по лицу, будто смахивая усталость и непонимание, и Сайлас тут же заметил, что король будто бы сильно постарел за эту минуту. Руфий что-то хотел добавить, судя по его лицу, полному решимости, но Сайлас вдруг встал с кресла, прервав солдата.       – Мы должны сообщить императору о смерти Эранора, – сказал советник, нарушая молчание, стараясь обозначить идею максимально твердо. – Чем раньше, тем лучше. Если новости разойдутся, а это неизбежно, увы, и тогда Талмор узнает из другого источника все события, мы потеряем контроль над ситуацией. И уже никто не будет слушать наши объяснения.       – Согласен, – Истлод кивнул, и в этом кивке была не столько решительность, сколько обреченность и согласие с неминуемым решением. – Но есть еще кое-что. Теперь мы должны созвать совет ярлов. Вся провинция должна знать, что случилось в Солитьюде, и что мы делаем, чтобы найти убийцу. Если самый печальный исход неизбежен, мы должны подготовить людей.       Он повернулся к Сайласу, и в его взгляде было что-то новое, чего Сайлас не видел раньше. Это была смесь решимости с отчаянием, как у человека, который готовится к последнему бою и знает, что не может проиграть, потому что проигрыш будет означать конец всего, что он строил, во что верил. Всего, за что они воевали.       – Сайлас, я хочу, чтобы ты подготовил письмо императору. Мы не можем скрывать правду. А я займусь советом ярлов. Руфий, обеспечь безопасность дворца и города к прибытию наших друзей. Уже послезавтра Талмор пришлет новых представителей с вооруженным до ушей отрядом. Нужно быть готовыми ко всему.       Оба кивнули. Сайлас – не раздумывая, Руфий – после короткой паузы, в которой он, казалось, взвешивал все «за» и «против», все риски и возможности, варианты и расклады.       – А что насчет Виндхельма? – спросил Сайлас, когда тишина затянулась. – Что насчет Ульфрика? Мы не можем просто игнорировать его. Он едет домой, чтобы стать ярлом. Если ему придет в голову идея встать против Талмора и Империи, он найдет сподвижников, в этом нет сомнений.       Истлод посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, полным той горечи, которую не выскажешь словами, не выплачешь слезами. Потом отвернулся к огню, к дровам, которые догорали, рассыпаясь в пепел и невольно повел плечом, будто бы неуверенно даже.       – С Виндхельмом мы разберемся позже.       Сайлас и Руфий двинулись со своих мест. И вот когда советник уже сделал шаг к двери, тогда-то голос короля остановил его.       – Сайлас, останься.       Руфий бросил на Кельна короткий взгляд, в котором промелькнула не то зависть, не то недовольство, но стараясь блюсти субординацию, командир покинул кабинет, кивнув королю напоследок. Дверь захлопнулась, чуть скрипнув, и этот звук, такой обыденный, такой привычный, вдруг показался Сайласу довольно громким в сложившейся ситуации.       Как бы там ни было, Кельн остался один на один с королем. Видимо, им предстоял довольно личный и важный разговор.