Глава 13.

             Король не торопился начинать разговор. Он сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и смотрел на догорающие дрова с таким видом, будто пытался прочесть в их треске ответ на вопрос, который мучил его уже много лет. Оставшись наедине со своим советником, Истлод был в смятении от событий последних дней. Казалось, что еще какие-то десятки часов назад все шло размеренно. Единственной головной болью было лишь налаживание порядка в городе. А теперь все внезапно стало стеклянным и безудержно хрупким, словно от лишнего и неосторожного движения все рассыплется, рухнет.       Сайлас не нарушал тишины. Он знал: Истлод заговорит, когда будет готов, и торопить его сейчас было бессмысленно. А учитывая, какое доверие король оказал ему, оставив наедине после ухода Руфия, будет еще и глупо задаваться.       – Ты спросил меня тогда, на приеме, – наконец произнес Истлод, не поворачивая головы. – Зачем я согласился на посольство, кажется. Да уж… У нас как-то не было времени это обсудить, да и распространяться тогда не было нужды о таких важных вещах, которые касаются нашей провинции и тонкой политики. Я не ответил, но у меня была причина согласиться на тот диалог с альтмером в нынешних условиях.       Сайлас молчал, ожидая продолжения.       – Эранор не был похож на других талморцев, – сказал король, и в голосе его зазвучала та особая, тягучая интонация, какой говорит человек, испытывающий неподдельное уважение к объекту, о котором говорится. – Я встретил его в конце войны на подписании Конкордата спустя недели после взятия Имперского города. Он сидел чуть поодаль генералов и остальных высших меров и не произнес ни слова. После того как их предводитель пал во время штурма, исход войны был ясен обеим сторонам. Но у нас не было возможности продолжать эту бессмысленную резню, в отличие от Талмора… Сколько ж тогда полегло живых…       Истлод оторвал взгляд от огня и посмотрел на Сайласа.       – Говоря напрямик, я его запомнил в первую встречу. Что-то мне подсказывало, что этот недовольный происходящим эльф все-таки тоже не питал теплых чувств к соглашению. Со временем я уже понял, что домыслы оказались верными, и Эранор не такая простая фигура, как его собратья. Незадолго до его визита в Скайрим мы обменивались парой писем в ожидании официальной встречи. Во многом, уже в тот момент я понимал к чему приведет визит Талмора к нам и что я выберу для нашего мира.       Он замолчал, будто переводя дух. Сайлас все еще был погружен в рассказ и ждал новых подробностей, рассуждая о том, что хочет на самом деле до него донести правитель Скайрима.       – Ты знаешь, почему я согласился на его приезд вообще? Думаю, у тебя ум прыткий, ты понимаешь… Мне пришлось выбирать. Нет, не так. НАМ пришлось выбирать. Не между посольством и отсутствием посольства, само собой. Вопрос посольства уже был решен и без нас, учитывая, что юстициары Талмора и так имеют доступ к западной части Скайрима. Тут был вопрос в том, кто будет первым эмиссаром в наших краях. То есть, я выбирал между ним и теми, кто пришел бы на его место, откажись я сотрудничать. А те, кто пришел бы, Сайлас, не стали бы играть в дипломатию, уж поверь. Сначала вот тебе гарнизоны, вот притеснение нордов, тюрьмы… Они потребовали бы того, от чего я не смог бы отказаться без войны.       – И вы выбрали лучшего кандидата, которого видели среди эльфов, – тихо вторил Кельн рассказу короля.       Истлод чуть пожал плечами, пока лицо его выражало больше сомнение. Сомнение, быть может, в правильности своих решений.       – Да уж… Эранор был другим. Он говорил о мире, и я верил ему. Да ты и сам слышал, я думаю, в тот вечер. Вы ведь общались, не так ли? Вот-вот…   Никого лучше для нас Талмор не мог бы прислать из самого Алинора. Наш почивший гость действительно не разделял убеждений своих собратьев и считал, что Доминион должен сосуществовать с Империей, а не уничтожать ее. Он был... я бы сказал, он был «старым». Нет, не так. Старой закалки, быть может. Нет-нет... Мудрый, что называется. Он видел, что война не приносит ничего, кроме страданий. И он хотел этого избежать. Любой ценой.       – Он был наименьшим из зол, да? – тихо спросил Сайлас.       – Не наименьшим, что ты! Единственным не злом! – Истлод усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. – Да и я сразу, считай, согласился. Ты думаешь, я не понимал, что он приедет не просто смотреть на северные красоты? Я, конечно же, понимал. Он приехал для того, чтобы заключить сделку, условия которой нам заранее были известны. Его посылали сюда на фоне всего случившегося: Маркарт, Ульфрик, нарушение Конкордата. От него требовали гарантий, и он сам вызвался стать послом, а впоследствии эмиссаром, чтобы эти гарантии обеспечить. Даже я был готов дать ему эти гарантии, если посольство останется под его началом и он не станет лезть в дела ярлов и короны.       Сайлас вспомнил разговор у колонны, в банкетном зале. Вспомнил, как Эранор говорил о мире, как он смотрел на него, как на равного. Тогда он не понял, почему эльф так откровенен. Теперь, кажется, начинал понимать. Эранор действительно преследовал своей целью установление порядка во всем Тамриэле. Но у такого порядка всегда будут противники, преследующие свои цели в пламени хаоса.

***

Солитьюд.

Вечер приема в Синем Дворце. Два дня назад.

Сандас, 19-го Последнего зерна.

4Э 183

      Вечер был в самом разгаре когда Истлод заметил, что Эранор отошел от стола и теперь стоял у высокого окна в дальнем конце банкетного зала, глядя на темное море Призраков за стенами замка. В руках посла был кубок с вином, к которому он почти не прикасался, и в его позе, в том, как он смотрел на воду, было что-то одинокое, почти потерянное. Король поставил свой кубок на общий стол, извинился перед собеседником, с которым вел разговор последние несколько минут и направился к окну.       Он шел медленно, давая себе время подумать. Весь вечер он ждал этого момента, этого разговора, который должен был случиться с глазу на глаз, когда все остальные будут заняты музыкой, вином и пустыми придворными сплетнями. И теперь, когда момент настал, Истлод чувствовал усталое спокойствие человека, который уже принял решение и готов был за него отвечать. Осталось лишь уточнить нюансы, сыграть в политику, покивать пару раз головой, да убедиться, что теперь все всем предельно ясно.       – Господин посол, – сказал Истлод, останавливаясь рядом с альтмером. Голос его звучал слышно настолько, чтобы его улавливал только собеседник. – Вы не присоединяетесь к веселью?       Эранор повернул голову, отделавшись дежурной полуулыбкой, которая весь вечер сопровождала его, не превращаясь ни в искреннюю радость, ни в откровенное презрение, а затем учтиво кивнул правителю всего севера. Музыкант слышно играли свою музыку в стороне, гостии веселились. Теперь даже талморский посол чуть приободрился, когда они с королем все же смогли дойти до необходимого разговора.       – Я люблю смотреть на море, – ответил посол, и голос его был тихим, в тон голосу Истлода. – Особенно ночью. Особенно когда оно спокойно. В такие моменты мне кажется, что весь мир может быть таким же безмятежным. Если бы мы позволили ему.       Истлод молчал несколько мгновений на посла.       – Вы говорите о мире вновь и вновь, – сказал он наконец, пропустив в голосе своем скептицизм или больше даже удивление. – Вы часто говорите о нем, особенно в письмах прежде. Но я не могу понять: это искреннее желание или дипломатический прием? По сей день не понимаю, к слову.       Эранор усмехнулся, уже с любопытством оглядывая собеседника. Ему в моменте понравилась эта нордская прямолинейность.       – В моем возрасте, ваше величество, дипломатические приемы перестают иметь смысл. Остается только желание или его отсутствие. Сойдемся на простом: я не хочу войны и никогда ее не хотел. Нравится это вам или нет, нравится ли это моим коллегам и братьям, я все еще оставался и остаюсь против. Возможно, я тут и нахожусь потому, что хочу способствовать миру.       – Вот как? – удивленно вскинул брови Истлод, и его голос стал тише, почти сойдя шепот, чтобы никто из гостей, бродивших туда-сюда по залу, не мог услышать их обсуждений. – И именно для этого Доминиону посольство в Скайриме, что вы не хотите войны?       Эранор повернулся к нему, и в его светлых, почти прозрачных глазах было что-то, чего Истлод не видел раньше. Знакомая усталость из отражений зеркал, что он видел все чаще последними днями.       – Эх, ваше величество... Мир – это не отсутствие войны, если вам так угодно. Для меня мир – это постоянная работа над его приближением и установлением его везде и во всем. Я здесь для того, чтобы говорить, делать. Во всяком случае, пока есть возможность говорить, или же есть возможность избежать войны иными методами. Доминион давно готов к подобному. Не все из нас, конечно, я это скажу заранее, но чтобы вы знали. И все же...       – И вы верите, что это возможно, Эранор? – Истлод смотрел на него в упор, и его глаза, светлые, почти прозрачные в свете луны, искали в лице посла ту правду, которую он хотел увидеть. Странно, но Истлод все еще не мог довериться речам этого эльфа.       – Я надеюсь на это, – ответил Эранор. – Порой надежда – это все, что у нас остается.       Они замолчали. Все также в зале продолжали играть музыканты,все также гости двигались, смеялись, шептались, создавая привычный шум, который сопровождает любой придворный вечер. У окна же было довольно тихо. На момент, Истлод краем глаза заметил Сайласа, в профиль которого и так читалось, что этот талантливый имперец уже явно услышал что-то, что ему не стоило. В глубине души король был несколько недоволен такой вовлеченностью своего советника, но, с другой стороны, это облегчало будущие разговоры на тему посольства.       К тому же, появление Талмора на этой земле было неизбежным явлением.       – Я хочу, чтобы вы знали, – сказал Истлод, не поворачивая головы. – Я согласился на ваше посольство потому что верю вам. Я не знаю, правильно ли поступаю в очередной раз, как и не знаю того, обернется ли это против меня. Но я верю, что вы говорите искренне. И я готов рискнуть. Малая кровь есть малая кровь, враг большой крови. Тем более, что-то подсказывает мне, что нахождение для вас на земле нордов куда безопаснее, чем в краях собратьев. Я прав?       Эранор не ответил сразу. В глазах его будто бы мелькнул беглый испуг, что показалось королю каким-то неестественным. Но на лице эльфа внезапно после возникла такая хитрая и вместе с тем удивленная улыбка, что Истлод даже на миг опешил, видя такую смену эмоций в лице собеседника. Посол выглядел так, словно его раскусили, словно он был доволен и вместе с тем полон любопытства и уважения.       – Спасибо, ваше величество, – сказал посол наконец, мерно выдыхая, тут же делая глоток вина. – За вашу проницательность. Давно ли вы догадались?       – О том, что посольство будет в Скайриме с моим согласием или без него? Ох! Тут и к ворожеям не ходи за советом. Все предельно понятно было сразу, – буднично, с неким безразличием ответил Истлод, пожимая плечами. – О том, что вы уже не в фаворе на землях Алинора и решили воспользоваться инициативой договора о посольстве, уйти подальше от опасных интриг? Увольте. Только что. Какая бы опасность вам не грозила, вы лучшая партия для Скайрима. Остальное не должно меня волновать.       Они постояли еще несколько секунд в тишине, меняясь мыслями о том, каков мир был бы в лучшем сценарии их жизни. И как бы Эранор уверенно и точно не говорил бы о своем желании уберечь Тамриэль от новых конфликтов, Истлод находил искру сомнения в своей душе.       Лишь потом, когда он пошел обратно к гостям, оставив посла одного у окна, король осознал, что это был правильный выбор. Или, по крайней мере, хотел в это верить. Лучше эльф, верящий в мир, чем эльф, желающий его забвения.       Да и как любой политик, не первый год стоявший над людьми, Истлод знал: война начинается с тысячи маленьких отказов идти навстречу, с тысячи причин сказать «нет», с тысячи страхов, которые не дают сделать шаг.       Шаг был сделан.       Кто же мог подумать, что на этой тропе полно капканов...

***

      – А Ульфрик? – спросил внезапно Кельн, вдруг подумав о «противниках». – Что насчет Ульфрика? Вы боялись его? Или того, что говорили о нем?       Истлод надолго замолчал. Огонь в камине почти погас, и в комнате стало чуть темнее прежнего. Наклонившись к поленнице, король подкинул пару дров в очаг, и вернулся к своему креслу, усевшись в него и будто бы застыв. Лицо его в этом полумраке казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня.       – Ульфрик – это долгая история, – сказал он наконец. – Его отец, Хог, был моим верным другом, сподвижником. Если бы не он, нынешний Скайрим был бы лишь смутной перспективой, тенью себя нынешнего, а сами владения бы поглотила война междоусобных разбирательств. А с ним мы… Мы вместе воевали, вместе пили, вместе теряли друзей, клялись, что никогда не предадим друг друга. Но, как это обычно бывает, сильные потрясения вносят изменения даже в такой крепкий вид отношений, как дружба. Тебе ли не знать, а?       Он провел рукой по лицу, будто пытался стереть с него что-то невидимое. Кельн несколько смутился от замечания Истлода, но постарался не подавать виду. Меньше всего на свете ему бы хотелось сейчас осекать короля и возмущаться его неуместным замечаниям, которые, увы, были правдой.       – Ульфрик попал в плен к талморцам в начале войны. Это случилось в тот момент, когда войска императора отступили из Имперского города, оставив столицу Доминиону на растерзание. Восьмой легион остался прикрывать отход войск Тит Мида, и среди них был Ульфрик, который, очевидно, оказался одним из немногих, переживших нападение эльфов, - Истлод чуть прокашлялся. – Его держали несколько месяцев в плену, пытали, допрашивали, выведывали информацию. Ну-у… Такие слухи ходили, во всяком случае. А потом он сбежал… или его отпустили. Никто не знает всей правды, а я уж тем более. Но все это породило самые разные толки: что он сотрудничал с эльфами, что он стал их агентом, что он вернулся не для того, чтобы воевать за Скайрим, а для того, чтобы разделить нас. Всякое было в его сторону. Всякое…       Взгляд король был устремлен куда-то далеко вдаль, за эти стены, далеко за пределы комнаты, дворца, города.       – Видимо, чтобы хоть как-то закрыть вопрос притеснений и подозрений, он ринулся в Маркарт после войны и помог Хролфдиру и Игмунду подавить восстание местных. Первым вызвался, бросился вперед даже! Уж не знаю на что этот малец рассчитывал, но именно тогда Империя свесила все грехи на Ульфрика в конце этой истории, отправив его в темницу. А затем Талмор начал посылать к нам юстициаров. Вот и думай: совпадение ли? Для чего была эта глупая попытка всем что-то доказать? Или он уже тогда пытался поднимать недовольных? Играл на руку Талмору, сам того не ведая...       – Вы верили во все эти слухи? – спросил Сайлас. Вопрос был острым, как лезвие, и он видел, как король вздрогнул, услышав его.       – Я не знал, во что верить, Сайлас, – ответил Истлод, и его голос стал тихим, почти беззащитным, даже несколько растерянным. – Я боялся за свой народ, за своих людей, за Торуга. Мне не было дела до военных амбиций какого-то юнца. А потом я боялся, что если Ульфрик поднимет мятеж, Талмор использует это как предлог для вторжения. Я был слаб, я поддался страху, я раскаиваюсь. Но я и сейчас слаб, раз не могу найти врага у себя под носом! Вот я и согласился на его арест, не защитил его. Я предал сына моего друга! Но мой сын не заслуживает войны! Торуг не заслужил!       Он замолчал после нескольких громких выкриков. В  тишине, в этом признании, которое далось ему с таким трудом, Сайлас услышал глубокое сожаление и раскаяние. Прежде подобного от Истлода слышать не приходилось.       – Маркарт был последней каплей, – сказал Сайлас, когда пауза затянулась.       Истлод кивнул.       – Маркарт был последней каплей, – повторил он. – И теперь я пожинаю плоды своей слабости и врожденного нордского упрямства. Ульфрик едет домой, чтобы стать ярлом. И он ненавидит меня. И он прав. Я заслужил эту ненависть. А он заслужил свое место среди всего, что свалилось на него.       Он повернулся к Сайласу, и в его глазах, красных от недосыпа и горечи, было то, что Сайлас видел только раз в жизни – на лице умирающего солдата, который понял, что его жизнь была бессмысленна.       Сайлас хотел сказать что-то ободряющее, сказать, что король не один, что они что-нибудь придумают, что еще не все потеряно. Но слова застряли в горле, потому что Кельн знал: Истлод не нуждался в утешениях, но нуждался в правде, или, по крайней мере, в обещании, что правда будет найдена.

***

Маркарт.

Спустя пару дней после Маркартского Инцидента

4Э 176

      Город был еще теплым от недавней битвы, когда имперские легионы вошли в Маркарт через северные ворота. Стены, еще вчера видевшие эльфийских юстициаров, теперь были пусты, а улицы, по которым Ульфрик Буревестник шел три дня назад как освободитель, сегодня были полны солдат в красных плащах, которые двигались слаженно, уверенно, с той особенной, холодной решимостью, которая бывает у людей, выполняющих приказ.       Сам же Маркартский Медведь стоял на ступенях ярлского дворца и смотрел, издалека, как мелькают между витиеватыми улочкам Города Из Камня мелькают их красные-муравьиные силуэты и все приближаются к вершине утеса. Рядом с предводителем нордов были его люди – ветераны, те, кто прошел с ним через Великую войну, те, кто верил, что Скайрим может быть свободным, те, кто не боялся ни эльфов, ни Империи. И как бы бесстрашны ни были эти вояки, Ульфрик даже спиной чувствовал страх, который не имеет ничего общего с трусостью. Страх предательства.       Были ли эти верные сподвижники их ратного дела все также верны ему, видя приближающихся имперских легионеров?       – Ульфрик, – сказал один из них, старый воин с седой бородой и шрамами на лице. –Мы должны уходить. Пока имперские ублюдки не окружили нас.       Ульфрик не ответил. Он смотрел на приближающуюся колонну, на красные нити плащей внизу, и думал о том, как быстро все меняется. Три дня назад он был героем для нордов. Три дня назад люди бросали ему слова благодарность по ветру. Три дня назад он открыл храмы Талоса и пообещал, что Скайрим больше не будет кланяться эльфам и будет жить как прежде. А теперь император послал за ним войска?       – Я останусь, – сказал он, и его голос был спокоен, хотя внутри все кипело. – Я должен знать, кто из них друг, а кто враг. Я должен знать кто я для Империи.       Он спустился по ступеням ниже, и вот уже сам пошел навстречу приближающимся легионерам. Внизу нарастал гул нордов, но это был единый голос всех жителей города, которые, как один, почему-то приветствовали легиона так, словно теперь и они спасение для них. Ульфрик ничего не понимал, но отчаянно отправился навстречу этой волне в одиночку, без оружия и без страха.       Имперские солдаты остановились. Между ними и Ульфриком оставалось не больше десяти шагов, когда из строя вышел офицер. Это был высокий имперец, с худым, острым лицом,  с глазами, которые смотрели на мир с той холодной, цепкой решимостью, которая бывает у людей, которые слишком рано поняли, что такое власть.Офицер был в форме легата, с аккуратно подстриженными темными волосами и идеально выбритым лицом.       – Ульфрик Буревестник, – сказал офицер, и голос его был тверд. – Ты арестован за нарушение Конкордата Белого Золота, публичное поклонение Талосу, подстрекательство к мятежу. Сложите оружие и следуйте за нами. Приказ Императора Тита Мида Второго.       Ульфрик не сдвинулся с места. Он смотрел на офицера и пытался понять, кто этот человек. Просто исполнитель, который делает свою работу? Или тот, кто действительно верит в то, что говорит?       – Я не нарушал никакой Конкордат, – сказал Ульфрик. Голос был ровным, несколько насмешлив, хотя внутри все кипело. – Я освободил этот город от бунтовщиков и захватчиков, пока Империя была занята своими делами. Я вернул этим людям право поклоняться своему богу! Это не преступление!       Офицер покачал головой; в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.       – Я не спорю с тобой, Ульфрик, – сказал легат. – Я выполняю приказ. И я советую никому из твоих людей не сопротивляться. Это не изменит ничего, но сделает только хуже.       Ульфрик чувствовал, как за спиной его люди сжимают рукояти мечей, как они готовы к бою, как они ждут его слова. Одно слово – и они пойдут на смерть за него.       – Я пойду с вами, – сказал внезапно Ульфрик так, чтобы его слышали все.– Но запомните: я не предатель. И я еще вернусь, чтобы доказать это.       Он шагнул вперед, и солдаты легиона окружили его, сомкнувшись плотным кольцом, тем самым отрезая путь. Кто-то из его людей крикнул: «Нет!», кто-то был готов воспротивиться, но Ульфрик поднял руку, останавливая своих братьев по оружию.       – Не надо, – сказал он. – Я справлюсь сам. Ждите меня дома. Передайте отцу, что скоро все изменится.       Вскоре Ульфрик, сопровождаемый имперскими солдатами, двинулся с конвоем прочь из города. Они ехали на повозке с офицером, неспеша рядом шел отряд солдат, а в его голове крутились мысли о том, кто предал его и для чего это происходит. Кто сказал Талмору о храмах? Кто донес? Кто продал его за золото или за обещание власти? Или же Талмор и так все знал и это была ловушка?       Офицер сидевший почти рядом с ним, молча глядел за горизонт, наблюдая за склонами Предела, пока лошади везле их в сторону Драконьего Моста, а оттуда к порту Солитьюда.       – Как тебя зовут, имперец? – спросил Ульфрик, когда они вышли за ворота города, и повозка катилась и катилась по ухабистой дороге мимо ферм, реки и склонов.       Офицер посмотрел на пленника, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на удивление.       – Туллий, – ответил он. – Легат Туллий.       Ульфрик кивнул, давая понять, что услышал запомнил это имя.       Туллий. Тот, кто его арестовал.       – Ты еще услышишь обо мне, легат, – сказал Ульфрик, несколько надменно даже, и в его голосе была угроза, которую он не собирался никак скрывать. – Мы еще встретимся. Будь готов держать свой клинок заточенным.       Туллий ничего не ответил. Он просто сидел рядом, глядя вперед за горизонт как прежде, и его лицо ничего не выражало.       Но Ульфрик знал: он тоже запомнил эти слова. Как и Ульфрик запомнил его лицо.

***

      – Что теперь будет? – спросил Сайлас.       – Теперь будет совет ярлов, – ответил Истлод, и его голос снова стал твердым, командным, хотя в этой твердости все еще слышалась та надломленность, которая осталась после внезапной исповеди. – Теперь они будут решать судьбу Скайрима.       Он замолчал, и Сайлас почувствовал, что разговор подходит к концу, к логическому завершению на этой пиковой точке, что король уже почти готов отпустить его. Но вместо этого Истлод посмотрел на Сайласа долгим, внимательным взглядом, в котором читалась надежда, смешанная с гурьбой опасений.       – Скажи мне, Сайлас, – произнес он и голос его был тихим. – Какова, по-твоему, истинная причина смерти Эранора?       Сайлас замер. Вопрос был не из тех, на которые можно ответить с ходу. Отделаться дежурной фразой или уклончивым ответом не выйдет, ведь это был вопрос, который требовал честности или ясности. Той самой честности, которую Истлод искал в нем все три года службы, которая возникла в момент этой исповеди. Видимо, королю требовалась поддержка не меньше чем ответная честность и ясность мысли.       Он молчал долго. Так долго, что в камине догорел последний уголек, и комната погрузилась в вязкий полумрак, освещаемый только слабым, серым светом из щелей между шторами. Сайлас смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и думал: о том, что он видел, и о том, что он не видел, о том, что знал, и о том, что только подозревал. О том, что боялся сказать вслух, потому что слова могли иметь последствия, которых он не мог предвидеть.       – Это могло быть или убийство или самоубийство, – сказал он наконец, и каждое слово давалось ему с трудом. – Ради провокации. Ради того, чтобы Талмор получил повод для вторжения. Ради того, чтобы развязать новую войну. Или это нежелание привечать эльфов в наших краях. Я не... Не знаю даже…       Истлод не ответил. Он сидел неподвижно, и Сайлас не мог разглядеть выражения его лица в этом полумраке, но чувствовал, как король напрягся.       – Я не хочу в это верить, – сказал наконец Истлод.– Эранор был мудрым мером. Он не стал бы убивать себя ради того, чтобы его собратья уничтожили все, что он строил. Это не его путь. Нет.       – Но вы не можете этого исключать, – заметил Сайлас, разведя руками.       – Не могу, – согласился король, кивая. – Но не хочу. Проще тогда поверить, что его убили альтмеры, чтобы помешать его пацифистскому пути.       Сайлас вздохнул. Он знал, что сейчас скажет, и знал, что эти слова будет труднее воспринять среди всех, что он произнес прежде.       – Есть и другие версии, – сказал Кельн. – Я не говорил о них раньше, потому что не был уверен. Но сейчас... сейчас я должен сказать, кажется.       И тогда Сайлас рассказал: о Сибилле и возможной причастности ее магии, о ее знаниях, о ее доступе к запрещенным ингредиентам, в том числе упоминая Алый корень Нирна. О заговоре и тех, кто знал больше, чем говорил; о тех, кто боялся. О Гуннаре, который угрожал ему у Коллегии Бардов, о торговцах на рынке алхимиков, которые явно скрывали что-то. О том, что под поверхностью этого спокойного, благополучного города копилось нечто иное. Нечто, что могло взорваться в любой момент.       Истлод слушал, не перебивая. Когда Сайлас закончил, он не заговорил сразу, а лишь сидел, уставившись в пустой камин, и его лицо в этом сером, безрадостном свете казалось обеспокоенным.       – Я ожидал подобного на своем веку, – сказал король. – Но это точно не Сибилла Стентор.       Сайлас открыл рот, чтобы возразить, но король поднял руку, останавливая его.       – Ты ошибаешься, Сайлас. Так говорю тебе я. Я уверен, что все, сказанное тобой, сущая правда. Но это не значит, что мой придворный маг убийца.       – Тогда что это значит? – спросил Сайлас, и в его голосе прозвучало раздражение, которое он не успел скрыть.       – Это значит, – медленно произнес Истлод, – что у нее есть свои секреты. Свои грехи, которые не красят ее. Но она не стала бы делать то, что привлекло бы к ней лишнее внимание при дворе. Она слишком умна для этого… и слишком стара. Она знает, что если ее заподозрят, ее прошлое всплывет. А ее прошлое... Нет, послушай старика, Сайлас Кельн. Эта женщина не при чем.       – Какое прошлое? – спросил Сайлас вновь обеспокоенно, когда речь пошла про Сибиллу. – Что вы знаете?       Истлод посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и Сайлас понял, что этот вопрос перешел ту грань, за которую не следовало заходить. Ответа (или, во всяком случае, честного ответа) ждать не стоило.       – Я обещал хранить тайну, – сказал король и мотнул головой. – Я не могу рассказать тебе этого. Не сейчас. А, может быть, вообще не смогу никогда. Но поверь мне, Сайлас: Сибилла не убивала Эранора. Она не стала бы рисковать всем, что у нее есть, ради того, чтобы убить одного эльфа, даже если этот эльф – талморский посол. У нее другие притязания на этот мир. Я бы назвал их скорее... знания. А Эранор мог быть для нее даже другом, которым бы дал ей эти знания.       Сайлас молчал. Он не хотел соглашаться с этим неведением, в которое его погрузил Истлод. Ощущение было похоже на то, которое охватывает собаку, неспособную дотянуться до кости, которую хозяин дал ей понюхать и выкинул так высоко в небо, что она не вернулась. Ну, примерно...       Внутри него все восставало против этого решения, против этого недоверия, против этой тайны, которую король хранил даже от него, даже сейчас, когда они говорили как друзья, как соратники, как люди, которые должны были доверять друг другу.       – Хорошо, – сказал он наконец, и это «хорошо» прозвучало как уступка, как признание поражения. Сайлас лишь поднял руки в жесте, будто бы сдавался, показав ладони воздуху. – Я не буду давить. Но я не снимаю с нее подозрений. Мы не можем знать наверняка кто виновен в этой трагедии.       Истлод кивнул.       – Я и не прошу. Я прошу только одного: не торопись с выводами. У нас еще будет время разобраться. Если, конечно, время не закончится раньше. Сибиллу обвиняли в чем угодно: и в краже драгоценностей, и в разрушении Винтерхолда, и даже в исчезновении лун над нашим миром. И, хоть она могущественный маг, но не абсолютное зло, вставшее против всего мира.       Сайлас поднялся, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения в кресле. Он хотел попрощаться, сказать что-то ободряющее, что-то, что оставило бы у короля надежду на лучшее и позволило бы ему самому приободриться. Но слов не было, а лишь усталость. И тени. Тени, что сгущались за окнами, напоминая о том, что день закончится однажды, а пока впереди ждало только спешащее время.       – Истлод, – сказал он, вставая за креслом, а руки упираясь спинку того. – Я не знаю чем я заслужил такое доверие, но я постараюсь его оправдать всеми силами.       – Сайлас, – усмехнулся король, едва не хлопнув руками. – Пару лет назад, когда мне рекомендовали тебя из Сиродила как человека, полного различного опыта, я и не сомневался что ты отплатишь мне. Ты был в отчаянии после всех событий в своей жизни. Я лишь помог тебе попробовать новый путь. Судя по тому, что я вижу, ты справляешься. Хотя, я все еще думаю, что ты бы и на месте Руфия смог бы служить не хуже. Кто знает, быть может, будь ты командиром стражи, ничего бы не случилось.       Король легко выдохнул после этих слов, явно воодушевленный какими-то своими мыслями, и затем, в отсвете от окна обратил свое лицо на советник, тихо добавив.       – Тени подходят все ближе. Скоро будет только хуже. Все начнут искать виновных вокруг себя. Те, кого мы считали друзьями, могут оказаться врагами. А те, кого мы считали врагами, могут оказаться единственными, кто останется с нами до конца. И я надеюсь, что ты останешься все тем же советником, который ради Скайрима рискнет очень многим во имя мира.       Сайлас кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным стуком. Принятие того, что все идет не по плану, и что никто не знает, что будет завтра было укрыто дымкой слабой веры в то, что еще есть шансы сыграть в свою пользу.       Кельн шел по коридору, и мысли его крутились вокруг того, что король только что разделил с ним ношу и ответственность за судьбу целого государства. И до сих пор Сайлас не мог в это поверить, задаваясь вопросом: «Почему?»

      Тени сгущались над городом.

      Кто-то должен был их отогнать.