Глава 14.

***

Солитьюд, Скайрим

Сандас, 24-го Последнего зерна

День совета ярлов

Раннее утро

4Э 183

***

      Солитьюд встретил прибывающих гостей хмурым, серым утром, которое не сулило ни тепла, ни ясности. Низкие облака, словно ватная пелена, окутали шпили Синего Дворца, и ветер с Моря Призраков приносил с собой отдаленные соленые брызги, образовывавшие влажность в воздухе, но и также ту особую, тягучую тревогу, которая всегда предшествует чему-то важному и неизбежному. Город, еще недавно такой безмятежный в своей утренней суете, теперь казался настороженным, будто каждый его житель – от последнего нищего до первого купца – чувствовал, что надвигается нечто дурное. Над крышами кружили чайки. Даже птицы чуяли запах грядущих перемен, разлитый в самом воздухе.       Ворота Синего Дворца распахнулись задолго до полудня. Первыми прибывали ближайшие ярлы из тех областей, чьи владения граничили с Хаафингаром. Их повозки и отряды всадников, промокшие под моросящим дождем, въезжали во внутренний двор. В воздухе пахло мокрой шерстью, кожей сбруй и той особенной, горьковатой сыростью. Обычно приезд ярлов сопровождался церемониальным шумом, суетой слуг, но сегодня все было иначе.       Город замирал.       Сайлас стоял у окна в малом зале, глядя на то, как один за другим прибывают правители Скайрима. Камзол его, темно-синий, с серебряной вышивкой на вороте, был застегнут на все пуговицы, хотя в зале было душно от множества горящих свечей. Он нервно провел пальцами по вороту, поправляя ткань, и вновь обратил взгляд к окну. Вот показался Игмунд из Маркарта – краснолицый, с тем же гневным выражением лица, с каким он покинул дворец в день приема. Казалось, это было его привычным выражением лица, и иного себе Кельн припомнить не мог. За ним следовали двое солдат, одетых в походные доспехи. Сайлас уже понимал по виду ярла, что он не в духе, а значит, этот день обещает быть долгим. Борода его, густая и темная, была расчесана небрежно, словно он наскоро привел себя в порядок перед долгой дорогой, а на поясе у него висел тяжелый боевой топор. Странно, что ярл решил заявиться на прием к королю с оружием.       Видимо, это была особая нордская демонстрация силы.       Следом прибыл Балгруф из Вайтрана. Сайлас видел его впервые, хотя много слышал о нем достаточно от короля и придворных. Это бы молодой ярл, едва достигший тридцати зим, который держался с той особенной уверенностью, какая бывает у людей, рано взявших на себя ответственность. Высокий, широкоплечий, со светлыми волосами, спадавшими на плечи густыми прядями, и пронзительными глазами цвета старого янтаря. Он целиком казался воплощением той самой нордской силы, которая не нуждалась в громких словах. За ним же следовала небольшая свита, но Балгруф, судя по всему, не любил излишней пышности и предпочитал решать дела быстро и без лишних церемоний. Что-то в его виде, на фоне ярла Маркарта, говорило Сайласу, что это человек, который не нуждается в показной роскоши, чтобы доказать свою значимость.       Другие ярлы прибывали один за другим: с юга, с запада, из прибрежных владений. Среди них был старый ярл Фолкрита Дангейр, опиравшийся на посох из мореного дуба, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, хранило следы былых битв и былых обид. Прибыла и ярл Морфала – Идгорд Черная, возрастная женщина, успевшая прославиться своей мистической репутацией. Среди прочих прибывал и Скальд из Данстара, и правитель Винтерхолда Корир, и даже молодая по меркам ярла Лайла из Рифтена.       Все прибывали сюда.       Однако в зал допускались только правители и придворные короля. Сам Истлод был занят приготовлениями где-то в своих покоях, пока ярлы собирались в основном зале для собраний на втором этаже. Правители то и дело пытались перекинуться парой фраз, но Сайлас, наблюдавший за ними поодаль, видел, как стены недопониманий и разногласий вырастают между ними каждый раз. Многие также бросали удивленные взгляды в сторону Кельна, не до конца понимая роль и причины присутствия такого лица, как он. Многие знали, что король Скайрима обходился штатом советников, чем одним лицом управителя-помощника. Вероятно, именно его в нем и пытались обнаружить прибывшие норды.       Судя по всему, имперец в этом амплуа их удивлял еще больше.       Когда зал для советов наконец заполнился, когда все заняли свои места за длинным столом из мореного дуба, поверхность которого полировалась помнила не одно важное решение, Истлод вошел в зал, занимая свое место во главе стола. Король выглядел усталым, но собранным: он не спал почти всю ночь, на лице его залегли глубокие тени, а сам правитель Скайрима был облачен в парадный камзол, в котором Сайлас почти не видел его в последние дни. В осанке его чувствовалась та сталь, которая отличала настоящего правителя от тех, кто лишь носит корону. Истлод обвел взглядом собравшихся,.       – Ярлы Скайрима, – начал Истлод низким и твердым голосом, который прозвучал в тишине зала с такой силой, что все шепотки затихли. Сам воздух замер в ожидании слов короля. – Друзья мои. Я собрал вас здесь, потому что наступил час, когда мы не можем больше держаться обособлено. То, что произошло в стенах этого дворца несколько дней назад, касается каждого из вас. Каждого из ваших владений. Каждого из ваших подданных.       Он сделал паузу, давая словам осесть. Сайлас заметил, как несколько ярлов хмуро переглянулись; услышал, как проскользнул между сидевшими тут неуловимый шепот. Истлод выдержал эту паузу, словно опытный военачальник, выжидающий момент для решающего удара, и продолжил:       – Талморский посол, Эранор, которого вы могли застать лично на приеме, или же были наслышаны о нем… был убит в своих покоях в ночь после приема. Его тело было найдено утром следующего дня после прибытия.       Зал взорвался гомоном. Ярлы переглядывались, перешептывались, выкрикивали вопросы – все разом, перебивая друг друга. Слова их сливались в единый, невнятный гул, от которого у Сайласа заломило в висках. Кто-то из ярлов, сидевших в дальнем конце стола, вскочил с места и крикнул:       – Это дело рук нордов! Кто-то из наших! Кто-то, кто ненавидит эльфов больше, чем боится войны!       – Нет! – возразил ему Сидгейр, более старый ярл, стукнув кулаком по столу. – Это эльфы сами убили своего посла, чтобы получить повод! Они всегда так делают! И будут делать!       – Мы должны готовиться к войне! – крикнул третий, и голос его дрожал от ярости. Это был Игмунд. – Мы должны ударить первыми, пока они не собрали свои силы!       – Мы должны отправить послов в Имперский город! – перебил его Скальд из Данстара. – Император должен знать! Он должен прислать нам подкрепление!       Истлод поднял руку, и шум стих так же внезапно, как и начался. Но Сайлас заметил, как дрогнули пальцы короля, когда он опустил руку, как он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами.       – Тишина! – его голос прозвучал как приказ. – Мы не знаем, кто убийца. Мы провели расследование, и все, что мы знаем, так это причину смерти: его отравили ядом. Ядом который можно достать только здесь, в Скайриме. Все, что у нас осталось, это считанные дни, если не часы, прежде чем Талмор пришлет сюда своих эмиссаров и юстициаров. И если мы не найдем – они найдут сами. И тогда, поверьте мне, их поиски будут не столь деликатны, как наши. Они будут искать виновных, цепляя каждого, кто пройдет мимо. И даже каждый из вас может оказаться тем, на кого они укажут пальцем!       В зале повисла тишина. Ярлы молчали, пока Сайлас читал в каждом из них страх перед объявленной неизвестностью. Каждый из них знал: в подобные времена правда становится удобной вещицей, которую можно купить или продать, и никто не застрахован от того, что его имя окажется в списке предателей.       Больше всего многих удивляла новая риторика короля: прежде, когда война завершилась, Истлод не прибегал к подобным выражениям. Король Скайрима была обязан сплотить ярлов и навязать им мысль, что бывший враг может стать союзником. Никогда ранее никто не мог услышать и слова дурного в сторону эльфов. Теперь же для многих стало сюрпризом, произнесенное им за столом совета.       Истлод явно был готов к тому, что эльфы не смогут быть друзьями Империи или северных народов.       Ярл Балгруф, сидевший по правую руку от короля, подался вперед. Сайлас заметил, что молодой ярл Вайтрана не выглядел испуганным или взволнованным из всех присутствующих. Напротив, он слушал с той спокойной внимательностью, которая отличает людей, привыкших принимать решения на основе фактов, а не эмоций. Пальцы его, смуглые и сильные, лежали на столе неподвижно, и только легкое постукивание указательного пальца выдавало его внутреннее напряжение.       – Ваше величество, – сказал Балгруф уверенным голосом, прозвучавшим легким эхо в тишине зала. – Вы не сказали главного: император уже знает о случившемся или вы собираетесь сообщить ему только сейчас?       – Император уже знает, – ответил Истлод, кивая. – Я отправил гонца сразу после того, как мы нашли причину. Император пообещал прислать своих людей для расследования, а также, если потребуется, военную помощь. Империя не оставит Скайрим в беде. Можете быть в этом уверены, если кого-то это волнует по сей день.       Истлод обвел ярлов взглядом.       Конечно же, он знал, что не все из сидевших за столом верят в императора, и потому стоило лишний раз напомнить правителям этих земель, что они часть большого союза, который ко многому обязывает обе стороны. Легионы не останутся в стороне.       – А если Талмор решит, что мы сами убили их посла? – спросил кто-то из ярлов с восточных земель. Голос был женским, потому Кельн не сразу понял кто подал голос: Идгорд или Лайла? – Если они решат, что это был наш заговор?       – Тогда мы будем доказывать свою невиновность, – ответил Истлод, разведя руками. – И мы сделаем это нашими делами, поступками. Мы покажем им, что мы не враги, что мы готовы к диалогу. Но мы также покажем им, что мы не боимся их. И что мы готовы защищать свою землю, если они попытаются отнять ее у нас и поступятся нашим правом.       В зале снова поднялся шум. Ярлы спорили, перебивали друг друга, размахивали руками. Истлод смотрел на них с усталостью, которую Сайлас уже видел вчера в его кабинете. Это была усталость человека, который понимает, что его слова не находят понимания и не найдут его наверняка во многих подданных. Даже самые мудрые речи не могут остановить хаос, если люди сами хотят хаоса.       Иногда достаточно одного неверного слова, чтобы разжечь пламя, которое поглотит всех.       Сайлас стоял в углу зала, у окна, и наблюдал за происходящим. Он видел, как кипели страсти, как ярлы обменивались взглядами и колкими фразами. Кельн видел, как Балгруф слушал своих коллег, сдвинув брови, и как Игмунд, сидевший напротив короля, все сильнее багровел от гнева. Видел, как старый ярл Фолкрита Сидгейр покачивал головой, как его глаза, перебегали с одного оратора на другого, оценивая, взвешивая, прикидывая. Женщины-ярлы не отставали от своих сторонников: они также яро пускались в споры и прения, активно возмущались каждый раз, когда звучало слово «империя», «Талмор» или «мятеж». Ни одна из сторон не устраивала ораторов.       – Это все пустые слова! – выкрикнул Игмунд, вскакивая с места. Его кулак ударил по столу, привлекая внимание остальных, и тем самым заставляя замолкнуть. – Мы не можем сидеть и ждать, пока эльфы придут к нам! Они убили своего посла, чтобы получить повод! Или это сделал кто-то из нас... неважно! Мы должны действовать сейчас, пока у нас есть шанс!       – Что ты предлагаешь, Игмунд? – спросил Балгруф, и против возгласов ярла Маркарта, голос его был предельно спокоен. – Войну? У нас нет армии, готовой к войне. Быть может, у тебя есть? У нас нет денег, чтобы нанять наемников. Но, я полагаю, в Каменном Городе точно найдутся несметные богатства, способные спасти весь Скайрим. У нас также нет союзников, кроме Империи, которая сама едва держится на ногах после Великой войны. Альтмеры лишили нас всех прежних связей. Если мы начнем войну сейчас, мы проиграем. И Скайрим падет. Он будет стерт с лица Тамриэля. Мы не можем допустить, чтобы проклятые эльфы лишили нас последних дружеских связей.       – А если мы не начнем сражаться, мы все равно падем! – Игмунд повернулся к нему, гневно взирая. – Ты не понимаешь, Балгруф. Ты слишком молод. Ты не видел, что делали эльфы с нашими людьми, и не видел к чему это привело в Маркарте. Ты не знаешь, каково это: видеть, как твой народ гибнет, а ты ничего не можешь сделать! Ты не слышал криков тех, кого они пытали, чтобы выведать информацию о наших войсках! Ты не нюхал запаха горящей плоти, когда они сжигали целые деревни!       – Я знаю, каково это, смотреть, как гибнут твои люди, – ответил Балгруф, глянув исподлобья на собеседника, в миг, когда его голос стал чуть ниже и жестче. – Я знаю, как тяжело принимать решения, от которых зависят жизни тысяч людей. И я знаю, что поспешность в таких делах приводит только к смерти. Я надеюсь, ты не хочешь этого оспорить сейчас, в такой тяжелый момент. Мы должны быть мудрее. Мы должны быть сильнее. У нас есть другая сила.       – И что же это за сила, м-м? – с вызовом спросил Игмунд. – Слова? Договоры? Конкордат, который нас продал?       – Терпение, – тихо сказал Балгруф. От произнесенного Сайлас затаил дыхание, ожидая разворачивания мысли. – И единство. Если мы будем едины, мы сможем выстоять. Если мы будем едины, мы сможем показать Талмору, что Скайрим слишком большая преграда на их пути. Если мы начнем воевать друг с другом, мы проиграем еще до того, как враг подойдет к нашим воротам. Мы дадим ему вспаханное поле, полное тел и крови.       Они смотрели друг на друга. Воздух между ними, казалось, сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Сайлас почувствовал, как по спине пробежал холодок. Взгляды их были полны ненависти и злобы, и вот-вот два собрата разорвут друг друга на части.       Игмунд был человеком действия, человеком, который привык решать проблемы силой, и слова Балгруфа, разумные и взвешенные, казались ему не более чем пустым звуком. Но в глазах ярла Вайтрана читалась та спокойная решимость, которая говорит о том, что человек готов идти до конца, даже если весь мир против него.       Истлод вмешался, поднимая руку.       – Довольно! – почти крикнул король. – Мы здесь не для того, чтобы спорить. Мы здесь для того, чтобы решить, что делать дальше. Балгруф прав: поспешность приведет нас к гибели. Но я тоже не могу сидеть сложа руки и ждать, пока Талмор придет к нам. И потому я прошу вас: поддержите меня. Помогите сохранить наш народ в целости. Империя не оставит нас. Император уже знает о случившемся. Даже если я ошибаюсь, последнее, что у нас есть – это мы!       В зале снова поднялся гомон, хотя и теперь он был более сдержанным, более вязким. Ярлы переглядывались, перешептывались; Игмунд, все еще красный от гнева, опустился на свое место и уставился глазами в стол. Он не верил Истлоду, и Сайлас Кельн видел это по его глазам.       – Ваше величество, – сказал наконец Игмунд, не поднимая глаз. – Собрание ярлов нельзя считать правильным и уместным, пока здесь нет ярла Виндхельма. Хог Буревестник всегда был частью наших общих дел. А, как известно, Хог…       Истлод посмотрел на Игмунда долгим, тяжелым взглядом. Сайлас видел, как король вздохнул, как его пальцы сжались на подлокотнике кресла, как он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами. В этом взгляде было столько усталости, что Сайласу стало не по себе из множества возможных чувств. Сожаление. Тоска. Обида. Он знал, что сейчас произойдет, знал, что слова, которые скажет король, изменят все для тех, кто не был в курсе. И, стоило полагать, мало кто знал истину.       – Хог Буревестник мертв, – сказал король низким голосом. Слова в тишине зала прозвучали сродни удару колокола, удару молота по наковальне, топора по дереву. – И его сын Ульфрик возвращается, чтобы занять его место. Да, Игмунд: тот самый герой Маркарта, которого ты, если я правильно помню, сам звали на помощь со своим отцом. Ты же помнишь, что Ульфрик провел последние годы в темнице по приказу императора и нашему попуститетльству?       В зале воцарилась мертвая тишина. Ярлы смотрели на короля с изумлением, кто-то испуганно переглянулся, кто-то недоверчиво покачал головой. Балгруф замер. Его лицо стало непроницаемым, как каменная маска, и только лишь глаза, застывшие и неподвижные, выдавали ту внутреннюю борьбу, которая разворачивалась в его душе. Игмунд открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и он только беззвучно шевелил губами, как рыба, выброшенная на берег.       – Да, – продолжил Истлод голосом, полным холода и решимости, напитанным безразличием к нелепым возмущениям упрямого норда. И хотя Сайлас чувствовал, что внутри короля все кипело, как лава в жерле вулкана. – Ульфрик Буревестник сидел в темнице Имперского города за то, что осмелился вернуть нордам их богов! Нам нашего Талоса! И никто из вас – ни ты, Игмунд, ни твой отец, ни те, кто стоял рядом с ним в тот день, ни я – не вступились за него. Вы предали его. Мы предали его! А теперь ты хочешь поговорить со мной о правильности решений? Хочешь занять мое место и сказать как будет правильнее? Я готов тебе уступить его, если ты скажешь, по какой причине мы вынуждены расхлебывать твою несостоятельность! Кто мешал приструнить Ульфрика в своем же городе, который у вас отобрали?       Игмунд побледнел, потом снова покраснел, и его кулаки сжались на столе так, что суставы его пальцев побелели, словно он пытался раздавить само дерево. Его лицо было искажено гримасой боли и гнева, и Сайлас видел, как он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться с места.       – Прошу прощения, ваше величество, – сказал он, и голос его дрогнул.       – Прощения нам уже нет, – ответил Истлод, и его голос стал жестче, как сталь, закаленная в огне. – Важно то, что мы сделали или не сделали. Но теперь, когда Хог мертв, Ульфрик свободен. Император помиловал его. Он уже едет в Виндхельм, чтобы проститься с отцом и принять на себя обязанности ярла.       Зал снова окутали тихие голоса, сплетающиеся в единый ком. Корир говорил о предательстве, кто-то о том, что это начало конца, кто-то требовал немедленно отправить войска в Виндхельм, чтобы «навести порядок». Игмунд, казалось, застыл на месте, пока его лицо выражало прежнюю смесь гнева и растерянности. Старый ярл Фолкрита Сидгейр сидел неподвижно, опустив голову. Даже Балгруф, прежде такой спокойный и уверенный, выглядел потрясенным.       – Если Ульфрик станет ярлом Виндхельма, – произнесла Идгорд, – Он поднимет восстание. Он не простит Империи того, что с ним сделали. Он начнет войну, и эта война уничтожит всех нас. Я вижу это.       – Восстание только ослабит Скайрим, – твердо сказал Балгруф, поднимаясь со своего места. – Ослабит нас перед Талмором. А они уж точно не простят нам нашей слабости. Они используют ее, чтобы нанести удар.       – Много ли ты знаешь, Балгруф! – с усмешкой произнесла Лайла, скрестив руки на груди. – Ты не знаешь Ульфрика! Ты не знаешь, на что он способен! Ты даже не знаешь, как он умеет убеждать людей, как он собирает сторонников. Годы назад ему ничего не помешало дойти до Предела с войском и отбить целый город.       – Я знаю, что он человек. А этого мне достаточно, – ответил Балгруф, отмахиваясь. – И того, что он борется за то, во что верит. Как и мы все, собственно. Но, с другой стороны, если же мы протянем ему руку... не откусит ли ее нам Маркартский Медведь? Может быть. А быть может, мы все же сможем найти общий язык. Сможем убедить его, что война – не единственный путь. Может быть, мы сможем показать ему, что Скайрим станет свободным и без крови.       В зале снова поднялся легкий шум. Однако Сайлас чувствовал, что этот шум уже не тот, что был раньше. Теперь доминантной оказывалась растерянность, некий страх, неуверенность. Ярлы спорили, а теперь слова их не имели той силы, с какой они говорили минуту назад. Ульфрик Буревестник, свободный и едущий домой, менял все расчеты, все планы, все надежды. Он был той переменной, которую никто не учел.       Истлод поднял руку, вновь и вновь призывая к тишине правителей. Шум наконец-таки стих.       – Мы решим этот вопрос, – сказал король, видя какой ажиотаж вызвала эта весть– Но не сейчас. Сейчас мы должны решить, что делать с убийством посла. У нас есть версии. Мы должны их обсудить. А затем решить, как мы поступим с этими последствиями.       Истлод повернулся к Сайласу.       «Это твой момент. Не подведи себя»       Кельн почувствовал, как сердце его забилось быстрее, как ладони стали влажными, а во рту пересохло. Он знал, что сейчас от него зависит больше, чем от любого другого слова, произнесенного сегодня. Или хотя бы хватало того факта, что впервые приходилось выступать перед советом ярлов целой провинции. Провинции, которая все еще слабо верит в то, что имперец способен быть своим и уж тем более полезным.       – Я хочу, чтобы советник Кельн, который вел расследование, изложил наши выводы, – сказал король.       Сайлас почувствовал, как все взгляды правителей обратились к нему. Он стоял у окна, и свет, проникавший сквозь мутное стекло, падал на его лицо, делая его бледным, почти неживым. Он смотрел на ярлов, на их испуганные, злые, растерянные, лица; в их глаза жадные до правды, которую они могли бы использовать в своих целях. Стоя перед ними, Кельн понимал, что даже если не так много сейчас от него зависит, то хотя бы часть правды повлияет на что-то в укладе мира. На момент советнику показалось, что кто-то из ярлов явный сторонник Ульфрика, и значит, мог быть спокойно и сторонником заговора против короны.       Видимо, по этой причине он не мог сказать всю правду о заговоре, о подозрениях, о той паутине, которую он начал распутывать. Но он должен был сказать что-то, что успокоило бы их, дало бы им направление, точку опоры.       Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями, и, когда открыл их снова, в них не было ни страха, ни сомнения.       – Ярлы Скайрима, – сказал он, и его голос, тихий и твердый, разнесся по залу, заставляя всех замереть. – Я провел расследование и пришел к выводу, что Эранор не был убит кем-то из нас.       Ярлы смотрели на него с изумлением, ожидая продолжения, затаив дыхание. Ожидание в их лицах застыло тяжелой железной маской. Никто из них не дрогнул       – Его отравили ядом, который можно сделать только из растений, что растут в Скайриме, – продолжил Сайлас, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. – Но я думаю, что это было сделано не руками норда. Я вообще сомневаюсь, что кто-то из нас способен на такой рисковый и опрометчивый шаг. Мы склонны полагать, что это был акт... самоубийства. Эранор убил себя сам. Чтобы дать Талмору повод для вторжения. Чтобы развязать новую войну. Чтобы его собратья могли найти предлог, которого они так долго искали.       Последние слова упали в тишину, как камни в воду, и по залу пошли круги от сказанных слов. Воздух расплывался по залу. И вот они их лица: сначала непонимание, потом изумление, потом гнев. Ярлы переглядывались, перешептывались, и их голоса нарастали, как шум прибоя перед бурей. Прежний гомон собирался новой волной.       – Самоубийство? – переспросил Игмунд. Голос его был полон сомнения, смешанного с яростью. Лицо выражало подозрительное недоверие к услышанному. – Ты хочешь сказать, что этот эльф убил себя, чтобы мы все пошли под нож? Чтобы его собратья могли прийти, имея повод для войны?       – Да, – ответил Сайлас решительно, хотя внутри все сжималось от осознания того, что он лжет. – Именно это я и хочу сказать. Я не могу доказать это, но я не могу найти другого объяснения. Это очевидная провокация. Мы не можем больше доверять эльфам.       Зал снова взорвался. Крики, споры, возмущения.       «Это безумие! Это подлость!»       Кто-то требовал доказательств, кто-то уже предрекал войну, размахивая руками и брызжа слюной. Сайлас стоял неподвижно и смотрел на них, чувствуя, как ложь оседает на его плечах тяжелым грузом.       – Это невозможно! – возмутился внезапно Балгруф, вдруг вскакивая с места. – Эльфы не стали бы убивать своего посла! Это бессмысленно!       – Ровно как и то, что никто при дворе не осмелился бы сделать подобного! – ответил Сайлас встречным возмущением, которое сорвалось с его губ. В голосе его появилась та резкая, почти агрессивная нотка, которой он сам удивился, осекая себя. – Мы не знаем на что они готовы пойти, чтобы достичь своей цели. Они используют любые средства, любые методы, любую ложь. И убийство собственного посла – не самая страшная вещь, которую они бы сделали… ярл Балгруф.       «Вот оно. Теперь ты показал этим нордам чего ты стоишь. Ты такой ненавистник эльфов, такой же противник Талмора, такой же заскорузлый мшистый кусок человека, готовый отказатсья от голоса разума и сойти на ложь. Молодец, Сайлас Кельн. Молодец!»       – Я не утверждаю, что это точно правда, – сказал он тише, стараясь, чтобы голос его звучал спокойнее, чем прежде. – Но это версия. И я считаю, что она наиболее вероятна. У нас нет других зацепок, нет других подозреваемых, нет других объяснений. И пока мы не найдем убийцу, мы должны исходить из того, что у нас есть. Мы должны считаться с тем, что альтмеры наши враги.       Истлод снова поднял руку, прерывая советника.       – Мы не можем знать наверняка, – сказал король в поддержку версии. – Но у нас нет времени, чтобы искать дальше. Талмор придет к нам, и мы должны быть готовы.       Зал затих. Ярлы смотрели на короля, на Сайласа, друг на друга. В их глазах читалось одно и то же: страх, непонимание, надежда. Наверняка, кто-то из них уже смирился с неизбежностью, кто-то все еще боролся с реальностью, кто-то просто ждал, когда все закончится.       А кому-то было откровенно все равно, ведь и мир и война не имеют разницы для норда, ждущего шанса взяться за меч.       – Мы поддержим тебя, Истлод, – сказал Балгруф, нарушая общие размышления. – Вайтран будет с тобой. Мы будем стоять вместе, как стояли наши предки, когда враги пытались захватить наши земли.       Истлод кивнул благодарно ему, полуулыбнувшись. В глазах короля Сайлас наконец-то увидел облегчение. Теперь Солитьюд был не один. У него были союзники. У него была надежда.       – Спасибо, Балгруф, – сказал он. – Спасибо тебе и твоим людям.       Ярл Вайтрана, приложив сжатый кулак к груди в знак ответной признательности, кивнул ему, усаживаясь в кресло поудобнее.       Собрание продолжалось еще некоторое время, но Сайлас уже не слушал последующий обсуждений. Кельн стоял у окна, смотрел на серое небо за стеклом, на чаек, которые кружили над крышами, и думал о том, что он сделал.       «Бывает ли ложь во благо?»       Когда ярлы начали расходиться, когда зал опустел, внутрь вошли лишь несколько слуг, бесшумно убирающих кубки и подсвечники, Истлод подозвал Сайласа. Они отошли поодаль от лишних ушей и король внимательно оглядел своего советника.       – Что ты думаешь обо всем этом? – спросил король. – Только честно.       Свечи догорали, и свет их становился все тусклее, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые казались живыми. Король уселся в небольшое зеленое кресло рядом с невысоким столиком, приглашая сесть напротив Кельна. Сайлас опустился следом в кресло.       Он хотел сказать что-то ободряющее, что-то, что вернуло бы им обоим надежду, но слова застряли в горле. Вдруг Сайлас ощутил, что ему внезапно навязали не ту роль, что была бы ему по душе. Однако ничего уже поделать было нельзя.       – Я думаю, что мы в опасности, – сказал он наконец. – И что у нас нет времени.       – Ты был вынужден солгать, Сайлас, – сказал он, похлопав того по плечу приободряюще. – И я знаю, что тебе было тяжело. Но ты сделал правильно. Версия о самоубийстве – лучшая из того, что мы могли предложить. Кому надо знать, что плоды стараний недовольных ведут к заговору?       – И как бы там ни было, это ложь, – тихо сказал Сайлас. – Мы не знаем правды. И, возможно, уже никогда не узнаем.       Истлод посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, в котором читалось нечто большее, чем просто усталость. Было в этом взгляде понимание и сострадание, и та мудрость, которая приходит только с годами.       – Знаешь, Сайлас, – сказал он, и голос его стал мягче, теплее, – Иногда ложь важнее это нелепой правды. Думаешь, после Эранора остались эльфы, что желают нам добра? Я готов поклясться, что уже через неделю сюда прибудет первый эмиссар, желающий вытрясти все дерьмо из нордов. Уж прости, Кельн, но мы не можем играть в слепых злокрысов, которые будут видеть в эльфах возможных друзей.       Они еще немного помолчали. Сайлас смотрел на короля, на его лицо, изрезанное морщинами. Король же, поджав губы, некоторое время изучал глазами каменный пол комнаты. К тому времени, слуги закончили приводить зал в порядок. Ярлы, судя по всему, отправились в обратный путь, охваченные новыми печальными известиями. Многих сейчас ждала подготовка к новым устоял в провинции. Совсем скоро тени сойдутся и над их городами, над их землями.       – Я хочу попросить тебя о чем-то, – сказал Истлод, прерывая тишину. – О том, что потребует от тебя еще больше сил.       – Я готов, – ответил Сайлас, и в голосе его не было сомнения. – Все, что скажете.       Истлод кивнул, с благодарностью в лице оглядев советника. Вновь потрепав Кельна по-отечески за плечо, не убирая тяжелой руки с него, король продолжил:       – Ты должен отправиться в Виндхельм, – сказал он. – Как мой посланник. Ульфрик Буревестник скоро станет ярлом, и я должен знать, на чьей он стороне. Я должен убедиться, что он не поднимет восстание против Империи. И для этого мне нужен кто-то, кому я доверяю.       Сайлас молчал, обдумывая услышанное. Он знал, что это опасно, знал, что Ульфрик ненавидит Империю и всех, кто с ней связан. Но он также знал, что у него нет выбора. Разумнее было бы отправить норда. Но сейчас, учитывая политическую ситуацию и ситуацию при дворе, Кельн подозревал, что Руфия отправлять было бы глупо, а других кандидатов на роль «переговорщика» не найдется. Так уж вышло, что с конца войны Истлод не окружил себя достаточным количеством советников и помощников. Так уж вышло, что единственным значимым из них оказался простой советник по торговым делам.       – Это опасно, – сказал он наконец. – Ульфрик ненавидит Империю. Он может не принять меня. Он может убить меня на месте, если уж на то пошло.       – Ты должен попытаться, – ответил Истлод. – Ты ветеран войны, как и он. Возможно, хотя бы по этой причине наш любезный собрат послушает нас. Это наш единственный шанс избежать новой войны. Ты здесь больше не понадобишься на время прибытия Талмора. Расследование теперь будут вести люди императора – вероятно, агенты Пенитус Окулатус. Ты же сделал все, что мог. Теперь наша задача быть готовыми к тому, что придет после.       Сайлас поднялся, чувствуя, как тяжесть новой ответственности ложится на его плечи. Еще одна роль, уготованная ему Богами. Он знал, что этот путь будет долгим и трудным. Сколько требовалось пройти в пути, чтобы добраться до Виндхельма? Сутки? Двое?       – Я сделаю это, – сказал Кельн, выпрямившись. – Я отправлюсь в Виндхельм.       Истлод кивнул, вставая следом. Махнув рукой в сторону двери, король вдруг усмехнулся, шагая вперед и приглашая Сайласа последователь за ним       – Тогда, Сайлас, – сказал он. – Нужно будет собираться. Я хочу, чтобы ты отправился на корабле сегодня же. Как раз прибудешь к моменту, как Ульфрик похоронит отца, и отзвучат все тризны. Оставайся там столько, сколько потребуется. Связь будем поддерживать письмами. Если это будут недели – пусть так. Идем. Пока я тебе расскажу, чего стоит опасаться в общении с ним и как тебе пережить эти печальные переговоры…       Сайлас покинул зал вместе с королем, чувствуя приближение перемен. Он шел по коридорам Синего Дворца; каждый его шаг был тяжелым, как удар молота по наковальне, как удар сердца, которое бьется в груди в такт шагам. Но отчего-то, слушая слова короля по пути в кабинет, Кельн чувствовал, как тревога слабеет. Возможно, смена обстановки и впрямь положительно повлияет на все вокруг.       Хотя бы для него самого.       Тени над Солитьюдом становились все длиннее. Совсем скоро они дотянутся до других мест. Но прежде, Сайлас покинет этот город и попытается обогнать время.       Еще чуть-чуть.       Еще совсем чуть-чуть…