Интерлюдия IV.

***

Виндхельм, Скайрим

Сандас, 24-го Последнего зерна

День совета ярлов

Поздний вечер

4Э 183

***

      Корабль ткнулся носом в причал в тот час, когда солнце уже догорало за шпилями Виндхельма, и его последние лучи, косые и холодные, разбивались о стены города, окрашивая их в тусклый, болотный цвет, в котором смешивались серая меланхолия камня и ржавое золото уходящего дня. Тени выползали из каждой трещины, каждой выбоины в портовом камне, окутывая узкие улочки. Темная фигура человека замерла на палубе. Ветер с моря, пронизывающий и колючий, пробирался сквозь плотную ткань его плаща, заставляя сжимать пальцы на деревянных поручнях судна, чтобы унять дрожь. Увы, но дрожь шла не столько от холода, сколько от открывающегося вида впереди. Он видел перед собой эти стены, эти башни, эти шпили, которые он покинул многие года назад. Теперь эти очертания города смотрели на него со знакомой строгостью, с какой смотрели на всех, кто возвращался, чтобы занять свое место среди живых.       Три года тюрьмы, три года сырости и темноты. Три года, в которых тишина между стенами камеры становилась такой плотной, что ее можно было резать ножом. Три года, в которых единственным звуком был скрип собственных зубов да капли воды, падающие с потолка, отсчитывающие секунды, минуты, часы, дни, которые сливались в один бесконечный, тягучий кошмар.       Три года ожидания.       Виндхельм не изменился за эти годы. Неизменность его напоминала о том, что время здесь течет иначе: каждый камень, каждая трещина в стене, каждый стертый шагами порог хранит в себе память о тех, кто жил здесь до него, и будет хранить ее для тех, кто будет жить после. Стены города, сложенные из серого, грубо тесаного камня, стояли так же крепко, как в день его рождения, массивные, угрюмые, помнящие еще тех ярлов, которые строили этот город, когда Старое Королевство было молодо. Узкие улочки вились между домами, как змеи, уходя вверх, к Дворцу Королей, чьи шпили пронзали небо.       Он сошел на берег, не дожидаясь, пока матросы спустят трап. Его сапоги, выданные в Сиродиле в путь-дорогу, коснулись камня с глухим, твердым звуком. Внутри него что-то дрогнуло, но он не мог понять, что именно – не сердце, не душа, нет. Это было что-то более глубокое; то, что спало в нем все эти годы и теперь просыпалось, чувствуя запах родной земли, слыша крики чаек над пристанью, ощущая тот особенный холод, который был его колыбелью, и который теперь, после долгой разлуки, казался ему почти теплым, почти ласковым, почти родным. Холод сухой и острый, впивался в кожу, как тысячи игл, проникал в легкие, заставляя каждый вдох ощущаться как глоток ледяной воды. И в тот же миг, холод был частью города, его истинной душой. Человек вдыхал этот холод и чувствовал, как он заполняет его изнутри, как он возвращает ему ту силу, которую тюрьма пыталась отнять.       Ноги несли его по портовым улицам. Капюшон плаща скрывал его лицо, но люди и местные обитатели, попадавшиеся ему навстречу, не узнавали его. Неудивительно, ведь тот, кто шел сейчас по этому городу, был лишь тенью того, кого они помнили или знали. Исхудавший, с глубоко запавшими глазами, в которых горел холодный огонь, с бородой, отросшей за годы заключения и еще не сбритой, с походкой, которая стала более осторожной.       Город тем временем жил своей жизнью: торговцы, сгорбившись от холода, закрывали лавки, задвигая тяжелые деревянные ставни и убирая лотки с товаром; дети, раскрасневшиеся от бега, торопились домой, где их ждал огонь очага и ужин. Некоторые из них едва не столкнулись с ним, выскакивая из-за очередного угла в переулке, коротко извиняясь перед незнакомцем. Стражники тут и там переговаривались приглушенными голосами, и пар, вырывавшийся из их ртов, смешивался с вечерним туманом, окутывавшим город. Никто не знал, что по этим улицам идет человек, полный отчаяния, злобы и решимости, человек, чье имя заставляло трепетать одних и вдохновляло других.       Их самопровозглашенный Верховный король.       И вот Дворец Королей вырос перед ним из тумана, как призрак, как видение, которое могло исчезнуть, если бы он моргнул или остановился. Стены его, серые и тяжелые, были такими же, как он их запомнил. Однако в этом сгущающемся сумраке они казались ему уже чужими, почти враждебными, будто не хотели впускать его обратно. Стражники у ворот, двое молодых нордов, что-то шумно обсуждали и гоготали, стоя на своем посту. Вдруг, обратив на него внимание, они посмотрели на незнакомца с привычным стражникам надменным подозрением, которое появляется у людей, когда они сталкиваются с подобного вида бродягами. Один из них, постарше, с рыжими усами и шрамом на щеке, шагнул вперед, преграждая путь неизвестному человеку.       – А ты кто такой? Что это... что это мы тут слоняемся без цели? – спросил он зычным голосом, укладывая массивную кисть на рукоять стального меча на поясе. Вздернув нос кверху, норд глазел на неизвестного.       Мужчина поднял голову, выпрямляясь во весь свой рост, будто вырастая на глазах у солдат.       Стражник замер на месте, не в силах пошевелиться; его рука, лежавшая на рукояти меча, дрогнула, когда капюшон упал, открывая лицо, которое было таким же бледным, как у мертвеца. Хотя, стоило ли ожидать чего-то иного от...       – Я Сын Хога Буревестника, истинный сын Скайрима, – сказал он, и голос его, хриплый от долгого молчания, прозвучал в тишине как приговор, как имя, которое нельзя произносить вслух, но которое знают все. – Будущий ярл Виндхельма. Ульфрик.       Стражник замер, и его лицо, еще секунду назад суровое и непроницаемое, растянулось в веселой улыбке. Норд рассмеялся, не в силах сдержаться. Глаза его скрылись за кустистыми бровями, а усы подрагивали в такт его хохоту.       – Ага! – выдохнул он, едва успокаиваясь. – А я сам Тайбер Септим тогда, папаша. Шел бы ты по-добру по-здорову, не до тебя нам тут...       Внезапно, второй из пары стражников упал на колено. Вслед за ним припал следующий, подошедший на звуки смеха солдат-сотоварищей. Те, кто оказался рядом и увидел лицо человека, которого они считали погибшим, также внезапно оказались на коленях, опустив головы.       Ульфрик смотрел на них, и в его душе поднималось что-то, чего он не чувствовал с тех пор, как его увели в цепях. Вероятно, эти люди даже не знали его в лицо, не видели его раньше, или вовсе не помнили кто он и каков; возможно он и не похож на себя прежнего, но эти норды знал сына Хога Буревестника.       Первый стражник, обернувшись на других солдат, вдруг нахмурился, не понимая, что случилось с его соратниками. Еще какое-то время он наблюдал за ними, прежде, чем до него стало доходить. Обернувшись к Ульфрику, солдат внезапно раскрыл широко глаза и ощутил, как воздух покидает его тело. Не в силах что-либо произнести, он лишь последовал примеру других стражников, опустившись на колено и склонив голову.       – Ульфрик… – залепетал он тихо. – Боги... прошу простить меня, я не... я не узнал вас, господин. Я..       – Встаньте, – сказал он твердым голосом, жестом призвав подняться своих людей. – Встаньте. Я не для того вернулся, чтобы норды стояли на коленях. Я вернулся, чтобы вы стояли рядом в полный рост.       Стражники поднялись и расступились перед ним, открывая дорогу до ворот дворца. Кивнув солдатам, Ульфрик без лишних слов медленно двинулся ко входу внутрь, мысленно пытаясь собрать себя воедино. С каждым шагом он чувствовал, как тяжесть прошлого ложится на его плечи, как бремя ответственности давит на его спину, как голоса предков шепчут ему в уши, напоминая о том, что он должен сделать.       Буревестник вошел во дворец и его встретил пустой холодный главный зал, в центре которого располагался длинный каменный стол. Камни, по которым он ступал, помнили, как он бежал к отцу с новостями, как прятался от матери за тяжелыми портьерами, как стоял на лестнице и слушал разговоры взрослых, в которых решалась судьба города. И пусть он даже редко бывал тут, чаще бывая в столице Империи, тоска одолевала его. Теперь он шел по тем же камням, и они были еще холоднее и неотзывчивее. Ульфрик понимал, что даже в этом городе он посторонний. Но этот город его по праву и теперь с этим придется считаться каждому ныне живущему.       В тронном зале, поодаль, ближе к трону, его ждала мать. Она стояла у трона, маленькая, худая, с седыми волосами, которые когда-то были такими же светлыми, как у прочих членов клана Буревестников. Ее лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старую потрескавшуюся карту, по которой можно было прочитать всю ее жизнь, всю ее боль, всю ее любовь. На ней было простое темное платье, без украшений, и в руках она сжимала платок, который уже был мокрым от слез. К удивлению Ульфрика, она не плакала и не кричала, завидев вошедшего в зал сына.       – Мама, – его голос сломался, превратившись в шепот, в который он вложил все те годы, которые они провели в разлуке.       Она не ответила. Она шагнула вперед. Еще раз. И еще. Уже торопливо мчась ему навстречу, мать Ульфрика наконец бросилась к нему, опадая ему руками на плечи, обняла, прижалась лицом к его груди. Теперь блудный сын почувствовал, как ее плечи трясутся, как слезы, которые она сдерживала, наконец прорвались наружу, и она шептала его имя снова и снова. Ей казалось, что если она перестанет повторять вновь и вновь имя сына, он исчезнет, как сон или видение.       – Сын мой, – прошептала она, срываясь на тяжелый горестный плач, и слезы ее текли по щекам, падая на его плащ, впитываясь в ткань, смешиваясь с холодом, который принес он с собой. – Сын мой... я думала, что больше никогда не увижу тебя...       – Я здесь, – сказал он шепотом, зарываясь в ее волосы и чувствуя, как неизбежный ком произрастает в горле. – Я здесь, мама. Я не уйду.       Она подняла голову, обратив к нему свои потемневшие глаза, опухшие от слез, и смотрела на него с такой любовью, с такой нежностью, с такой благодарностью, что Ульфрик почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он обнял ее в ответ, прижал к себе еще сильнее, чувствуя, как ее слезы пропитывают его плащ, как ее дыхание становится ровнее, как ее сердце успокаивается, чувствуя, что он вернулся.       – Твой отец... – начала она, но не успела закончить из-за слов, что застревали в горле.       – Я знаю, – сказал он, прерывая ее, поглаживая хрупкие плечи матушки. – Я знаю. Но я здесь. Я здесь, и я не уйду. Теперь я с тобой.       Она кивнула, вытерла слезы рукавом своего темного платья, и отступила на шаг, не отрывая рук от его широких плеч. Мать искренне боялась отпустить его, а Ульфрик больше всего на свете боялся, что она отпустит его и отстранится.       – Ты голоден? – спросила она внезапно, шмыгнув носом. Ульфрик вновь почувствовал, как его горло сжимается от внезапной боли. – Ты устал. Тебе нужно отдохнуть с дороги. Идем. Расскажешь как ты добрался.       Она взяла его за руку, как в детстве, и повела его по коридорам, мимо отцовского трона и портретов прежних правителей. Он шел за ней, чувствуя, как холод Виндхельма, окутавший его в порту, наконец-то отступил, оставляя место лишь для материнской любви и того далекого позабытого чувства, которое говорило лишь об одном: «Ты дома».       Позднее, когда они сидели в небольшой комнате у очага, где огонь весело потрескивал, разгоняя мрак, мать Ульфрика рассказывала ему о том, что случилось за эти годы. Она говорила о болезни отца, о том, как он боролся, как не сдавался, как ждал возвращения сына до самого конца. Она говорила о том, как ярлы, которые когда-то клялись в верности клану Буревестников, отвернулись от них, когда Ульфрика заключили в тюрьму. Она говорила о том, как Скайрим менялся, как росло недовольство Империей, как множились те, кто ждал его возвращения.       – Они ответят, мама, – сказал он тихо, глядя в огонь. – Все они ответят. Я сделаю так, чтобы Скайрим снова стал свободным. Я сделаю так, чтобы никто больше не смел унижать наш народ. Я сделаю так, чтобы имя Буревестников снова звучало с гордостью.       Мать посмотрела на него со всей материнской серьезностью. В ее глазах была та же самая ответная решимость, которая горела в его глазах. Она знала, что он сделает это. Она верила в него. Она всегда верила в него.       – Я знаю, сын мой, – сказала она. – Я знаю.