Глава 15.
30 июня 2026, 00:21
Совет ярлов закончился, кажется, так давно.
Точно прошли многие часы, и зал, где еще недавно кипели страсти, был погружен в тишину и пустоту. Чувствовалось ушедшее напряжение, что оседало на пыльных подоконниках и столах. Тут же и догорали свечи: их пламя, колеблясь от сквозняков, отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени, которые казались живыми существами, притаившимися в углах, готовыми наброситься на любого, кто осмелится остаться один. Они тянулись по каменным сводам, переплетались, расходились, снова сходились, словно танцевали какой-то древний, безымянный танец, которого не должно было быть в этом месте, в этот час, при этих обстоятельствах. Тени эти, казалось, жили своей жизнью, подчиняясь неведомым законам, и Сайлас, глядя на них напоследок, чувствовал, волнение воздуха и одновременно волнение своей души.
Он стоял у окна в фойе дворца, глядя на серое, низкое небо, которое наливалось свинцовой тяжестью, обещая дождь или, может быть, снег с гор. Ветер, дувший с Моря Призраков, доносил до него горьковатый запах осени, который всегда будил в нем смутную тоску по чему-то утраченному; по тому, что невозможно вернуть.
Слова короля все еще звучали в его голове, как эхо, которое невозможно заглушить; как набат, который бьет снова и снова, не давая покоя:
«Ты должен отправиться в Виндхельм».
Король просил его о том, что могло стоить ему жизни. И ведь не было шанса отказаться, если подумать. Да и мог ли он сказать «нет», зная, что стоит на кону? Вопреки всем взвешенным фактам, всегда можно доживать свой век, оставаясь тем, кто ты есть! Но почему-то Сайласу верилось, что он в состоянии сделать то немногое, что предотвратит грядущий хаос.
Ему внезапно казалось, что он был единственным, кто мог попытаться остановить войну. И это было совсем не похоже на правду, но тешило эго человека, который всегда глядел выше и дальше своих амбиций. Сайлас Кельн был простым советником, желавшим лучшего для себя и своего будущего. Действовал ли он из личной выгоды или из желания блага для хрупкого мира вокруг себя? Или же, каждый раз вспоминая дочь, он думал и про ее будущее тоже? И да, и нет.
Но ведь Империя была так далека. Какие беды ее коснутся?
Внутри него, где-то глубоко, за той стеной, которую он выстроил годами службы и войны, за теми слоями цинизма и усталости, веселости и праздности, жила маленькая надежда на счастливую благодатную старость. Надежда на то, что он сможет увидеть дочь в конце своего пути и докажет ей, что смог купить ее детское спокойствие, ценой своих стараний. А дальше, получив признание, можно стать значимой фигурой в политике целого Тамриэля. Кто знает? Кто-то да знает. Стоило попытаться. Тем более, у Сайласа когда-то был опыт переговоров, пусть это была и осада лагеря. Но что лучше, у него всегда были амбиции. Этого у настоящего имперца не отнять.
Так или иначе, он покинул Синий Дворец, когда сумерки уже начали сгущаться над городом, и ветер с Моря Призраков приносил с собой запах соли. Мысли его еще оставались где-то в этом зыбком «если». На улицах тем временем было безлюдно: редкие прохожие торопились сбежать по домам, кутаясь в плащи и прижимая к себе корзины с покупками, а стражники на постах переговаривались приглушенными голосами. Город постепенно сам готовился ко сну. Сайлас шел, не разбирая дороги, погруженный в свои мысли, и в его голове крутились обрывки мыслей, слов, образов, которые не хотели складываться в единую картину. Он думал о том, что оставляет позади: о короле, о Руфии, о той лжи, которую он был вынужден произнести перед ярлами, о смерти Эранора, об Ульфрике. И… о Лие. Снова.
И вдруг он увидел ее.
Она выходила из боковых ворот Синего Дворца, минуя ту тропу, которой не так давно они прогуливались вокруг. Ее фигура, закутанная в темно-синий плащ с глубоким капюшоном, мелькнула в сумерках, как тень. Казалось, что моргни он на секунду раньше, и не было бы никакой Лии – растворилась бы как призрак или видение. Она двигалась быстро, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Сначала он хотел окликнуть ее. Хотел позвать по имени, сказать, что он здесь, что он хочет поговорить с ней, что он должен предупредить ее и временах столь смутных. Слова уже готовы были сорваться с его губ, но он сдержался. Что-то остановило его.
Что-то заставило Сайласа замереть на месте.
Да, ему не показалось. Она кралась, как вор. Как человек, который боится, что его увидят, и который знает, что за ним уже неизбежно следят чьи-то глаза. Ее шаги были легкими, почти неслышными. В том, как она прижималась к стенам домов, как пряталась в тенях, чувствовалась привычка к скрытности, которая не вязалась с образом той девушки, которую он знал. Та Лия, которую он помнил, была открытой, искренней. Но эта девушка, которая кралась по темным улицам Солитьюда, была другой. И все же это была Лия.
Инстинкт, выработанный годами войны и службы, шептал ему: «Следуй за ней. Узнай, куда она идет. Это может быть важно». И Сайлас, вместо того чтобы окликнуть ее, сделал осторожный шаг в тень, спрятался за выступом стены и начал свою нелепую слежку.
Тени вокруг него сгущались, становясь все плотнее. Он двигался в них как призрак, ведь тоже знал каждый закоулок этого города, и это знание помогало ему оставаться незамеченным. Подобно ее украдке, он шел за Лией, держась на расстоянии, с каждым шагом чувствуя, как внутри него растет тревога.
Лия двигалась с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих о своем городе не меньше, чем рыночный малец-воришка. Она сворачивала с одной улицы на другую, пересекала незримой лисицей пустые пространства улиц, проходила мимо спящих домов и закрытых лавок. Она вела его в старый городской сад, тот самый, что располагался неподалеку от Коллегии Бардов, где тенистые аллеи и старые, развесистые деревья создавали уединение, так ценимое влюбленными парами и теми, кто хотел остаться незамеченным. В это время дня здесь было пусто: только ветер шумел в кронах да редкие птицы перекликались над городом.
Сайлас остановился за густым кустарником неподалеку у входа в сад и наблюдал, как Лия прошла вглубь, к старой каменной беседке, увитой плющом. Беседка сама же стояла в самом дальнем углу, скрытая от посторонних глаз, и, к удивлению Кельна, там к тому моменту кто-то поджидал девушку.
Фигура в темном плаще с глубоким капюшоном, который скрывал лицо. Невысокая, но широкоплечая; и это все, что можно было бы заметить. Это определенно был крупный мужчина. Сайлас не мог разглядеть лица, но в том, как стоял этот человек, как он ждал, как его руки были скрещены на груди, как он слегка покачивался с пятки на носок, было что-то знакомое. Что-то, от чего по спине пробежал холодок. Быть может, Лия пришла сюда на свидание, и тогда Сайлас оказывался в такой глупой наивной ситуации, что стоило бы поскорее удалиться. Но нет. Нет. Кельн не испытывал ревностных чувств. Напротив, он подозревал, что так свидания не выглядят и так на них не спешат даже самые пылкие женщины Скайрима. Да и самоуверенности ему хватало, чтобы верить, что даже такая посторонняя фигура как Лия, предпочитает мужчин иного толка.
Тем временем, девушка и «тень» заговорили. Лия подошла к незнакомцу и остановилась в нескольких шагах от него. Сайлас увидел, как она нервно теребит край своего плаща, как ее плечи напряжены, как она то и дело оглядывается по сторонам, проверяя, не следит ли кто за ними. Незнакомец слушал ее, скрестив руки на груди; в его позе чувствовалась холодная, уверенная властность. Сайлас напряг слух, пытаясь уловить редкие слова разговора, но ветер, шелестевший в кронах старых деревьев, уносил их в другую сторону. Имперец слышал только обрывки, отдельные фразы, которые едва долетали до него.
– …я не могу больше… – прозвучал голос Лии, срывающийся, полный отчаяния. – …это не то, чего я хотела… я не хотела, чтобы кто-то пострадал…
– …ты знаешь, что должна делать… – голос незнакомца, низкий, хриплый был сильно грубее на фоне голоса девушки. – …мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Ты должна довести дело до конца.
– …я не могу… – Лия вновь сопротивлялась его словам. Ее голос дрожит, в нем слышно, как девушка готова заплакать; она сжимает руки в кулаки, пока ее пальцы впиваются в ладони. – …я не могу больше лгать… не могу смотреть ему в глаза… почему он?
– …это не имеет значения, – незнакомец делает шаг вперед, его голос становится жестче. – …ты должна сделать то, что должна. Ради Скайрима.
– …но он не враг… – голос Лии становится громче, и вот в нем уже звучит та отчаянная нотка. – …он знает, что нужно сражаться против них… за что?!
– …это не имеет значения, – повторяет незнакомец ледяным голосом. – …если он встанет на нашем пути, он станет врагом. Ты должна быть готова к этому.
– …я не могу… я не могу сделать это… – в ее голосе слышно, как она сдается, как она понимает, что у нее нет выбора. – …прошу тебя… не заставляй меня…
Сайлас сжал кулаки так, что теперь и его ногти впились в ладони. Он смотрел на Лию, на ее отчаяние, на ее страх, на то, как она пытается сдержать слезы, и внутри него все кипело. Он хотел выбежать из укрытия, избавиться от нахальной фигуры перед ней, схватить ее за руку и увести прочь. Хотел крикнуть, чтобы она остановилась. Но он сдержался. Он должен был увидеть, чем это закончится. Должен был понять, кто этот человек, который заставляет ее делать то, что она не хочет.
Нужно было разобраться…
И в этот момент незнакомец повернулся. Свет луны над входом в сад на мгновение упал на его лицо, и Сайлас замер. Он узнал эти черты. Грубые, угловатые, с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами. Он узнал эту густую, темную бороду, пронизанную первыми серебряными нитями седины. Он узнал этот тяжелый, пристальный взгляд, который он видел всего несколько дней назад у ворот Коллегии Бардов.
Это был Гуннар.
Тот самый Гуннар, который угрожал ему и недолюбливал приезжего имперца. Тот самый Гуннар, который говорил о притесненных нордах. Тот самый Гуннар, который предупреждал его, что Солитьюд скоро многое узнает. И теперь Сайлас видел его здесь, с Лией, в тайной встрече, о которой никто не должен был знать.
Сайлас почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он не хотел верить в то, что видел. Не хотел, но не мог избавиться от мысли, которая впилась в его сознание, как заноза. Лия встречалась с Гуннаром ночью втайне, и уж лучше бы это была романтическая встреча. Тогда-то бы Сайлас отринул все свои притязания, решив, что это будет лучшим исходом. Но теперь это было слишком похоже на заговор. Слишком похоже на то, что она была частью того, что он пытался остановить.
Кельн вспомнил ту ночь, когда бродил по коридорам Синего Дворца в поисках Лии, как шел по пустым залам, где эхо его шагов разносилось под высокими сводами, как заглядывал в каждую дверь, надеясь увидеть ее лицо. Вспомнил ту тень, которая мелькнула у лестницы, ведущей в восточное крыло, где располагались покои посла. Тогда-то он не придал этому значения, списав на усталость и выпитое вино. Но теперь он знал. Эта тень была Лией.
Кельн вспомнил и слова Эрика, молодого барда, который видел фигуру в синем плаще.
«Она была в синем плаще. Я подумал, может быть, кто-то из прислуги заблудился»
Сайлас вспомнил эти слова, и они ударили его с силой, от которой перехватило дыхание. Синий плащ. Ну, конечно! Не так много обитателей Солитьюда следуют северной моде, нося холодный цвет. В столице Скайрима многие вообще склонны будто бы носить теплые цвета в одежде.
Он вспомнил, как Лия смотрела на него в тот вечер, и во все вечера прежде; как она улыбалась, как она была спокойна. Спокойна ли? Хладнокровна, быть может? И пусть она была таковой, но через несколько часов в восточном крыле произойдет убийство. И разве это было ее рук дело?
«Это была она», – подумал Сайлас, чувствуя как тоска и обида сменяются на гнев. Неужели он так спешно мчался за временем, не замечая перед глазами такого варианта? – «Это была Лия. Она была там той ночью».
Но, как и положено, советник не хотел верить в это. Он даже думать не мог, что Лия могла быть замешана в убийстве посла. Но факты были слишком очевидны, а домыслы опровергнуть было трудно даже для себя самого. Слишком много совпадений и обстоятельств укрепляли его уверенность в том, что он был прав.
Он ждал, пока Гуннар уйдет. Что они обсуждали дальше, Кельн не слышал и слышать, собственно, не желал. Дочь придворной советницы оказывалась главной подозреваемой. Но почему? Для чего? Какая мотивация у такой девушки, чистой и хрупкой, как она? Видимо, Кельн ошибался, думая о ней куда возвышенней, чем было на деле. Да и знал ли он ее вообще хоть когда-то? Вот на что была способна слепая симпатия.
И вот вскоре норд зашагал прочь, исчезая в тени деревьев. Фигура его растворилась в сумерках, а Лия осталась стоять у беседки, опустив голову. В этой позе читалось смирение и повиновение. Сайлас видел, как ее плечи дрожат, как она пытается сдержать слезы и как она борется с тем, что происходит внутри нее. Она была напугана. Она была в отчаянии. Возможно, по этой причине – по этой самой единственной причине – он остался, чтобы все выяснить и дать шанс и себе и ей. Кельн вышел из своего куста-укрытия и направился к ней. Шаги его были тяжелыми, уверенными, нарочно шумными, чтобы Лия услышала их. Тогда-то она вздрогнула и резко обернулась. Увидев его, она побледнела: ее лицо, только что такое напряженное, стало белым, как снег на вершинах Истмарка, а в глазах ее, широких от ужаса, Сайлас умудрился заметить блеск и тень своего собственного появления.
Советник подошел к ней безмолвно, окидывая ее ледяным взглядом, отчего Лия невольно отшатнулась. Он стоял перед ней, одолеваемый двумя чувствами: неверие и надежда. Каждое из них требовало ответа.
– Это был Гуннар, судя по всему – сказал он. Голос имперца был тихим, почти безразличным, хотя внутри все кипело. Сайлас решил, что в этот раз не может поддаться эмоциям. – Я видел его лицо. Интересных ты выбираешь друзей.
Лия молчала; она стояла перед ним, маленькая и беззащитная в этом огромном, пустом саду, а в ее глазах, расширенных от страха и отчаяния, замерли слезы. Конечно она не пыталась отрицать, как и не пыталась оправдываться. Что тут скажешь, стоя посреди сада? Да и не было в том смысла, когда тебя ловят с поличным в такой ситуации. Девушке было очевидно, что это будет глупо и неуместно. Для Лии вообще было удивительно, что Кельн оказался сейчас в этом месте и оказался свидетелем этой ситуации. И эта его вездесущность вселяла ужас.
– Я не убивала его, – прошептала она наконец дрожащим, как струна, голосом. – Клянусь тебе, Сайлас. Клянусь всем, что у меня есть. Я не убивала посла. Я не… Я не знаю, что ты там слышал, но это не то, что ты думаешь… Боги, клянусь! Я и пальцем не тронула его! Я не хотела этого! Я никогда не хотела!
Слова вылетали из нее сбивчиво, торопливо, словно она боялась, что он прервет ее, что он не даст ей договорить, что он уже все решил для себя. Она сжимала руки в кулаки, пока ногти ее впивались в ее собственные хрупкие ладони, оставляя маленькие, полукруглые следы. Она пыталась смотреть ему в глаза, но взгляд ее то и дело ускользал, падал куда-то в сторону.
Сайлас же в ответ смотрел на нее с ледяной усталостью, которая навалилась на него всей своей тяжестью, как лавина с гор. Он хотел верить ей. Хотел верить ей больше всего на свете, не желая представлять, что в этом городе, даже такой человек как она, способен на подобную глупость, как убийство посла. Где-то в глубине его сознания, там, где еще оставались искры той веры, которую он так старательно гасил в себе, он хотел, чтобы ее слова были правдой. Но он слишком много видел противоречивого, чтобы довериться слепо одному этому чувству.
– Тогда кто? – спросил он, и его голос был жестче, чем он хотел. – Кто убил его, Лия? Кто? У тебя есть единственный шанс сказать мне это, и только сейчас!
Лия побледнела еще больше, если это было возможно. Ее губы дрогнули, и она сделала шаг назад, будто пытаясь уйти от его слов, будто они могли причинить ей физическую боль.
– Я не могу сказать. Пожалуйста, Сайлас! Не заставляй меня, – слезы покатились по ее лицу, пока дрожащим голосом она взывала к нему и к его пониманию.
Сайлас почувствовал, как внутри него что-то снова дрогнуло. Он ожидал прежних оправданий, к попыткам новой лжи или уходу от ответа. Но Лия будто бы пыталась показать, что это она жертва в данной ситуации.
– Ты была там, – сказал мужчина, ровным, почти безразличным голосом, пока в груди его все сжималось от недовольства и растерянности. – Ты же… ты была в восточном крыле той ночью. Я видел тебя. И бард видел тебя. Ты шла к покоям посла. Во имя Девяти, Лия...
– Да, – прошептала она, срываясь голосом на глухой хрип. – Да, я была там! Но я не убивала его. Я… я должна была сделать совершенно иное. И я готова признаться, что лучше бы умер посол. Но иначе же… Прошу, не думай ничего, что могло бы свестись к этой трагедии, прошу. Мы еще не успели ничего сделать, потому что Эранор умер не от наших рук.
Лия вновь заплакала, закрывая лицо руками. Слезы текли по ее щекам, по запястьям, падая на каменный пол тропинки сада, оставляя темные, влажные пятна, которые тут же впитывались в старый камень.
– Ты должна была сказать мне, – сказал он наконец в ответ, наблюдая за ее рыданиями и невнятным раскаиванием. – Ты должна была сказать мне все, когда я спрашивал тебя. Тогда, когда у нас еще был шанс. Теперь я вижу только то, что вижу. Я не знаю, что думать.
Сайлас покачал головой. В его глазах не было гнева: одна лишь усталость и тяжелое разочарование. Он уже заранее определил для себя все еще до того, как она произнесла свои слова. Если в городе действительно бытовали подобные настроения, если норды встречаются по темным углам, задумывая неладное, если они плетут заговоры и готовят убийства, то нет ни одной причины потворствовать и потакать подобным вещам. Лия была втянута в этот заговор. Какая бы роль ей ни была отведена, она уже стала причастна к той веренице несчастий, которая вела к хаосу, крови и войне.
– Я не могу оправдать тебя, – сказал он тихим, но твердым, как сталь, голосом. – Ты была там. Ты знала, что происходит и даже могла бы предугадать. И ты ничего не сделала, чтобы остановить это. Ты не пришла ко мне. Ты не сказала королю. Ты ничего не дала знать даже Руфию. Ты просто молчала и ждала, пока все случится. Это в стократ хуже, чем то, что ты сделала.
Лия была опустошена. Видимо, осознание своей ошибки, тяжести своего возможного поступка, всевозможные последствия и тот факт, что Сайлас застал ее врасплох, упали на ее хрупкие девичьи плечи. Дочь советницы была разбита, и сейчас уже выглядела как тень самой себя прежней. Ей явно нечего было сказать, потому что, наверняка, Сайлас Кельн был прав в каждом свое изречении. Или же она понимала, что любое ее слово против его слова не будет стоить и септима.
– Я уезжаю в Виндхельм, Лия. Не знаю, стоит ли тебе говорить даже это, – сказал он, качая головой и стараясь не глядеть на ее лицо. – Я не знаю, вернусь ли. Но перед тем как я уеду, я хочу чтобы ты уехала тоже. Ты должна уехать из Солитьюда. Пока не стало слишком поздно.
Лия смотрела на него, и в ее глазах была такая смесь страха и благодарности, что у него сжалось сердце. Однако, едва улыбнувшись и утирая слезы со своего алого лица, она мотнула головой.
– Я не могу, – прошептала она. – Я не могу уехать. Я должна остаться. Возможно, у меня будет шанс исправить все.
– Ты сделала достаточно. Если ты останешься здесь, ты умрешь, – сказал Сайлас без всяких колебаний, зная, что за измену ее казнят наа плахе. Даже если она говорит правду, никто разбираться не будет. – Если война начнется, если Талмор придет, и все всплывет, если все узнают... ты умрешь. И я не смогу тебе помочь. Король отдаст приказ, и ваши головы полетят с плеч во славу истины, даже если вы вообще не при чем.
– Сайлас, я…
– Ни слова! – резко оборвал ее имперец, делая шаг назад. – Как бы там ни было, ты не говоришь правду мне, но другие из тебя ее выпытают. Из уважения и тех немногих теплых чувств, что я испытываю, я даю напоследок тебе хороший совет: уходи прочь. Твое счастье и наши беды, что сейчас есть вещи куда важнее, чем поиск убийцы.
Лия смяла рукава своего платья и с тоской взглянула на советника. Ей явно что-то хотелось сказать еще. Она надеялась переубедить его, разуверить в самой мрачной версии своей причастности, но шансы на лучший исход были так малы, что девушки только и оставалось, что с печалью в глазах созерцать перед собой, наверное, единственного не безразличного к судьбам живых, человека.
Он повернулся и двинулся подальше от этого места, не оборачиваясь. За спиной он слышал, как Лия всхлипнула еще раз единожды, и даже, кажется, позвала его по имени, пока ее голос дрожал от обиды и отчаяния. Кельн бы соврал, если бы сказал, что этот отзвук ее голоса не разрывал ему сердце. Но он остановился лишь единожды, не оборачиваясь к ней.
– Кто убил посла, Лия? Как он умер на самом деле? – чуть повернув голову в сторону, Кельн обратился к ней напоследок едва слышно.
Несколько секунд молчания вытянулись в линию вечности. Кельн уже трижды пожалел о своем вопросе, но прежде, чем он сделал новый шаг, девушка почти шепотом ответила, чтобы слышал ответ лишь он и ветер:
– Ты сам знаешь, Сайлас, – произнесла она хрипло. – Судьба, порой, очень жестока.
***
Руфий стоял в тени старого дуба, невидимый для тех, кто не знал, куда смотреть. Он пришел сюда по другому делу – проверял доклады стражников, планировал заглянуть в таверну за порцией эля на сон грядущий – но случайно наткнулся на то, чего не ожидал увидеть в столь поздний час. Сайлас Кельн, советник короля, стоял в саду Коллегии Бардов с девушкой Лией, той самой, чья мать служила в канцелярии, и они о чем-то говорили. Достаточно шумно, стьоит сказать. Но Руфий не слышал отчетливых слов, хоть и видел жесты; видел, как Сайлас держится поодаль, как Лия плакала, как он что-то говорил ей. Он видел, как Лия сжимала руки в кулаки, как ее плечи тряслись от рыданий, как она пыталась что-то сказать, но слова застревали у нее в горле. «Опять эта девчонка, – подумал Руфий, нахмурившись. – И он постоянно с ней. Какое-то уж больно неловкое свидание в такой темный час…» Он смотрел на них и в его голове складывалась парадоксально складная картина из дурных совпадений и домыслов. Сначала ночной визит Сайласа во дворец после приема. Тогда он сказал, что искал перчатку, но Руфий не поверил ему. Это за ней он тогда ходил и не мог назвать имя? Что вообще мог в ином случае делать советник короля в такой час во дворце? Потом стражники приносят ряд доносов из торговых кварталов от бдительных граждан. И не просто доносы ведь были, не на абы кого, а на знатного человека из числа придворных короля, что устраивает целый ряд подозрительных расспросов о некоем «особом яде» на рынке алхимиков. Что, в целом, по показаниям торговцев, говорило о частых его визитах туда, особенно незадолго до прибытия Эранора. Потом встреча с Гуннаром у Коллегии Бардов, и этот странный разговор, в котором Сайлас выглядел так, будто его застали за чем-то запретным. Почему советник не выложил всей правды после встречи? Что-то же он скрывал. А теперь еще и эта тайная встреча с Лией. «Ну и дела... Не может же человек, стоявший в самом низу списка подозреваемых, доверенный короля, заниматься такой ерундой… Будь ты проклят, Кельн, что ж ты устроил?..» Руфий сжал зубы, не спуская глаз с удаляющихся фигур. Он видел, как Сайлас уходит, и как Лия остается стоять, опустив голову, ее плечи все еще вздрагивали от беззвучных рыданий. Он видел отчаяние на ее лице, смешанное со страхом, и он сделал выводы, которые казались ему единственно возможными. Он не слышал их полного разговора, но видел достаточно, чтобы понять: эта девушка была частью какого-то заговора. Пускай даже не политического. Но ведь о заговоре уже шла речь прежде. Сам Сайлас сделал этот неосторжный вывод. Обмолвился ли? А какая роль Лии в этом всем? Неужто она стоит за смертью альтмера? Или она была той, кто открывал двери, кто отвлекал стражу, кто передавал информацию. Она явно была пешкой. Или же не стоило недооценивать такую любопытную фигуру, как Лия… «А если так… Сайлас Кельн – тоже часть заговора? Что ж… они встречаются здесь, втайне, чтобы обсуждать свои дела. Нужно следить за ним. Нет, за ними. Да. Точно за ними. Пока не стало слишком поздно». Он отступил в тень, и исчез в направлении Синего Дворца. Его шаги были тяжелыми, решительными, в некоторой мере спешными. В них чувствовалась холодная, ледяная уверенность. Он несомненно прав, не может быть иначе. Все сходилось, и обратных доказательств не было. Однако Руфий не знал, как сказать королю о своих подозрениях, минуя тот факт, что Кельн какого-то черта завоевал так быстро предельное доверие Истлода. И тем не менее, хороший солдат знает всегда, что должен действовать, и действовать быстро. «Я тебя из под земли достану, в случае чего, Сайлас, – подумал он. Мысли его сейчас были черными, как ночь, которая окутывала Солитьюд. – Я тебя приведу к ответу. Вот ты и попался. Ха! Думал, можешь играть в свои игры за спиной у меня и короля? О-ох-х… не дождешься!» Спустя время, командир стражи города шел по сонным коридорам Синего Дворца. Как он скажет королю о том, что увидел? Как он докажет, что Сайлас Кельн – предатель? Вдруг он вовсе и не предатель? Тогда Руфий окажется посмешищем в глазах короля. Но волнует ли его мнение короля, когда на кону вообще будущее Империи? Предстояла ведь поистине нелегкая задача: убедить Истлода, что его самый доверенный советник – шпион, который работал на врага все это время. А кто там будет врагом, в сути своей, не так важно: Талмор ли, мятежные норды, или какая другая внешняя сила. Хоть сами даэдра! Он не думал о том, что его подозрения могут быть ошибочны. Он не думал о том, что Лия могла быть невиновна. Он не думал даже о том, что Сайлас мог говорить правду и действовать во благо. Он думал только о том, как уничтожить того, кто мешался под ногами. Все это время Руфий будто бы искал повода, и лишь потому держал его в списке подозреваемых. А теперь все складывалось как нельзя кстати. Он ускорил шаг, направляясь к своему кабинету. В душе его не было ни тени сомнения, ни тени жалости. Был только холодный, ледяной гнев, который требовал выхода. Сайлас Кельн, как ему казалось, должен получить по заслугам. Но зачем?***
Кельн вернулся домой, когда город уже погрузился во тьму. Изабель, его экономка, встретила его с тревогой в глазах. – Господин Кельн, храни вас Мара! – тревожно воскликнула она, когда тот переступил порог. Женщина с волнением приложила руки к своей груди, глядя на хозяина дома. Редко Изабель была такой взволнованной. Последнее время что-то на нее нашло. Видимо, тени и до ее души успели достать. – Вы выглядите разбитым. Что-то случилось? Совет прошел ужасно? Сайлас покачал головой. Он не хотел говорить об этом. Не сейчас и не с ней. – Все в порядке, Изабель, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Уложив обе свои руки на ее плечи, он внезапно обнял старую подругу, как сын обнял бы свою мать, и мерно выдохнул. – Просто... долгий день. Он поднялся в свою комнату, провожаемый обескураженным взглядом женщины, и неслышно закрыл за собой дверь. Оказавшись внутри спальни, изолированный от мира за стенами ее, Кельн прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Как бы ни складывались обстоятельства, в глубине души он знал: любая правда может оказаться слишком страшной и может уничтожить все, за что он стоял и ратовал. Особенно после того, как все его страшные подозрения вскрывались. Нужно было собираться в путь-дорогу. Впереди ждала дурная гонка со временем, дни пути на корабле до Виндхельма и полная неизвестность за теми сутками и неделями, что предстоит провести в попытках встретиться с Маркартским Медведем. Оставалось довериться королю и людям императора. Но даже так Кельн ощущал, что совершает большую ошибку, даже не стремясь рассказать кому-либо о том, что под носом у правителя Скайрима зреет что-то дурное. Вероятнее всего, Сайлас надеялся, что все обернется лучшим образом. И что-то теперь ему подсказывало, что местные норды, если и были причастны, то совершенно к иным делам. Посол принял смерть совсем по иным причинам. Если это было не убийство, то никто никогда не найдет виновных. Чем не повод для новой искры восстания, когда начнут рубить шеи невиновных? Лия была права. Судьба, порой, очень жестока.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!