Глава 16.

***

Нет ничего печальнее, чем самостоятельно идущий на заклание агнец.

— Неизвестный автор. 4Э 199

***

Солитьюд, Скайрим

Сандас, 24-го Последнего зерна

Поздняя ночь того же дня

4Э 183

***

      Сайлас стоял посреди своей спальни, глядя на раскрытый сундук с вещами и чувствуя, как тяжесть предстоящего пути ложится на его плечи. Комната, еще недавно казавшаяся ему убежищем, теперь выглядела чужой, почти враждебной, будто он уже покинул ее задолго до этого часа. Складывалось ощущение, что она начала стирать память о нем, превращая его присутствие в призрачное воспоминание. Как фантом былых спокойных дней, он был готов слоняться по комнате, не зная какой сделать дальнейший шаг. И все же, нужно было поторапливаться. Он перебирал вещи машинально, выдергивая их то из шкафа, то из сундука, то из резных тумб. Смотрел на картины, висевшие на стенах, и совсем не думал о том, как будет дальше здорово обзавестись еще парочкой новых.              Все потому что мысли его были далеко в Виндхельме.              «Ты должен отправиться в Виндхельм, Сайлас, – сказал Истлод. Голос его был низким, заговорщицким. Король Скайрима стоял у камина, пока пламя выхватывало из полумрака глубокие тени на его лице, делая его похожим на старую, изношенную маску. – Как мой посланник, представитель воли короля. Я… я, наверное, должен знать, на чьей стороне сейчас Ульфрик, как думаешь? Я должен убедиться, что он не поднимет восстание против Империи и не погрузит Скайрим в хаос. И для этого мне нужен кто-то, кому я доверяю. Ты же помнишь почему?»              Сайлас тогда кивнул, но в душе его зашевелился холодный червь сомнения.              Ульфрик Буревестник. Имя, которое в Скайриме произносили либо с благоговейным трепетом, либо с лютой, всепоглощающей ненавистью уже тогда, в те годы. Имя его стало символом всего, что было не так в этой провинции, символом раскола, который зрел под поверхностью хрупкого мира годами. Но вместе с тем, имя его было синонимом свободы. И ведь стоило отдать должное ему – Ульфрик был настоящим нордом.              «Он ненавидит Империю, Сайлас, – продолжал король. – Ненавидит так, что не знает ни границ, ни компромиссов. Во всяком случае, так было тогда, так будет и сейчас. Я не могу осуждать его ни коим образом, ведь у него есть на это право, как бы тяжело нам ни было это признавать. И я буду бесконечно рад ошибиться в своих догадках, если все, что я говорю, окажется ложью. Вдруг тюрьма его изменила. Но даже так, с оглядкой назад, мы его предали. И ради чего? Во имя той самой Империи, которую ты и я теперь представляем? Понимаешь ли ты всю тяжесть этой глупости? Ты идешь к человеку, который потерял все, что ему было дорого, и он винит в этом тех, за кого ты идешь держать слово. Прости, но я рад, что ты согласен на эту миссию. А если бы ты отказался, никто бы не посмел тебя корить в этом. Уж я-то тем более».              Король замолчал, глядя в огонь. Сайлас заметил, как в его глазах отражается пламя; оно танцевало в глубине его зрачков, создавая иллюзию жизни там, где была только смертельная усталость. Истлод заговорил снова, но голос его стал сильно тише.              «Он может не принять тебя. Что уж там! Он может убить тебя на месте, если уж на то пошло! Для него ты враг, имперский щенок. Но, надеюсь, Ульфрик не растерял своей чести и благоразумия. Мне хотелось бы верить, что сын такого почтенного человека, как Хог, не опустится до жестокости и мести своему народу. Ты должен понять это, прежде чем ступишь на его землю, и должен помнить, ступая по ней. Если последний глава клана Буревестников будет искать крови за годы, что он провел в кандалах, он съест тебя живьем, даже не поморщившись. Помяни мои слово, Сайлас»              Складывалось впечатление, что король пытается запугать своего советника, а не наставить на верный путь и дать хороший совет. Сайлас помнил, как тогда внутри него все сжалось, но он не позволил себе показать страха. Это было меньше похоже на страх, чем на ощущение нависшей ответственности над ним. Какой страх, если он был солдатом? И не таких тварей видывать приходилось. Таким ходом жизни привыкаешь к тому, что враги смотрят на тебя с ненавистью. С другой стороны, как таковым врагом, Ульфрика назвать было сложно. Он, конечно, был сложным участником политических событий, но никак не врагом родного Скайрима.              «Будь осторожен, – сказал Истлод вновь. – Не провоцируй его попусту. Но и не давай ему повода усомниться в твоей искренности, лебезить не надо. Не будь слишком мягким. Да что я тебя учу… Самое главное, помни: он не твой друг. Быть может, у вас и получится найти с ним общий язык. Он даже сможет стать твоим союзником.. возможно. Но лишь на один миг! И то только если увидит в этом выгоду для себя. И, поверь, этот миг будет длиться ровно столько, сколько ему будет нужно. Ни больше, ни меньше. Но я бы очень хотел ошибаться, честно говоря…»       

***

             Сайлас остановился, зажав в руке свернутый камзол, и закрыл глаза. Ульфрик Буревестник. Что могло быть опаснее, чем человек, потерявший отца и веру в то, за что сражался? Что могло быть опаснее, чем человек, которому нечего терять?              Он вспоминал уроки войны, которые преподала ему жизнь: никогда не недооценивай врага и всегда имей план отступления.              Теперь Кельн думал о том, как устроена политика и как она ломает людей. Истлод отправлял его как инструмент-послание, делая отчаянную попытку нащупать ту тонкую грань, за которой начинается война. И он, Сайлас Кельн, был не более чем пешкой в руке короля в абсурдной шахматной партии. Выпавшая роль, конечно, тяготила Сайласа, но он сам подписался на эту авантюру, согласившись ступить ко двору короля.              Кельн открыл глаза и посмотрел на свои руки. Дрожи не было, а это хороший знак. В груди тяжело ворочалось что-то темное; что-то, что он не мог назвать иначе, как предчувствие. Он знал, что это чувство не обманывает, как и не обманывало его прежде. Оно всегда приходило перед самым страшным моментом, когда положение вещей вокруг меняется навсегда. Как грозовая туча, это чувство подступало с затылка и давило на него.              Казалось, как много может значить одно решение, определяя дальнейший путь.

***

Сиродил, Кватч.

Поздний вечер

4Э 179

      Он сидел в темной, прокуренной таверне на окраине Кватча и смотрел на пустой стакан, который стоял перед ним. Вино давно уже кончилось. Еще один стакан этого пойла уже потянуть будет сложнее. Это уже не говоря о том, что в кармане осталось лишь пару монет, а на них нужно было как-то прожить еще один день. Все то немногое, что оставалось после службы, давно закончилось Начались темные времена.              Отражение в мутном металле стакана говорило достаточно. Этот человек с потухшими глазами и осунувшимся лицом был слабо похож на бывшего центуриона, который покинул армию после войны. Когда-то этот человек мечтал о лучшей жизни, а теперь прожигал свою несостоявшуюся молодость, полную ошибок, в хмельном забытьи. Он был лишь тенью того человека, которая продолжала существовать по инерции. Протянуть бы еще один денек…              Он думал обо всем на свете: война, жена, дочь, бедность, воровство. Отец. Братья. Жизнь порой ведет человека такими тропами, что искомый путь теряется очень легко, особенно в самых темных дебрях. Вот и Сайлас потерял его где-то на полях сражений, в пьяных драках, в темных переулках, где он продавал свои навыки за несколько монет или наоборот обчищал зазевавшихся бедняг, наведывавшихся в город.              А время шло. Когда он вышел из таверны, было уже достаточно поздно: на улицах не было ни души, утренние тучи превратились в грозовые тени, и сорвавшийся дождь, едва предвещаемый утром, сорвался на город. Кельн шатался, не в силах удержать равновесие, и его мысли были такими же туманными, как и его взгляд. Возможно, по этим двум пьяным причинам он не заметил, как из переулка выплыли две три крупные тени, окружившие его.              Еле стоял на ногах в грязном переулке, почти привалившись спиной к холодной кирпичной стене, он смотрел на трех мужчин, которые медленно приближались к нему. Ночь была темной, безлунной, и только редкие факелы на соседних улицах отбрасывали на стены тусклый свет. Случись что в этой части города с заблудившимся бродягой, никто не ринется на помощь. Видимо, виной тому было, что после войны и Кризиса, эту часть города отстраивали уже с наименьшей охотой. Воздух тут пах сыростью, гниющим мусором подле таверной и чем-то кислым, тошнотворным. Видимо, так пахнет бедность этих краев.              Подняв глаза наконец, имперец заметил, что уже не так далеко от него стоял человек в черном плаще, с лицом, которое было скрыто капюшоном. Капли дождя тарабанили по макушке, превращая длинные сальные волосы в облепившие щеки нити. Почесав задумчиво щетину, Сайлас нахмурился, оттолкнулся от стены, стараясь выпрямиться в полный рост перед незнакомцами.              – Ну-с, - шмыгнул носом Кельн, склоняя голову набок, чтобы капли воды с неба хотя бы на миг огибали волосы. И все же теперь они стали западать в ухо, отчего он поежился недовольно. – Какие-то проблемы, господа?              – Сайлас Кельн, – сказал незнакомец, откидывая края плаща, демонстративно уложив руку на рукоять клинка на своем поясе. – Время уже давно вышло. Пора возвращать обещанное.              Сайлас смотрел на него, пытаясь понять, кто это. Он думал, что это кто-то из его кредиторов, кто-то, кто пришел потребовать плату за его пьянство и глупость. Но голос был чужим, и в нем не было той жадности, которую он привык слышать в голосах своих кредиторов.       Он знал этих людей. Вернее, он подозревал, кто их послал. Знать в лицо своих врагов уже стало сложнее, когда их появляется все больше. Долги, которые он накопил за месяцы своего безделья, наконец догнали его. Ростовщики теперь, судя по всему, решили, что пришло время забрать свое. А по виду кинжала на поясе одного из «громил», Кельн догадался: будут брать с процентами.              – Ты ж знаешь почему мы здесь. Не надо ломать комедию, идиот, – сказал мужчина в капюшоне, скидывая попутно тот. Теперь Кельн видел его яснее: лысый, высокий, явно широкоплечий, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые не выражали ничего, кроме холодной, животной жестокости. Эталонный бандит с большой дороги. Его голос был низким, хриплым. А в завершение своей маленькой речи-уточнения, он смачно сплюнул под ноги Сайласу. Кельн аж присвистнул от вида такого карикатурного элемента перед собой              Но Сайлас молчал, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он был пьян, но не настолько, чтобы потерять контроль. Мысли двигались вязко, медленно, будто застряв в каком-то киселе. Сайлас знал, что должен что-то сказать, попытаться договориться, или выйти на мирное решение проблемы, взять отсрочку. Однако вместо них в его голове крутились обрывки воспоминаний перед решающими сражениями. Вот и сейчас Кельн понимал, что переговоры кончились.              Настало время крови.              Хотя, стоит сказать, что он смотрел на этих людей и не видел в них угрозы. Это лишь тени, лишь отголоски того, что он уже пережил. Стоит ли бояться огромного норда, когда он не жонглирует пламенем и двумя эльфийскими клинками? После того, что он видел на войне, эти трое казались ему почти жалкими.              – Какая жалость, – сказал он, разведя руками, а затем выворачивая карманы своих льняных штанов. Ничего удивительного в том, что они были пусты, в сущности, не было. Голос его был ровным, даже безразличным в какой-то мере. – Но у меня нет денег. Придется что-то делать с этим. Хотя я был бы рад, если вы бы одолжили пару монет мне на хороший бокал вина Сурили.              – Мы знаем, что у тебя нет денег, болван – ответил шрамолицый с усмешкой. – Поэтому мы пришли забрать кое-что другое. Твои пальцы, например. Или, может быть, твой язык. Хозяин сказал, что ты можешь отработать долг другим способом. Но сначала мы должны передать тебе маленькое напоминание о том, что происходит с теми, кто не платит вовремя.              Громила сделал шаг вперед, и двое его спутников последовали за ним. Сайлас чувствовал, как его тело напрягается. Он не хотел драться. Вернее, он не мог драться. Уж точно не сейчас! Он хотел просто исчезнуть, раствориться в темноте, скрыться проулками. Но и этого он не мог сделать на своих расслабленных пьяных ногах.              Первым ударил шрамолицый. Он нанес удар кулаком в лицо, не обнажая прежде своего клинка, и Сайлас почувствовал, как его голова дернулась назад, запрокидываясь; в глазах вспыхнули искры, а во рту появился привкус крови. Он отшатнулся, но не упал, нелепо шагая на несколько шагов назад, чувствуя как капли дождя смешиваются с кровью из носа на губах.              Звуки стали тише. Мир будто бы на мгновение замер.              Ответ последовал незамедлительно. Действуя на рефлексах, которые были вбиты в его тело годами тренировок и сражений, он тут же вернулся в прежнее положение и стремительно отправил кулак в челюсть шрамолицего, сокращая дистанцию между ними. Тот, к удивлению самого Сайласа, отлетел назад, не ожидая такого сопротивления. Самому Кельну казалось, что удар был очень вязким, легким, но на деле принес нужный эффект. Нельзя было останавливаться: он ударил снова, на этот раз в солнечное сплетение, и противник согнулся пополам, выплевывая воздух из легких. Тем временем, двое других уже приближались. Они двигались быстрее, чем он ожидал, и явно были меньше комплекцией своего главаря. Один из них, коренастый, с коротко стриженными волосами, церемониться не стал: бандит нанес удар ножом, целясь в бок имперца. Сайлас же едва успел увернуться, чувствуя, как лезвие клинка скользит по его ребрам, оставляя тонкую, болезненную царапину и разрывая льняную рубаху на нем. Он отшатнулся, почувствовав, как кровь начинает сочиться из раны. Порез стал ощутимо жечься.              Теперь стоило отступить назад, пытаясь оценить ситуацию. Трое против одного, и он уже ранен. Шансы были против него. Но что-то внутри него – что-то темное, жестокое, что спало долгие годы и теперь просыпалось – не позволяло ему отступить. Подумалось вдруг, что умереть здесь будет гораздо хуже, чем спиться насмерть. Так заканчивать гордый Кельн не хотел.              – Уравняем шансы? – сплюнув затекшую по губам в рот кровь, Сайлас усмехнулся, вытирая остатки алых линий рукавом рубахи.              Бандиты помедлили, дожидаясь, пока третий поднимется на ноги, и вновь ринулись в атаку. Второй ножевой удар Сайлас уже перехватил: схватив руку противника, он сжал ее с такой силой, и нанес в запястье удар, что услышал хруст костей. Бандит взвыл от боли, а Сайлас тем временем перехватил выпавший из его руки нож. Не раздумывая ни капли, не давая себе ни минуту на мысль милосердную, он вонзил оружие в плечо врага, чувствуя, как лезвие входит в плоть и упирается в кость. Бандит закричал и отшатнулся, но Сайлас не дал ему уйти, хватая за затылок и с усилием дергая тело врага себе навстречу. Нож от такого движения было бы легче вынуть из свежей раны, но бывший солдат не учел самого главного фактора. Дождь. Треклятый дождь. Рукоять ножа оказалась скользкой от крови и воды, что Кельн не удержал бандита в таком положении. Еще бы мгновение, и тот бы завалился на него сверху, но Сайлас вовремя оттолкнул раненного в сторону, опрокинув его о стену.              Третий бандит, тот, что стоял позади, бросился на него с дубиной. На дубину это было слабо похоже, скорее на огромную ножку стола. Видимо, хозяин «коллекторов» пожаднчичал и не выдал нужного снаряжения своим посыльным. В этот раз Кельн сплоховал: моргнув глазами, он тут же почувствовал, как удар пришелся по его спине. После маневра с броском бандита, Сайлас не успел развернуться целиком, что, в целом, и спасло его от потери контроля над ситуацией. Стоя он лицом к этому ублюдку, тут же бы лишился парочки зубов от удара дубиной по лицу. Сейчас же он к своему счастью чувствовал как боль пронзила все тело. На мгновение он даже потерял ориентацию в пространстве, припадая на одно колено в лужу. Вот как оно бывает: мир кружится перед глазами, дыхание перехватывает от боли, но гнев, ярость и что-то еще, берут над тобой верх.              Почти сразу, преодолевая боль в спине, Сайлас подорвался на месте, выпрямился, тотчас же развернулся и встретился взглядом с бандитом. Увидев глаза своей жертвы, тот на мгновение замер: возможно, он увидел во взгляде «должника» что-то, что напугало его. Этой заминки хватило, чтобы Сайлас бросился на него, игнорируя боль и дискомфорт во всем теле. Он ударил его ногой в грудь, чувствуя, как под подошвой ботинка что-то хрустнуло. Бандит рухнул на землю, столь нелепо и увести, как мешок с картошкой.              Сайлас стоял над ним, тяжело дыша, а затем услышал шаги за своей спиной. Обернувшись, он обнаружил, что шрамолицый все же был на ногах и не рисковал вмешиваться. Что, в свою очередь, было довольно глупо. Тот, кто начал драку, по закону этих улиц, должен ее и заканчивать. А теперь громила стоял в нескольких шагах от него, держась за челюсть и свободной рукой обнажая кинжал со своего пояса.              – Ты крепкий ублюдок, – сказал он, посмеиваясь. – Зря не убил сразу, пока были шансы.              – У меня такой шанс еще имеется, - чуть ли не задыхаясь, произнес Кельн, демонстративно переводя дух.              Как бы ни был нарочно спокоен сейчас Кельн, внутри он чувствовал только пустоту, которая разрасталась как черная дыра, поглощающая все изнутри. Бандиту было достаточно сделать один неверный шаг, замахнуться нелепо своим стальным кинжалом, чтобы Сайлас воспользовался таким шансом.              Что и случилось.              В одночасье, ринувшись вперед, самонадеянный громила с глухим рыком полетел на Сайласа, делая замах клинком. Да, Кельн был меньше своего противника, и не так силен, что было очевидно на первый взгляд. Но, по счастливому стечению порядка вещей в мире, именно такие поединки и заканчиваются победой ловкости над грубой силой.              Кельн перехватил удар увесистой руки на подлете к своему телу, ринувшись под руку норда, и с рывком потянул его запястье: сделав так, что направление клинка была изменено в обратную сторону, а сам имперец оказался за спиной громилы, Кельну оставалось единственное решение. Потянуть руку еще сильнее, направив лезвие в грудь бандита. Прорычав что-то бессвязное, Сайлас почти обнял со спины своего оппонента, потянув руку с клинком, будто норовя заколоть самого себя сквозь тело врага. Без каких-либо промедлений лезвие довело свое дело до конца, находя цель. К сожалению хозяина оружия, цель она достигла иную.              Послышался хруст грудной клетки и сдавленный хрип.              Бандит замертво упал на колени, а в следующую секунду медленно свалился на бок в широкую лужу на земле. Брызги от падения тела разлетелись в стороны. Клинок, как поставленная точка, торчал из его груди, поразив лезвием самое сердце. Сам же Кельн, разведя руки, стоял над этим ночным побоищем, наблюдая плоды своих стараний. Грудь его тяжело вздымалась, легкая дрожь в ногах от боли в спине еще потряхивала его; кровь из раны на ребрах продолжала сочиться, а рваная ткань рубахи обнажала ее дождю. Ливень и не думал прекращаться, будто даже усиливался с каждой секундой, сколько мужчина наблюдал за телами присланных бойцов, что валялись перед ним.              Тут же слышались хрипы оставшихся в живых. Сначала Кельн, переводя дух и неслышно ругаясь себе под нос от пощипываний раны, думал, что оставшиеся двое бандитов решат продолжить схватку. Не самый лучший исход, учитывая, что удар по спине явно оставил пару трещин в ребрах Сайласа. Но, к своему удивлению, Кельн обратил внимание, что хрипел лишь один из них – тот, что был с дубиной.              Обладателю клинка в плече повезло меньше.              Видимо, не рассчитав силу броска, или неудачно направив тело врага в сторону стены, Сайлас запустил нападавшего к праотцам волей случайности: бандит, к несчастью, свернул себе свою широкую шею. Голова его глядела из-под кучки мусора на имперца, свернувшись и согнувшись в неестественном для нее изгибе.              На момент Кельн ощутил легкость. С одним оставшимся справиться было бы легче. Ни жалости, ни раскаяние, и уж тем более никаких угрызений совести он сейчас не испытывал, промакивая обрывком рубахи рану на своем теле.              – Убирайся, – сказал он, шипя недовольно и поглядывая на валявшего в луже налетчика с дубиной. – Убирайся, пока я не передумал и не вскрыл тебе глотку. Передай своему начальству, что долг уплачен.              Тяжело дыша, пришедший в себя незнакомец, не стал ждать второго шанса. Громок чавкая ботинками и бросая на ходу свое подобие дубины, он развернулся и побежал, оставив Сайласа одного в переулке, среди тел.              Сайлас стоял еще какое-то время неподвижно, глядя на свои руки, и чувствовал, как внутри него поднимается тошнота. Почти сразу же после этого он упал на колени и его вырвало. Стошнило остатками скромного ужина прямо на грязь, подле ног шрамолицого.              «Боги… ну и денек…»              Какое-то время спустя, он все же поднялся на ноги, чувствуя, как его тело болит от каждого движения. Да, тот удар был достаточно увесистым, чтобы и спину переломить. Почти повезло. Сайлас оглянулся на тела, которые лежали на земле, и понял, что они теперь еще одна часть его прошлого. Новые безымянные лица пополнили список убитых.

***

      – Вы уже собрались, господин Кельн? – голос Изабель раздался от двери, и Сайлас обернулся.              Она стояла на пороге, вытирая руки о передник.              «Да уж, - подумал Кельн. – Вот уж не думал, что единственным человеком, который будет беспокоиться обо мне, будет эта женщина»              Она смотрела на него с той смесью беспокойства и ворчливой нежности, которая была ей так свойственна. В свете свечей ее лицо казалось старше, чем обычно, а морщины вокруг глаз казались ему глубже. Порой, ему казалось в самые тихие времена, что она могла бы чем-нибудь напомнить ему мать, помни он о ней хоть что-нибудь. Она знала, куда он направляется – они обмолвились этим за вечер лишь пару раз – и знала, что это опасно. Но, как и всегда, Изабель не могла не высказать своего мнения.              – Почти, – ответил Сайлас, откладывая длинный сверток в дорожную сумку. – Осталось взять самое необходимое.              – Самое необходимое, – фыркнула Изабель, проходя в комнату и останавливаясь рядом с ним. – Нож да пару склянок раны обработать. Уж точно пригодится!              Сайлас затянул веревки на мешке, не давая ей взять сверток. Женщина недовольно цокнула от такого жеста, отряхивая передник, и с легким укором, больше похожим на недовольство, оглядела его.              – Вы хоть понимаете, что там может случиться? Это не советник к советнику едет. Это вы, обычный, в его глазах, имперец, идете в логово медведя, которого ваша же Империя посадила в клетку на долгие годы. Думаете, он будет слушать вас? Да он вас сожрет, даже не прожевав, и косточки выплюнет в море, чтобы ни одна живая душа не нашла их!              Она говорила быстро, с той особенной, гневной страстностью, которая появлялась у нее всякий раз, когда она чувствовала, что кто-то из ее близких поступает глупо. Но за этим гневом Сайлас слышал страх – тот самый, который она никогда не показывала, но который всегда был с ней, когда речь заходила о нем.              – Понимаю, – сказал он, и голос его был ровным, хотя внутри все сжималось от ее слов. – Я знаю, куда еду. Знаю, к кому. И знаю, что может случиться. Ты думаешь, я не боюсь? Я боюсь, Изабель. Я боюсь так, как не боялся даже в самые страшные дни войны. Но… наверное, это иной страх. Ответственность, видимо.              – Как нордка, я готова заверить: хуже и упрямее норда только вековое дерево! – всплеснула она руками. – И ты! Надо же… Знает он!              Сайлас внезапно взял ее за руку. И вот ее руки, грубые от работы, с натруженными пальцами, с мозолями и въевшейся в кожу грязью, которые говорили о тысячах забот, о тысячах маленьких жертв, которые она приносила ради этого дома, оказались теплее, чем он думал сейчас. Бездумно он сжал их в своих ладонях.              – Я знаю, Изабель, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. В его голосе была спокойная, твердая уверенность, которую он сам не до конца чувствовал, но должен был показать ей. – Но я должен попытаться. Пока что это единственный способ избежать войны внутри провинции. Я вообще не должен был тебе этого говорить, но тебе я верю, как самому себе. А мне верит Истлод. Будь добра, поверь и ты, прошу! Так уж вышло, что мы последние с тобой, кто остался друг у друга, и некому верить в меня более. Я не хочу смотреть, как города сгорят дотла, а земли вновь будут вытоптаны копытами вражеских коней. Ты тоже не хочешь этого, Изабель.              Изабель молчала, глядя на него, и в ее глазах блестели слезы. Видимо, это были те самые слезы, которые она никогда не позволяла себе проливать при нем. Он вообще никогда не видел, чтобы она проявляла такую чуткость и взволнованность. Она смотрела на него так, будто видела в последний раз и будто уже знала, что он не вернется. Тогда-то Сайлас и понял, что она тоже видит в нем сына. Зная, как многое она потеряла за свою нелегкую жизнь, он вдруг беззвучно вдохнул такой нужный глоток воздуха, прогоняя ком из горла. Руки его отпустили ее руки, а затем он крепко обнял свою экономку. Она не верила, что глупый, упрямый имперец, который стал ей почти сыном, сможет сделать невозможное. И потому она испытывала материнский страх.              – Вы отчаянный глупец, Кельн, – сказала она наконец. Голос ее дрогнул, сорвался на шепот, едва слышный в тишине комнаты. Она плакала, но старалась не выдавать этого, насколько это было возможно. – Никому ваше геройство не нужно. Война все равно придет, сколько от нее не беги. Но я знаю, что вас не переубедить. Вы напрасно ищете смерти, господин. Вы ее всегда искали.              Она выскользнула из его объятий, поворачиваясь к нему спиной, и вытирай рукавом своей рубахи лицо, делая вид что приводит в порядок мятый передник.              – Если вас убьют, я стану оплакивать еще одного наивного мальчишку, – сказала она, и голос ее прозвучал жестче, чем она, вероятно, хотела.              Сайлас улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди, несмотря на холод в душе.              – Ну, тогда я обязан вернуться к следующему нашему ужину, – сказал он. – Не волнуйся, Изабель. Главное, пригляди за домом.              Он помолчал, потом подошел к столу, где лежала стопка свитков, запечатанных сургучом. Взглянув на них, Кельн мерно выдохнул, обращая взгляд к своей экономке, что все еще находилась в комнате и стояла спиной, не оборачиваясь.              – Изабель. И еще, – сказал он. – Я прошу тебя об одной услуге. Если долгое время меня не будет в Солитьюде и мой отъезд затянется, ты должна отправить письма дочери. Обещай мне.              Изабель повернулась к нему, шумно вдохнув, а в ее глазах, несмотря на все ее прежнее напускное ворчание, было что-то теплое и печальное. Она мерно кивнула, прикрыв глаза              – Я знаю, – сказала она голосом столь нежным, каким она не говорила с ним никогда раньше. – Я сделаю, господин Кельн.              – И еще, Изабель… - сделав шаг и положив ей осторожно руку на плечо, Кельн широко улыбнулся.              – Да? – с беспокойством взглянула на него экономка.              – Прекрати ты уже называть меня этим ужасным словом.

***

Сиродил, Кватч.

Тюрьма графства

Поздняя ночь

4Э 179

      Сайлас Кельн сидел на холодном каменном полу своей камеры и смотрел на стену, покрытую пятнами сырости и плесени. В воздухе пахло гнилой соломой, застоявшимся потом и чем-то кислым, тошнотворным, что въелось в эти стены за долгие годы, пока здесь держали тех, кто был слишком беден, чтобы заплатить за свою свободу. Свет масляной лампы, висевшей в коридоре, проникал сквозь решетку, отбрасывая в камеру темные линии металлических прутьев.              Несколько мгновений потребовалось, чтобы хозяин таверны по соседству с тем злополучным переулком, полетел доносить страже на него. Конечно, того бретонца мало волновало, что кто-то кого-то зашиб насмерть в криминальном районе города, но вот неоплаченное вино для жадного хозяина заведения было преступлением похуже. Однако, несмотря на это, Кельна взяли под стражу за убийство тех двух бандитов. Если Сайласу не изменяла память, за такое могли бы и казнить, если не вмешается граф. В ином же случае, каторга на рудниках под Лейавином. Даже страшно подумать, что хуже...              Он сидел в своей камере, слушая, как капли воды падают с потолка, и думал о том, как быстро рушится все, что было построено. Вернее, как легко потерять все, что ты имел, оставаясь виновником своих несчастий. Не было тех, кого стоило винить во всех событиях. Каждый ответственен за то, что случилось с ним.              Кельн думал о дочери, об Аринии, о том, что она, возможно, никогда не узнает, что случилось с ее отцом. Отрубят голову на плахе, прикопают за стенами города на склоне, и все. Дочь вырастет, будет жить, вспоминать отца и спрашивать себя: «Почему он оставил меня? Почему он не боролся?»              Нет, Кельн точно не хотел, чтобы она помнила его таким. Стоило выживать дальше, пусть даже таким, чтобы дочь помнила о нем хотя бы малую долю. Ничего хуже забвения нет.              Спустя минуты он вдруг услышал суетливые шаги в коридоре. Сначала он даже не придал этому какого-либо значения. В тюрьме всегда кто-то ходил: стражники меняли караулы, новые заключенные прибывали. Но шаги были слишком уверенными, слишком решительными, быстрыми. Явно кто-то спешил кого-то проведать.              Шаги остановились у его камеры, и Сайлас услышал, как лязгнул замок.              Он поднял голову, ожидая увидеть стражника, который пришел, чтобы объявить ему о его переводе в рудники, в другую камеру или вообще развлечься, отвесив несколько ударов по ребрам. Но вместо этого он увидел человека в плотном плаще, богатых одеждах. Человек стоял неподвижно, а лицо его было укрыто тенью из-за лампы, отбрасывающей свет ему в спину.              – Сайлас Кельн, – сказал незнакомец, мерно дыша, явно переводя дух. Голос его был низким и спокойным. – Ну и набедокурил же ты...              Сайлас вгляделся в тень лица незнакомца и почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он узнал этот голос.              Это был Луций Голдвайн, граф Кватча.              Луций Веррий был высоким, худощавым человеком лет шестидесяти, с благородной, аскетической внешностью, которая выдавала в нем человека древнего имперского рода. Его лицо, узкое, больше даже длинное, было изрезано неглубокими морщинами. Темно-карие, почти черные глаза, еще не успевшие поседеть волосы, коротко состриженные с изящной аккуратностью.              Что-то в нем выдавало его не то деда, не то прадеда, некогда бывшего правителем Кватча в темные времена Кризиса – Ормеллиуса Голдвайна.              – Ваше… Боги, Луций, – сказал Сайлас хрипло, суетливо поднимаясь с ледяного пола – Что вы… что ты здесь делаешь? В такой час? В таком месте?              Луций не ответил сразу. Он вошел в камеру глубже, и его фигура, казалось, заполнила все пространство, сделав его еще более тесным и душным. Граф остановился напротив Сайласа и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, в котором не читалось ничего кроме досады и осуждения.              – Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда, – сказал он, вздыхая. – Ты не должен сидеть в этой камере. Ты не заслужил этого. Во всяком случае, не этого уж точно! Думаю, те ублюдки получили по заслугам, но ты... скажем так, переусердствовал.              Сайлас смотрел на него, не веря своим ушам. Он думал, что это сон, что его разум, истощенный долгими днями питья вина и часами заключения, наконец сдался, и он начал видеть то, чего не могло быть.              – Тут правда есть, не спорю. Я убил двух человек, Луций, – сказал Кельн, припадая обратно на солому. – Их, конечно, трудно назвать людьми! Но и понять тоже можно, работу они исполняли, как никак.              – Мне это, честно говоря, не сильно интересно чем ты напакостил еще, – ответил Луций, скрестив руки на груди своего расшитого одеяния. – Я заплатил твой долг ростовщику. Ты свободен. Теперь мы квиты. Я ненавижу быть должным кому-либо. Чего, к слову, не сказать о тебе.              Сайлас почувствовал укоры совести. Сердце его опять пропустило удар, а внутри него появилось это щемящее чувство и досада. Позор ли, что за тобой спускается в подземелья граф и выручает тебя из передряги, жертвуя своим авторитетом?              – Если те долги я мог удачно игнорировать – недовольно вдруг произнес Кельн. – То от этого долга я далеко не денусь. Ну и зачем оно надо было?              Луций посмотрел на него с сочувствием, но со стороны графа вырвалось недовольное ругательство. Присев на корточки перед имперцем, он взял его за воротник и дернул с силой вверх, заставляя подняться на ноги под хруст и без того рваной ткани рубахи.              – Это ты, конечно, точно заметил, – сказал он, отпуская Сайласа, убедившись, что тот стоит на ногах и внимает его словам. – Ты спас моего сына. У меня не было шанса отплатить тебе, потому что ты гордый, хоть все еще и гордый подонок, скажу я тебе. Но теперь у меня появился шанс дать тебе возможность встать на ноги. И больше всего на свете, несмотря на свою благодарность, я хочу чтобы ты исчез с моих земель.              Сайлас чувствовал, как стыд с недовольством сплелись в единый тяжелый ком. Даже благодарный граф был раздосадован тем, кем стал бывший солдат Империи.              – Я не знаю, что сказать, – прошептал он. – Я уйду, раз такая песня. Буду доставлять неприятности в другом месте или...              – Нет, ты не понял, Кельн, – прервал его Луций. – Ты поедешь на север, подальше от этих мест.              – При всем уважении, но в Бруме собачий холод и…              – Скайрим. Ты поедешь в Скайрим.              Сайлас замер, изобразив на своем лице, если не шок, то явно предельную степень удивления. Протерев глаза, будто бы сгоняя с себя наваждение и перепроверяя, все ли сейчас взаправду, Сайлас хотел было внести свое слово в этот «приговор», но граф продолжил.              – Я напишу письмо королю Скайрима, – сказал тот, вышагивая из камеры и выходя на свет. – Я попрошу его принять тебя. Мы в хороших отношениях с правителем нордов, и он как-то обмолвился, что при дворе у него нет достойного солдата. Будешь на службе у него. Здесь ты только мозолишь глаза стражникам… и мне. Уверен, твое лицо скоро будут знать в каждом притоне Сиродила. Так что, мой тебе совет, и последняя моя услуга тебе, как хорошему солдату – попробуй жить иначе. Боги...              Сайлас вышел следом, и двинулся по пятам графа в темноту коридора. Луций шел достаточно спешно, стараясь как можно быстрее покинуть темницу, пока Сайлас едва поспевал за ним, тяжело шипя на боль в ребрах.              – Чтоб меня…. Справедливо было бы отрубить мне голову, чем отправлять на каторгу в холодные края!              – Справедливо было бы тебе заткнуться. Это лучшая благодарность.

***

      Город еще спал, когда Сайлас покинул свой дом. Улицы были пустынны, только редкие стражники на постах провожали его взглядами да ветер с моря гнал по мостовой сухие листья. Ночь была, на удивление, холодной.       Он шел быстро, стараясь не думать о том, что оставляет позади. Сумка была не так тяжела, как ему казалось заранее. Внутри лежали несколько сотен септимов на путевые расходы, пару зелий, провиант в дорогу, сменная одежда. На поясе болтался стальной кинжал – хоть какое-то средство обороны, напоминающее, что даже такими вещами в бою можно обороняться и сражаться.       Когда он добрался до порта, корабль уже ждал его у причала – небольшая торговая шхуна, которая должна была доставить его в Виндхельм. Капитан, старый моряк с обветренным лицом и седой бородой, встретил его с равнодушным любопытством. Что-то в виде Сайласа подсказало ему, что это нужный ему клиент.       – А-а! Господин Кельн? Добро пожаловать на наш плавучий дом! – хрипло отозвался старик, когда Сайлас подошел к трапу.       – Да, – ответил Сайлас, поднимаясь на борт. – Доброй ночи. Чем раньше отправимся, тем быстрее приплывем.       – Не то слово, господин! Готовы отчаливать!       Капитан кивнул, и матросы тут же начали готовиться к отплытию. Сайлас прошел на корму, прислонился к поручням и взглянул на мрачный Солитьюд. Последний раз он видел его таким многие годы назад, когда впервые прибывал сюда в качестве будущего солдата стражи города.       Корабль отчалил, и Сайлас почувствовал, как под ногами начинает качаться палуба, как ветер надувает паруса, унося судно все дальше от берега. Имперец поглядывал на удаляющийся город, на шпили Синего Дворца, которые медленно таяли на фоне темного неба. Совсем скоро корабль вышел в открытое море, и Сайлас остался на палубе, глядя на горизонт, где небо встречалось с водой.       Если бы он знал, что покидает город надолго, смог бы отказаться от этого пути?

***

Скайрим, близ Солитьюда

4Э 179

      Сайлас стоял на палубе корабля, который приближался к причалу Солитьюда, и смотрел на город, который должен был стать его новым домом. Ветер дул с моря. Кожей он чувствовал, как холод пронизывает плащ, как касается его лица, принося с собой запах соли и свободы. Все же, было что-то в этих краях любопытное. Так или иначе, родные земли пришлось покинуть из-за очень настойчивых уговоров графа Кватча. Хотя, казалось, не так уж много грехов таилось за душой Сайласа.              Город Солитьюд раскинулся перед ним на скалистом утесе, сверкая шпилями и башнями в лучах утреннего солнца. Он был красивым – нет, он был величественным! Сайлас смотрел на него и чувствовал себя песчинкой перед великолепием этой скалы и стен.              Он вспоминал свой путь сюда, дорогу из Кватча, которая заняла почти две недели. Отчего-то дорога через Бруму была закрыта из-за погодных условий, что едва не вынудило Сайласа избежать поездки вовсе. Однако, собравшись с силами, не дожидаясь переправы, Кельн решил хоть раз побывать в открытом море и отправил обратно в Анвил, попутно одолжив денег у графа Кватча. Еще раз.              Это была утомительная дорога, так или иначе, но полная впечатлений. Еще молодой Сайлас, не видевший в жизни ничего, кроме войны и земель Империи, отправлялся на север по морю. Он чувствовал себя не столько путешественником, сколько захватчиком, перовопроходцем, вторгшимся в чужие земли. Правда, чем ближе он оказывался к Скайриму, тем больше понимал, что это было недалеко от правды. Местный нрав еще не раз удивлял его.              И вот, сойдя на берег, он направился к Синему Дворцу, поднимаясь по холму, минуя маленький причал, фермы, конюшни, башни перед воротами города. Если уж он и был готов начать новую жизнь, то это место было не самым худшим вариантом.              Когда же он миновал городские площади, улицы, попутно спрашивая дорогу у местных обитателей до дворца, вскоре уже сам подошел к воротам, где стража остановила его. Двое молодых нордов, широкоплечих, с холодными, оценивающими взглядами в красной форме стражников этих земель, преградили ему путь.              – Кто таков? – спросил один из них, кладя руку на рукоять меча.              – Сайлас Кельн, – ответил он, поправив сумку и улыбнувшись солдатам. Из-за пазухи имперец тут же выудил свиток с печатью графа Кватча. – Меня вызвали по приказу короля Истлода. У меня есть письмо от правителя Кватча.              Стражник нахмурился, взял письмо, которое Сайлас протянул ему, и, оглядев герб печати, кивнул. Хотя, честно говоря, в тот момент Сайлас Кельн был больше похож на разбойника, отобравшего это письмо у гонца, чем на самого посыльного.              – Проходи, – сказал стражник, отступая в сторону, давая пройти во внутренний двор.              Сайлас прошел через ворота и оказался во внутреннем дворе Синего Дворца. Здесь было тихо, почти безлюдно; только несколько слуг сновали между зданиями, да где-то вдалеке слышался приглушенный звон колоколов, призывающих к вечерней молитве в местном храме. Он остановился на мгновение, глядя на высокие стены, которые окружали его, и чувствовал, как внутри него поднимается волна страха и неуверенности.              Он вошел в фойе дворца, и его взору открылось великолепие, которое он не видел даже в Имперском городе. Высокие сводчатые потолки, украшенные резьбой, гобелены, которые рассказывали истории о древних нордских героях, мозаичный пол, который сверкал в свете факелов и солнца, отражая каждый луч, падающий на него.              К своему удивлению, обратив взгляд наверх по лестнице прежде, чем кто-либо из слуг встретит нового гостя, Сайлас заметил статного мужчину, что-то обсуждавшего с другим человеком. Не было никаких сомнений в том, что этот человек, державшийся так уверенно, и был тем, кого Луций называл Истлодом. Сам-то Кельн плохо знал что-то о короле Отчизны, особенно со времен войны. Но это вне всяких сомнений был верховный король Скайрима. И, хотя он выглядел совсем не так, как представлял его Сайлас: вместо могучего норда, который внушает страх одним своим видом, это был всего лишь обычный человек средних лет, с усталым лицом и пронзительными, голубыми глазами.              – Сайлас Кельн, я полагаю? – сказал громко молодой бретонец, вставая перед ним. Судя по всему, это был кто-то из местных слуг. – Нас предупредили о вашем визите. Сейчас король освободится и сможет вас принять.

* * *

      С тех пор как Сайлас Кельн ступил на землю Скайрима, его жизнь начала медленно, но неуклонно меняться. Первые месяцы при дворе Истлода были для него испытанием: он чувствовал себя чужим среди суровых нордов, каждый взгляд которых, казалось, говорил: «Что этот имперец забыл на нашей земле?». Начав с должности мелкого клерка в торговой канцелярии, он постепенно заслужил доверие короля. Его военный опыт пригодились в переговорах с купцами и обсуждении наземных маршрутов, планировании безопасных путей. Тактика и стратегия, развитые годами войны, открыли в нем способность видеть ситуацию на несколько шагов вперед, что выделяло его среди других советников. Мало кто мог похвастаться подобным опытом, кроме командира стражи – Тита Руфия. Истлод, который сначала относился к нему с настороженностью, вскоре заметил в нем ту редкую смесь проницательности и преданности, которую так сложно найти при дворе. Для короля очень долгое время фигура приезжего имперца была как бельмом на глазу. Держать при дворе человека той репутации, что была описана в письмах Луция, откровенно опасно. Но доверившись уверениям старого друга, графа Кватча, Истлод рискнул тем, чтобы дать для Сайласа своеобразный путь искупления. А для Кельна много и не надо.              С годами Кельн получил повышение: сначала он стал советником по торговым делам, сместив ушедшего на пенсию прежнего советника, а затем сталодним из самых доверенных людей короля. Он получил свой дом в Солитьюде, а затем обрастал связям, друзьями, врагами и союзниками, почти закрывая пятна своей биографии.              Истлод, видя его усердие и преданность, постепенно начал доверять ему не только торговые дела, но и более деликатные поручения. Сайлас участвовал в секретных переговорах, помогал разрешать споры между ярлами, а иногда и выполнял задания, о которых знали только он и король. За четыре года, прошедшие с его прибытия, он из сломленного ветерана, ищущего забвения в вине, превратился в уважаемого человека, на которого можно было положиться в самый трудный час. И мало кто знал, что этот человек был прежде хуже самых отпетых бандитов на землях Скайрима.              Он помнил свои ошибки.              Эти воспоминания делали его сильнее, но они же делали его и уязвимее.              Возможно, этот долгий путь и эти неосторожные решения привели к тому, что в миг, когда тени над Скайримом начали сгущаться, именно на него король возложил свою надежду. Неловкое движение кинжала в уличной драке обрекло его на роль человека, который взял на себя непосильную ношу.