5

Сентябрь, 2004.

Гермиона была на грани жизни и смерти. Холод сковывал тело, сознание ускользало, растворяясь в серой дымке. Возможно, из-за выброса адреналина или, может, это был последний всплеск воли, но она не умерла. А может, она просто хотела жить и цеплялась за неё, как могла. Колдомедики не сразу поняли, что с Гермионой. Со стороны она напоминала человека, которого сильно избили. Бледная, почти прозрачная кожа, синяки, расплывшиеся под глазами, запекшаяся кровь в волосах и на лице. Дыхание было прерывистым, едва уловимым, а пальцы, лежащие вдоль тела, слегка подрагивали, будто пытались ухватиться за ускользающую реальность. Старший колдомедик, седовласый мужчина с усталыми глазами, осторожно приподнял её веко и отпрянул, невольно вздрогнув. Вместо зрачка зияла рваная рана, вокруг которой ткань казалась неестественно тёмной, почти чёрной. Он переглянулся с коллегой, а тот лишь молча покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Через мгновение над кроватью замерцало трёхмерное изображение мозга Гермионы — полупрозрачная голубая сфера с пульсирующими линиями нейронных связей. И там, в трёх миллиметрах от поверхности мозга, отчётливо виднелся инородный объект: маггловская пуля, которая прошла через левый глаз. Колдомедики застыли, забыв, как дышать. Младший, совсем ещё молодой, с дрожащими руками, прошептал: — Это… невозможно. Как она вообще до сих пор жива? Старший молчал, но в его глазах читался ужас. Он провёл пальцами по виску, пытаясь собраться с мыслями. В голове крутились десятки сценариев, каждый страшнее предыдущего. Они сталкивались с проклятиями, отравлениями, магическими травмами, но огнестрельное ранение? Такого в их практике ещё не было… Они сомневались, что им удастся её достать, не повредив мозг. Могло случиться всё, что угодно: потеря памяти, паралич, кома, смерть прямо на операционном столе. Но времени на раздумья было мало, и они рискнули. Гермионе провели пять операций. Одна за другой, с короткими перерывами на восстановление сил и оценку состояния. Во время последней операции врачи вставили титановую пластину в область повреждённого черепа и установили протез. Но левый глаз спасти не удалось. После операций начались долгие часы диагностики. Врачи действовали предельно аккуратно, но каждое прикосновение к изувеченному телу отзывалось острой болью. Гермиона лежала неподвижно, стараясь дышать ровно и не показывать, насколько ей тяжело. Она смотрела в белый потолок, а перед глазами всплывали обрывки воспоминаний, от которых хотелось отречься, забыть, стереть из памяти навсегда. На теле нашли множественные надрывы и разрывы стенки влагалища, разрыв промежности. Каждое новое заключение колдомедика звучало как приговор, обнажая глубину пережитой травмы. Гермиона слушала бесстрастные медицинские формулировки, а внутри всё сжималось от стыда и боли. Ей казалось, что она снова там, в том кошмаре, где не было ни спасения, ни надежды. Щеки горели, по виску скатилась одинокая слеза, которую она поспешила смахнуть, не желая показывать слабость. Затем последовал анализ, выявивший следы спермы. Они установили личности всех троих. Гермиона до последнего надеялась, что это какой‑то страшный сон. В этот момент внутри неё что‑то надломилось. Она чувствовала себя грязной, сломанной, будто её личность стерли, оставив лишь оболочку, израненную и опустошённую. Боль, стыд, гнев и страх сплетались в тугой узел, не давая дышать полной грудью. Гермиона Грейнджер пришла в сознание только спустя два месяца. Первое, что она ощутила, — тупую, ноющую боль во всём теле и странный металлический привкус во рту. Свет больничной палаты показался ей слишком ярким, почти агрессивным, и она невольно зажмурилась, пытаясь спрятаться от него. После того, как старший колдомедик ей озвучил заключение, Гермиона замкнулась в себе окончательно. Она отказывалась от еды и воды, просто лежала, отвернувшись к стене, не реагируя на уговоры целительниц. Когда ей пытались дать стакан с водой, она едва заметно мотала головой, а губы сжимала в тонкую линию. В глазах не было слёз. Только пустота, будто вся способность чувствовать выгорела дотла. Приходилось вводить питание и жидкость через капельницу. Целители делали это аккуратно, стараясь не тревожить её лишний раз. К ней приходили Гарри и Джинни. Они стояли у кровати, держась за руки, и смотрели на подругу с болью и беспомощностью. Гарри сделал шаг вперёд, протянул руку, будто хотел коснуться её плеча, но замер в нерешительности. — Гермиона… — тихо произнёс он. — Мы здесь. Мы с тобой. Она не шелохнулась. Не повернула головы, не подала никакого знака, что услышала. Джинни сглотнула ком в горле, её глаза наполнились слезами, но она сдержалась. Не стала плакать при подруге, чтобы не усугубить её состояние. Возможно, Гермиона не хотела их видеть. А может, боялась, что они увидят её такой. Сломленной, изувеченной, с протезом вместо глаза, с телом, покрытым шрамами. Ей казалось, что она больше не та умная, сильная Гермиона Грейнджер, которой они её знали. Теперь она лишь оболочка, наполненная болью и стыдом. Друзья всё понимали. Они не давили на неё, не требовали реакции, не пытались «взбодрить» или «вернуть к жизни» насильно. Просто сидели рядом, иногда по часу, иногда дольше, и молчали. Гарри иногда рассказывал какие‑то новости из мира волшебников, стараясь говорить легко и непринуждённо. Джинни осторожно брала её за руку, едва касаясь, и держала так, пока не приходило время уходить. Однажды, когда они уже собрались уходить, Гермиона чуть заметно сжала пальцы Джинни, на долю секунды, почти неощутимо. Но этого хватило, чтобы у друзей появилась надежда. Они переглянулись, улыбнулись сквозь слёзы и тихо вышли из палаты, оставив её одну, но уже не совсем одинокую. В те часы, когда она оставалась в палате одна, Гермиона лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В голове крутились мысли, обрывки воспоминаний, вопросы без ответов, страхи и сомнения. «Как я смогу вернуться к нормальной жизни? Смогу ли я снова быть полезной? Кто я теперь?» Она чувствовала себя потерянной, будто её прежний мир рассыпался на тысячи осколков, и собрать его заново казалось невозможным. А еще она много думала о мести. Она знала, что даже, если их упекли в Азкабан, она их достанет и оттуда. Однажды, когда силы немного вернулись к ней, Гермиона села на кровати и долго смотрела на дверь ванной комнаты, в которой висело зеркало. Зеркало, в которое она раньше заглядывала десятки раз в день: поправить волосы, проверить, не размазалась ли тушь, улыбнуться своему отражению перед важным делом. Сейчас оно манило и одновременно отталкивало. Собравшись с духом, она медленно поднялась, опираясь на край кровати. Ноги дрожали, будто не хотели идти, но она заставила себя сделать шаг, другой… Ручка двери поддалась с тихим скрипом. Гермиона замерла на пороге, прислушиваясь к бешеному стуку сердца. Затем переступила порог и остановилась перед зеркалом. Она увидела аккуратные, вымытые и расчёсанные волосы, заботливо уложенные целительницей. Чистую больничную рубашку, аккуратно застёгнутую на все пуговицы. Лицо без синяков и ссадин. Отсутствие левого глаза. Напоминание о том, что с ней сделали. О том, что она больше не та, кем была раньше. Гермиона прижала ладони к лицу, но не смогла заставить себя отвести взгляд. Она смотрела и смотрела, будто пыталась осознать, принять, смириться… Но с каждым мгновением боль становилась только острее. Она отшатнулась от зеркала, попятилась, пока не упёрлась спиной в стену. Сползла вниз, обхватила колени руками и зарыдала в голос. Рыдания сотрясали всё тело, слёзы капали на рубашку, оставляя тёмные пятна. Она плакала о потерянном глазе, о боли, о страхе, о том, какой стала. Плакала о прежней себе. Той уверенной, сильной Гермионе, которая знала ответы на все вопросы. Теперь она не знала ничего. Несколько часов она провела в ванной, свернувшись на полу в позе эмбриона, пока слёзы не иссякли, оставив лишь опустошение. Когда она наконец поднялась, то даже не взглянула в зеркало. Просто вышла, плотно закрыв за собой дверь, и мысленно заперла её на замок. С тех пор она ни разу не смотрела на себя в зеркало. Не могла. Каждый раз, проходя мимо, отворачивалась, ускоряла шаг, будто боялась, что отражение каким‑то образом настигнет её. В какой-то момент она попросила одного из работников Мунго принести ей пергамент и перо, чтобы написать письмо. Это был единственный раз, когда она заговорила. Ее голос был хриплым и казался чужим. Целительница вздрогнула от неожиданности, затем улыбнулась с облегчением и поспешила выполнить просьбу. Гермиона взяла пергамент дрожащими руками, окунула перо в чернила и замерла. Мысли путались, слова не находились. Но она всё же вывела несколько строк, даже не надеясь на ответ. И после того, как она отправила письмо, Гермиона уснула крепким сном.

***

Ноябрь, 1996

— Гермиона, ну же, не будь занудой. До экзаменов ещё далеко, — прокричал ей Симус, когда она поднималась по лестнице в свою комнату. Он стоял внизу, небрежно прислонившись к перилам, и размахивал рукой, словно пытаясь физически притянуть её обратно. В его глазах плясали озорные искорки, а на губах играла широкая, почти мальчишеская улыбка, будто он только что придумал самую гениальную шутку на свете. — Да, Гермиона, посиди с нами, выпей, расслабься, — подхватил Гарри, широко улыбаясь. Он сидел на мягком диване у камина, вытянув ноги и слегка откинувшись назад. Его очки чуть сползли на нос, а в глазах читалась такая искренняя радость и надежда, что отказать ему казалось почти преступлением. Рядом с ним на столике дымилась чашка чего‑то ароматного, а вокруг валялись учебники. Видимо, они пытались делать вид, что всё ещё учатся, но быстро отвлеклись. Гермиона повернулась и посмотрела на друга. Она на мгновение замерла на ступеньке, рука всё ещё лежала на перилах. В груди что‑то дрогнуло: его улыбка, такая открытая и тёплая, будто растопила крошечную льдинку её решимости. Она вздохнула, мысленно перебирая аргументы «за» и «против». «Может, он прав? Может, я и правда слишком напряжена? Всего один вечер… ничего не случится, если я ненадолго забуду про конспекты и учебники.» — Хорошо-хорошо, но только одну бутылку, — произнесла Гермиона, осторожно спускаясь вниз и стараясь сохранить серьёзный вид, хотя уголки губ уже предательски подрагивали в улыбке. — Одну бутылку огневиски? Да ты огонь, Гермиона! — рассмеялся Дин, хлопнув в ладоши и подаваясь вперёд. Его глаза расширились от восторга, а щёки порозовели то ли от тепла камина, то ли от предвкушения весёлого вечера. Он уже потянулся к небольшой полке у стены, явно готовясь достать заветную бутылку. — Одну бутылку сливочного пива! — возмутилась Гермиона, но не со злостью, а с лёгким смехом, который невольно вырвался наружу. Она покачала головой, пытаясь выглядеть строгой, но в глубине души уже чувствовала, как напряжение последних недель потихоньку отпускает её. Когда половина бутылки была пуста, а разговоры перешли на тему квиддича, Гермионе стало скучно. Она сидела на подлокотнике дивана, машинально крутя в руках бутылку с остатками сливочного пива, и слушала, как Дин с жаром расписывает последний матч своей любимой команды, активно жестикулируя и периодически тыча пальцем в сторону Гарри, будто призывая его подтвердить каждое слово. Симус хохотал над какой‑то шуткой, а Гарри лишь кивал, явно думая о чём‑то своём. Гермиона вздохнула, незаметно поёжилась. В гостиной и правда стало невыносимо душно: камин пылал слишком ярко, голоса друзей сливались в гул, а запах алкоголя и пряностей, которым был пропитан воздух, вдруг начал давить на виски. Спать не хотелось, но и сидеть дальше, делая вид, что ей безумно интересно обсуждать тактику игры в квиддич, уже не было сил. Поэтому Гермиона тихонько выскользнула в коридор, осторожно приоткрыв дверь и стараясь не привлекать внимания. Едва она оказалась снаружи, её тут же обдуло прохладным ветерком. Таким освежающим и приятным, что она невольно закрыла глаза на мгновение, глубоко вдыхая. Она сделала ещё глоток из бутылки, ощущая, как тёплое, сладковатое послевкусие сливочного пива разливается по телу, даря приятное расслабление. Затем, сама не зная зачем, направилась в неизвестном направлении по пустынному коридору, что‑то напевая себе под нос, какую‑то незатейливую мелодию, которую слышала ещё в детстве. Ей было так хорошо. Тело стало удивительно лёгким, мышцы расслабились, а голова наконец‑то очистилась от бесконечного списка дел, тревог и напоминаний о грядущих экзаменах. Не было ни страхов, ни сомнений, ни груза ответственности. Только лёгкость и беззаботность, которых она не чувствовала уже очень давно. Она даже не боялась наткнуться на Филча или его вечно бдящую кошку, мысль об этом лишь вызвала у неё короткий беззвучный смех. Она просто шла. Шаг за шагом, не задумываясь о направлении, наслаждаясь тишиной и прохладой каменных стен Хогвартса. Гермиона запрокинула голову, допивая последние капли сливочного пива и любуясь игрой лунного света на витражных окнах. В этот момент она чувствовала себя почти свободной… И тут она внезапно врезалась в кого‑то. Бутылка выскользнула из рук, глухо стукнулась о каменный пол и покатилась в сторону, а сама Гермиона от неожиданности отшатнулась назад, инстинктивно вскинув руки. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось чаще. Она резко выпрямилась, пытаясь разглядеть в полутьме фигуру перед собой. — Ой, — сказала Гермиона и хихикнула, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от расслабленности и тёплого послевкусия сливочного пива. Она машинально отступила на шаг назад, но из‑за неустойчивого положения чуть не потеряла равновесие и невольно схватилась за край мантии Малфоя, чтобы не упасть. Пальцы на мгновение сжались на плотной ткани, и она тут же отдёрнула руку, смущённо покраснев. — Грейнджер, тебе не пора спать? А то я могу и нажаловаться твоему декану, — раздался голос Малфоя. Он был порядком выше её, и Гермионе пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его. В полутьме коридора его фигура казалась ещё более внушительной, а бледное лицо выделялось на фоне тёмных стен. У него были такие красивые серые глаза. Холодные, но в то же время завораживающие, словно зимний рассвет. Чёлка небрежно спадала на лоб, частично закрывая бровь, и Гермиона невольно залюбовалась этой небрежной элегантностью. Наверное, у него такие мягкие волосы… Интересно, какие они на ощупь? — промелькнуло в её голове, и она тут же мысленно одёрнула себя: Что за глупости? Это же Малфой! — Грейнджер, приём, — Малфой щёлкнул перед её глазами несколько раз, и его губы изогнулись в привычной насмешливой ухмылке. Гермиона опустила взгляд на его пухлые губы. Интересно, какие они на вкус? Мысль возникла неожиданно, дерзко, и она почувствовала, как щёки заливает ещё более яркий румянец. Она видела пару раз, как он курил в укромных уголках замка, и от него всегда пахло вишней — сладковатым, чуть терпким ароматом. Интересно, они мягкие? Или жёсткие, как его характер? Она резко моргнула, пытаясь прогнать эти неуместные фантазии. О чём я вообще думаю?! В груди зашевелилось странное, незнакомое чувство — смесь смущения, любопытства и чего‑то ещё, чего она не могла точно определить. — Я… я просто… — Гермиона запнулась, пытаясь собраться с мыслями. Голос прозвучал чуть тише, чем она рассчитывала. — Я просто гуляла. И уже возвращаюсь. Малфой слегка приподнял бровь, изучающе глядя на неё. В его глазах мелькнуло что‑то, чего она не смогла распознать. То ли удивление, то ли интерес, то ли просто насмешка. Он медленно скрестил руки на груди, и на мгновение в коридоре повисла напряжённая тишина. — Гуляла, значит, — протянул он наконец, и в его голосе прозвучала странная нотка — не совсем злоба, но и не доброта. — В час ночи? По пустынным коридорам? Очень ответственно для заучки Гриффиндора. Гермиона сглотнула, чувствуя, как сердце снова начинает биться чаще. Она сделала шаг вперёд, будто загипнотизированная, и её губы накрыли его. На мгновение мир вокруг перестал существовать. Всё, что осталось, — это ощущение его губ: тёплых, неожиданно податливых, совсем не таких жёстких, как она воображала. Ей понравилось. В груди разливалась волна непривычного жара, а в голове блаженная пустота, в которой не было места ни тревогам, ни сомнениям, ни многолетним предубеждениям. Она почувствовала, как его ладонь мягко опустилась на её волосы, осторожно, почти трепетно пропуская сквозь пальцы прядь каштановых локонов. Вторая рука уверенно притянула её за талию ближе. Настолько близко, что она ощутила его дыхание на своей коже, учащённое и неровное. Драко углубил поцелуй, вопреки всему, вопреки их вражде, годам взаимных колкостей и непримиримости. Малфой слегка, почти игриво прикусил нижнюю губу Гермионы, и она как будто очнулась. Реальность обрушилась на неё лавиной: прохлада каменных стен Хогвартса, далёкий скрип половиц, запах вишни, смешанный с чем‑то терпким и мужским, и ощущение его рук на своём теле — слишком реальное, слишком волнующее. Что я делаю?! — пронеслось в голове, и кровь прилила к щекам с новой силой. Она резко отстранилась, отступив на шаг и судорожно вдыхая прохладный воздух коридора. Пальцы невольно коснулись губ, которые горели, будто обожжённые. Гермиона подняла глаза на Малфоя. Его обычно надменное лицо сейчас выглядело… другим. Дыхание сбилось, серые глаза потемнели, а на скулах проступил едва заметный румянец. Он тоже выглядел ошеломлённым, словно сам не до конца понимал, что только что произошло. — Ты на вкус, как сливочное пиво, — сказал Малфой. На удивление, он не стал кричать, плеваться, вытирать рукавом рот. Он просто стоял и смотрел на неё. Его серые глаза в полутьме коридора казались почти чёрными, а дыхание всё ещё оставалось неровным. «А ты на вкус, как вишнёвые сигареты», — подумала Гермиона, но не сказала вслух. Внутри неё бушевала целая буря противоречивых эмоций: смущение, стыд, лёгкое опьянение и под всем этим, где‑то глубоко, теплилось то самое волнующее ощущение, которое она испытала во время поцелуя. Оно не хотело исчезать, вопреки всем доводам разума. — Я выпила одну бутылку… Да. Пожалуй, мне пора, — произнесла она чуть слышно, стараясь не встречаться с ним взглядом. Голос звучал непривычно хрипло, а пальцы непроизвольно теребили край мантии, выдавая её волнение. Она сделала осторожный шаг назад, затем ещё один, не отрывая глаз от пола. И она ушла, быстро развернувшись и почти убегая по коридору, стараясь не обращать внимания на то, как дрожат колени и как жарко горят щёки. Каждый шаг отдавался в ушах глухим стуком сердца. За спиной она слышала, как Малфой шумно выдохнул. То ли с досадой, то ли с недоумением. Он остался стоять на том же месте, глядя ей вслед, и в его голове вертелось единственное, сбивающее с толку: «Что это, нахрен, было?» Драко провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Пальцы ещё хранили ощущение её мягких, шелковистых, с едва уловимым ароматом шоколада волос. Он машинально коснулся своих губ, будто проверяя, не приснилось ли ему всё это. «Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Поцеловала меня. Сама.» Мысль казалась абсурдной, невозможной, и всё же это произошло. Он ожидал от неё возмущения, криков, презрения, но она просто смутилась и убежала, оставив после себя лишь шлейф шоколадного аромата и вихрь противоречивых чувств. Малфой медленно развернулся и прислонился к стене, запрокинув голову. Лунный свет из ближайшего окна упал на его лицо, высветив непривычно задумчивое выражение. «Почему мне не противно? Почему я до сих пор чувствую её губы? И почему… почему мне хочется, чтобы она вернулась?» Он резко оттолкнулся от стены, пытаясь отогнать эти мысли. Но где‑то внутри, вопреки всему, теплилась странная, неуместная надежда. Надежда на то, что это был не последний их неожиданный момент.

***

Сентябрь, 2004.

Прошло около двух недель после того, как Гермиона отправила письмо, но ответа так и не поступило. Её должны были выписать на следующей неделе, но она понятия не имела куда идти. Мысль об этом заставляла её нервно сжимать край одеяла, а в груди разрасталась тяжёлая, давящая пустота. Она машинально перебирала в уме варианты: снять комнату в «Дырявом котле», вернуться в родительский дом, который теперь казался чужим и далёким, постучаться в дверь к Гарри и Джинни… Но ни одна из этих мыслей не вызывала ничего, кроме острого приступа тревоги. Как бы это странно не звучало, но она не хотела выписываться из Мунго. Больничная палата, с её стерильной чистотой и приглушённым светом, стала для неё своеобразным убежищем. Здесь всё было предсказуемо: утренний обход целителей, запах зелий в воздухе, редкие визиты друзей, которые не задавали лишних вопросов. Здесь не нужно было притворяться сильной, не нужно было улыбаться через силу и делать вид, что всё в порядке. Она не хотела возвращаться домой или к Гарри или Джинни. Не потому, что не любила их, а как раз наоборот. Она слишком хорошо знала их взгляды, полные беспокойства и невысказанных вопросов: «Как ты, Гермиона? Ты точно в порядке? Может, тебе что‑то нужно?» И ей пришлось бы отвечать, врать, что всё хорошо, что она справляется, что просто нужно время… А она не была готова к этой игре. Восемнадцатое сентября. Завтра её день рождение, а она не хотела, чтобы он наступил. Она не хотела, чтобы её тумбочка была завалена подарками, цветами и открытками. Гермиона не хотела никого видеть и слышать слова поддержки: «С днём рождения, Гермиона! Ты такая сильная!», «Мы так рады, что ты идёшь на поправку!», «Держись, всё будет хорошо!». Для неё это было слишком. Каждое такое слово, пусть и сказанное с самыми добрыми намерениями, отзывалось внутри острой болью, будто кто‑то неосторожно касался ещё не зажившей раны. Для неё это было слишком. Она как всегда сидела на подоконнике и смотрела в окно. Её взгляд был пустым, будто она видела не лондонские крыши и не спешащие по улицам фигуры прохожих, а какие‑то далёкие, невидимые остальным образы. Она услышала как в палату кто-то зашел. Наверное, кто-то из работников, чтобы поменять постельное белье или дать ей какие-то таблетки. Гермиона не обернулась, лишь чуть плотнее прижалась плечом к прохладной оконной раме, словно пытаясь слиться с ней, стать незаметной. — Грейнджер, здравствуй, — послышался голос. — Малфой, здравствуй, — сказала Гермиона, даже не повернувшись к нему. На удивление для неё, с ним она могла спокойно заговорить. В его присутствии не нужно было натягивать маску «всё хорошо», подбирать слова, бояться, что её сочтут слабой. Это было странно — ощущать такое с человеком, с которым столько лет враждовала. Но с ним она почему-то чувствовала себя в безопасности. Драко прочистил горло и сказал: — Мне пришло твоё письмо. Твоё желание ещё в силе? — Да. — Я сейчас спрашиваю не только про переезд в Италию. — Да, Малфой. Я хочу этого больше всего, — сказала Гермиона и наконец‑то повернулась к нему. Она ожидала увидеть жалость, но он смотрел на неё, как на обычного человека. Он не смотрел на неё так, будто её полгода насиловали, пытали, а в итоге выстрелили и она лишилась глаза. В его взгляде не было ни тени сострадания, которое так бесило её в последние недели, ни фальшивой бодрости, ни неловкого избегания взгляда на повязку, закрывавшую правую сторону лица. Он просто смотрел. Спокойно, прямо, без осуждения и без жалости. И от этого ей вдруг стало легче дышать. Гермиона невольно расправила плечи, чуть приподняла подбородок. Впервые за долгое время она не чувствовала себя жертвой, не ощущала себя разбитой и беспомощной. Она была просто Гермионой, и этого было достаточно. — Отлично. Я договорился с одной клиникой в Риме, там работают лучшие целители в Европе по твоей проблеме. Они смогут помочь с… — он запнулся на мгновение, но тут же продолжил ровным голосом, — с восстановлением. И переоденься, а я буду ждать внизу, — Малфой протянул ей чехол с одеждой. — Я попросил Пэнси подобрать что-нибудь для тебя. Гермиона неуверенно протянула руку и взяла одежду, и перед тем как скрыться в ванной, она сказала: — Спасибо, Малфой. Драко только кивнул и вышел из палаты. Оставшись одна, Гермиона на мгновение замерла, прижимая чехол к груди. Она осторожно расстегнула молнию чехла. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: тёмно‑синие брюки прямого кроя, кремовый свитер с высоким воротом и лёгкое пальто цвета мокрого асфальта. Рядом — пара удобных ботинок на низком каблуке и даже шёлковый шарф в пастельных тонах. Всё было подобрано с удивительным вкусом и, что самое главное, без намёка на жалость или снисхождение. Никакой нарочитой скромности, просто стильная, практичная одежда для обычной жизни. Выйдя из ванной, Гермиона окинула взглядом опустевшую палату. Больничная кровать с помятым одеялом, тумбочка с увядшими цветами, окно, за которым уже сгущались сумерки… Всё это вдруг показалось ей чужим, будто она уже мысленно оставила это место позади. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять лёгкую дрожь в руках, и направилась к двери. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как с каждым шагом становится немного легче. Впервые за долгое время она не тащила за собой груз чужих ожиданий и собственных страхов. Впереди ждал Малфой, Рим, новая жизнь, и всё это казалось не пугающим, а… возможным. В Лондоне ей бы всё напоминало о прошлом. А в Риме можно спокойно обдумать план действий. Обдумать, как Уизли, Кормак и Пьюси заплатят за всё. И Малфой ей в этом поможет. Мысль о мести, прежде приглушённая болью и апатией, теперь разгоралась внутри, словно тлеющий уголёк, к которому поднесли ветку сухих дров. Она остановилась на последней ступеньке, на мгновение задержавшись у выхода. Стеклянная дверь больницы отражала её силуэт: женщина в тёмном пальто, с повязкой на глазу. Не та блестящая ученица Хогвартса, не героиня войны, а кто‑то новый. Кто‑то, кто больше не будет прятаться за чужими спинами и оправдываться перед теми, кто её предал. Выйдя на улицу, она увидела Малфоя у чёрной машины. Он стоял, слегка прислонившись к дверце, и смотрел куда‑то вдаль, в сторону городских огней. Ветер шевелил его светлые волосы, а на лице застыло непривычно задумчивое выражение. Заметив её, он выпрямился и сделал шаг навстречу. — Готова? — коротко спросил он. — Да, — ответила Гермиона твёрже, чем ожидала от себя. — Готова. Драко кивнул и открыл перед ней дверь машины. Она села на пассажирское сиденье, аккуратно поправив шарф. Малфой занял место водителя, завёл двигатель и машина мягко тронулась с места, плавно вливаясь в поток вечернего Лондона. Город проносился за окном: огни витрин, силуэты прохожих, неоновые вывески. Гермиона смотрела на всё это отстранённо, будто на кадры старого фильма, который больше её не касается. — О чём думаешь? — неожиданно спросил Малфой, не отрывая взгляда от дороги. Она помедлила с ответом, подбирая слова. — О том, что наконец‑то могу дышать, — призналась она. — И о том, что впереди много работы. Драко бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Лишь чуть приподнял уголок губ. — Значит, мы на одной волне, — наконец произнёс он. — В Риме найдём нужные контакты. Там есть люди, которые знают, как действовать тихо и эффективно. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри крепнет решимость. План пока был туманным, но впервые за долгое время у неё появился чёткий ориентир. Не просто сбежать, а вернуть себе справедливость. Не просто выжить, а заставить тех, кто причинил ей боль, ответить за свои поступки. Она откинулась на спинку сиденья, наблюдая, как огни Лондона постепенно сменяются темнотой загородной дороги. Впереди ждала неизвестность, но теперь она не пугала. Теперь она манила. «Рим, — подумала Гермиона, закрывая глаза на мгновение. — Новый старт. Новая я. И новая игра». Машина набирала скорость, унося её прочь от больницы, от прошлого, от боли. К городу, где всё только начиналось.