Capitolo III — Il Fantasma del Passato

***

Неаполь никогда не спал. Будучи крупнейшим портом королевства и живым сердцем Средиземноморья, он предлагал своим жителям привилегии, о которых в других землях могли лишь мечтать. Через его гавань, под присмотром замершего в отдалении Везувия, проходили торговые пути со всего света. Пристани были забиты галеонами и фелюгами, чьи трюмы полнились диковинными сокровищами. Воздух здесь был пропитан солью, терпким ароматом ост-индских специй и ориентальских масел. От редчайших сортов чая до тончайшего муслина и фарфора — в лавках на виа Толедо можно было найти всё. А если у человека водилось золото и он принадлежал к сословию повыше, чем средний горожанин, перед ним открывались и другие двери. В тенистых двориках палаццо и закрытых игорных домах предлагались товары для искушенных покупателей. За звонкую монету здесь можно было купить что угодно: от запрещенных рукописей до экзотических красавиц из далеких южных колоний, чья кожа цветом напоминала темный янтарь или горький шоколад. Но даже самое баснословное богатство не могло купить того, что дарил Неаполю маскарад — право на временное беспамятство и полную неузнаваемость. В эти часы город сбрасывал оковы сословной чинности, доверяя свои грехи и сокровенные желания единственному надежному посреднику — маске. Здесь, где каждый камень мостовой хранил чьи-то тайны, маска служила не просто дорогим аксессуаром. Она становилась вторым лицом, дарующим свободу. Это было время легального безумия: под покровом расписного папье-маше, перьев, кружев и шелка привычный мир приличий рассыпался, уступая место ночи, где каждый играл свою роль. Границы сословий стирались в вихре маскарада. Здесь, в густой тени портиков и под золочеными сводами палаццо, замужняя дама могла безнаказанно шептаться с каким-нибудь герцегом или даже безродным художником, пряча улыбку за веером, а заклятые враги — обмениваться изысканными любезностями, делая вид, что не узнают друг друга по походке или фамильному перстню. Город превращался в огромный театр, где единственным законом было молчание. Маска прощала всё: и случайное касание рук в толпе, и ядовитую остроту, брошенную в лицо высокопоставленному чиновнику, и даже те взгляды, которые при свете дня считались бы прямым вызовом на дуэль. Центральным для образа Сильвии стало платье цвета спелой неаполитанской вишни — глубокого, греховного бордо. Тяжелый шелк юбки при каждом движении отливал рубиновым пламенем, а корсет был затянут так безжалостно, что пышная грудь, едва прикрытая тончайшим кружевом шантильи, грозилась вот-вот вырваться из плена драгоценной ткани. Вырез был смелым даже для свободных нравов порта: он открывал рискованно много, притягивая взгляд к ложбинке, где теперь покоился утренний подарок Мадары. Драгоценные камни на её коже выглядели каплями свежей крови, подчеркивая белизну кожи. Сильвия в последний раз поправила корсет, намеренно потянув край кружева чуть ниже. Теперь глубокий вырез балансировал на той самой опасной грани приличия, которая заставляла любого задерживать на мгновение дыхание. Ей было всего шестнадцать — сущий ребенок с испуганными глазами, — когда её выдали за Мадару. Ему на тот момент уже перевалило за тридцать пять, и его мир, насквозь просоленный штормами и пороховым дымом, казался ей грубым и пугающим. Теперь же, спустя два года после венчания, в ней проснулась женщина, которая только начала познавать истинный вкус жизни. Прежний страх перед властным мужем незаметно сменился жгучим любопытством и желанием пробовать новое, а детская неловкость трансформировалась в плавную, кошачью грацию. Сильвия всё еще не успела насытиться тем жадным, восторженным вниманием, которое полагалось ей по праву — не просто как жене богатого предпринимателя, а как молодой, хорошенькой женщине. Больше всего она боялась завять, так и не распробовав этот мир на вкус, остаться запертой в духоте золоченого особняка, пока муж где-то там, за горизонтом, полной грудью вдыхал свободу и наслаждался солеными брызгами моря. Сильвия не желала быть просто «ценным грузом», покорно ожидающим возвращения капитана в порту. Ей хотелось самой быть штормом. Она жаждала наслаждаться своим временем, и теми почти безграничными возможностями, которые открывало перед ней богатство и происхождение. И всё же, каким бы ни было её положение и как бы ни злилась Сильвия утром на мужа, она понимала: жаловаться на Мадару и их брак было грешно. Конечно, их разница в годах была, как изысканно выражались в свете, «почтенной», но её это нисколько не смущало. Скорее наоборот. Она была твердо убеждена: мужчина в его летах уже успел выплеснуть юношеский пыл на случайных девок и теперь целиком мог посвящать свою зрелую страсть ей. Когда, разумеется, не был поглощен делами. Хотя и в те месяцы, когда за горизонтом исчезали мачты его кораблей, палаццо не превращался в келью. Напротив, отсутствие Мадары дарило ей иного вида свободу — свободу распоряжаться бездонным богатством и своим временем так, как подсказывали ей её желания. Она наслаждалась самой возможностью быть единоличной хозяйкой этого пышного театра жизни. Утро её начиналось не с молитв, а с визитов модисток, приносивших рулоны шелка, который стоил дороже, чем иная шхуна в порту. Она часами могла выбирать между оттенком «пепел розы» и «полночный индиго», смакуя то, как льстиво заискивают перед ней лучшие мастера города. После полудня её ждали прогулки в открытом экипаже по набережной Кьяйя, где она, скрытая под кружевным зонтиком, с ленивым удовольствием коллекционировала чужие взгляды — жадные, восхищенные, а порой и завистливые. Её вечера наполнялись визитами в оперу, где в собственной ложе она чувствовала себя главной героиней постановки, или долгими обедами с подругами, во время которых сплетни о неаполитанской знати текли так же легко, как охлажденное белое вино. Она превращала каждый день в маленькое торжество, зная, что когда тяжелый шаг мужа вновь раздастся в холле, эта легкая дымка светского безделия рассеется, уступая место его всепоглощающей страсти. В целом, Мадара с лихвой оправдывал её ожидания. В те недели, когда он не исчезал за горизонтом, всё его внимание безраздельно принадлежало ей одной. Казалось, он приносил с собой запах открытого моря и диких земель, заполняя собой каждую комнату. Возвращаясь из странствий, он привозил не просто драгоценные безделушки, а частицы иных миров: редкие благовония, расшитые ткани и диковинки, от которых захватывало дух. Даже однажды привез зверька, которого Сильвия поначалу приняла за экзотического котенка с необычным окрасом и крупной мордочкой. Лишь позже, когда «котенок» начал прибавлять в росте, стало ясно, что это не кто иной, как настоящий гепард — сохранивший хищный блеск в глазах, но ужасно милый зверь, который по итогу остался жить с ними. Так что в целом, она могла сказать: Мадара баловал её, как только мог мужчина баловать свою женщину. Внешне Мадара тоже разительно отличался от большинства неаполитанских богачей, чей облик постепенно расплывался от лени, коллекционных вин и чрезмерно обильных обедов. Долгие недели на палубах под беспощадным солнцем и штормовыми ветрами выковали его тело. При своём возрасте он оставался крепким, жилистым и по-хорошему опасным. Его лицо с мужественным подбородком и смольным взглядом заставляли колени доброй половины городских красавиц подгибаться от одной лишь случайной встречи. Но этот человек, пахнущий солью, властью и приключениями, безраздельно принадлежал ей одной. Так чего же, в сущности, можно было ещё желать? Сильвия плеснула себе в бокал тёмного вина — уже не первого за этот вечер. И определенно не последнего. Терпкая сладость обожгла язык, окончательно вытесняя любые мысли о муже. Жар в груди разгорелся в искристую, дразнящую энергию, требующую немедленного выхода. Сегодня она не собиралась чинно кивать гостям, изображая прилежную хозяйку дома. Ей хотелось блистать, ловить на себе жадные взгляды и чувствовать, как воздух вокруг неё начинает вибрировать от восхищения. Без надзора эта ночь обещала стать беззаботной и легкой. План был прост: раствориться в многоликом хаосе, смешаться с пестрой толпой масок и позволить себе всё то, что обычно не позволялось этикетом. Свободный флирт, случайные прикосновения, чужой шепот на ухо в полумраке галерей — она жаждала этой ни к чему не обязывающей игры. Она щедро надушилась, коснувшись ароматным маслом разгоряченной кожи, и надела маску. В зеркале отразилась незнакомка — дерзкая и сияющая. Сильвия уже сделала шаг к двери, предвкушая первый танец, когда резкий шум на этаже заставил её замереть. Визг полоснул по наэлектризованному ожиданием воздуху, как бритва по шелку. Сильвия вздрогнула, и капля вина из бокала, который она всё еще сжимала в пальцах, сорвалась вниз, расплываясь по бордовому подолу едва заметным темным пятном. Когда Сильвия оставила бокал на столике и вышла из своей спальни, она увидела следующее: из гостевого крыла, где обычно размещали приезжих дворян и дальних родственников, сдавленно вскрикивая, вылетела молоденькая горничная. Девушка не просто бежала — она неслась, не разбирая дороги, путаясь в собственных юбках и едва не сшибая напольную вазу. Лицо её, обычно румяное от кухонного жара, сейчас белизной напоминало гипс, а чепец съехал набок, открывая растрепанные пряди. Сильвия замерла у дверей своих покоев. Хмель, еще мгновение назад приятно туманивший голову, не исчез, но трансформировался в колючее любопытство. В этом доме, где каждый шорох был под контролем, а слуги строго вышколены, подобная сцена выглядела не просто странно — она была вопиющей. Горничная, заметив хозяйку, затормозила так резко, что едва не упала на колени. Стоило служанке вскинуть голову, как новый, ещё более истошный вопль полоснул по барабанным перепонкам. Девчонка отшатнулась, едва не повалившись на спину, и в её расширенных от ужаса глазах отразилась не она, Сильвия, а чёрно-золотая маска. — Это я, — Сильвия с досадой качнула головой и сняла маску. — Скажи, что тебя так напугало? Служанка, узнав голос, немного обмякла, но её палец всё еще дрожал, указывая в сторону гостевого крыла. — Там… сеньора… Оно… Сеньор Мадара велел подготовить к вашему празднику, — лепетала она, захлебываясь словами. — Сказал — диковинка, подарок… А оно живое! Оно ожило и теперь там… в малой гостиной! Оно смотрит, госпожа! У него глаза как у дьявола! Сильвия выгнула бровь. «Живое»? «Дьявол»? Мадара, конечно, любил её удивлять и довольно часто приносил поистине интересные штучки, но ещё не было ни разу, чтобы прислуга так перепугалась. — Ну что ж, пойдем посмотрим на эту «диковинку», — сказала Сильвия и решительно направилась к гостевым холлам. Шлейф бордового платья торжественно шуршал по мрамору, а в голове приятно шумело — второй или третий бокал сделал мир вокруг ярким и придал уверенность с готовностью идти на риск. Если Мадара оставил ей такую «диковинку», она посмотрит одним глазком и пойдет к гостям. — Вот увидите, сеньора… оно там! Прямо в малой гостиной! — причитала горничная, семеня позади и то и дело всплескивая руками. — У него дьявольские глаза, клянусь святым Януарием! Я только дверь отперла, а оно как зыркнет… Ой, мамочки, я сейчас приведу стражников, я мигом! Девчонка, не дожидаясь ответа, припустила вниз по лестнице, только пятки засверкали. Сильвия лишь фыркнула ей вслед. Стража? Из-за какой-то безделушки? Она толкнула тяжелую дубовую дверь малой гостиной. Та поддалась с негромким скрипом, открывая взгляду уютное пространство. В комнате царила идеальная тишина. Никаких монстров. Никаких «глаз дьявола». На низком столике лежало что-то вроде плётки и поводка, а рядом — записка. У окна мирно сидел на ковре Барон, их крошка-гепард, который даже ухом не повел на скрип двери и продолжал смотреть куда-то в угол комнаты. Гостиная казалась пустой. Тяжелые портьеры неподвижно свисали до самого пола, и только пламя свечей подрагивало от сквозняка. Сильвия разочарованно выдохнула и сделала ещё один шаг в глубь комнаты, каблуки глухо стукнули по паркету. — Ну и где же этот подарок? — пробормотала она, чувствуя, как азарт сменяется легким раздражением: неужели горничная просто перепила праздничного пунша и приняла тень от занавески за монстра? Она уже собиралась развернуться и уйти, когда краем глаза заметила странное движение в тени за массивным креслом. Или ей это просто показалось? Она сделала еще два шага, сокращая дистанцию. — Тебе не следует испытывать мое терпение. Выходи, — негромко, но властно приказала она, обращаясь к пустоте. В тишине гостиной её собственное дыхание казалось громким. Сильвия замерла, не доходя до кресла. Барон вдруг издал глухой, вибрирующий звук — не рычание, а предупреждение, — и его когти на мгновение выпустились из мягких лап, впиваясь в ковер. Из-за высокой спинки кресла сначала показалась рука. Она не была когтистой лапой монстра или чешуйчатым хвостом, но в полумраке гостиной выглядела не менее жутко. Это была человеческая рука — тонкая, с длинными пальцами, обрамленная пышным кружевом рукава. Густая позолота покрывала кожу полностью, и в дрожащем свете свечей она казалась отлитой из металла. Ладонь неподвижно лежала на тёмном бархате обивки, а запястье было туго стянуто тонкой шелковой веревкой — золотистый шнур так глубоко впивался в плоть, что оставлял следы. Это явно причиняло боль. Следом за рукой из густой тени медленно, плавно поднялась фигура, чьё присутствие мгновенно объяснило и плеть на столе, и панический ужас горничной. Это был юноша, чей облик казался воплощением извращенной роскоши. На нём была сорочка из тончайшего батиста, расстегнутая на груди так смело, что были видны острые ключицы и покрытая золотом грудь, редко и мелко поднимающаяся от дыхания. На его шее, плотно облегая горло, тянулась широкая чёрная лента из плотного атласа, в центре которой сверкало массивное золотое кольцо для крепления. Но пугали не специфический наряд или странный выбор краски. Его лицо скрывала вытянутая, узкая маска цвета слоновой кости с детальным чешуйчатым узором. У маски не было рта, а из двух узких прорезей на Сильвию смотрели два чёрных, бездонных омута. Взгляд был настолько тяжёлым, что казалось, будто за маской скрывался не человек, а пустота. Именно этот неподвижный костяной лик, должно быть, заставил служанку поверить, что перед ней какой-то древний демон. Сильвия отступила на шаг; Барон, до этого момента сидевший на месте, плавно поднялся на все четыре лапы. Барон не зарычал, но весь напрягся, будто почувствовав её взволнованность, и его хвост нервно заходил из стороны в сторону. Юноша не шевельнулся, но в ответ на движение Барона его пальцы вцепились плотнее в бархатное кресло, из-за чего краска блеснула в свете свечей. — Назови своё имя, — бросила Сильвия, медленно обходя его по дуге, словно оценивала покупку в витрине. Алкоголь всё ещё играл в её крови, разливаясь по телу игривым теплом. Тревога, вспыхнувшая было вначале, под действием вина трансформировалась в легкость, даже забаву с ноткой итриги. Весь этот антураж — золото, маска, поводок на столике — теперь казался очередной причудой Мадары, грандиозным спектаклем, разыгранным специально для неё. Мир вокруг слегка покачивался, как палуба корабля в штиль, делая её походку осторожной, но при этом обольстительно плавной. Сильвия остановилась прямо перед ним, бесцеремонно и жадно скользя взглядом по его фигуре. Первое, о чём она подумала: «Ещё совсем мальчишка». Юноша был худосочным — на вкус Сильвии даже слишком. В сравнении с литой фигурой мужа, этот подарок казался хрупким. Под тончайшим батистом сорочки, который лип к коже, угадывался рельеф сухих мышц — считай, лишь тугие жилы да кости. Его ключицы, покрытые золотом, выступали острыми гранями, а узкий таз и тонкие запястья, стянутые шнуром, только подчеркивали эту почти девичью тонкость. Однако в нём не было ни капли той жалкой немощи, что обычно сквозит в облике брошенных, сломленных рабов. Напротив, его осанка была безупречной — прямой и гордой. Он не горбился из-за верёвок и не втягивал голову в плечи. Даже скованный, выкрашенный и выставленный на потеху, он умудрялся занимать пространство так, словно он был хозяином положения. — Что же ты молчишь? — Сильвия остановилась так близко, что почувствовала специфичный запах краски, смешанный, странным образом, с ароматом розового масла. — Кошка украла твой язык? После ее шутки взгляд в маске метнулся на неё, и в черных глазах вспыхнула злоба. «Строптивый», — с каким-то весельем подумалось ей, и в подтверждение вместо покорного ответа из-под маски донеслось странное, приглушенное хмыканье. В этот же момент Барон, почувствовав исходящую от юноши волну агрессии, издал низкий, вибрирующий рык. — Он не кусается, — бросила она светским тоном, наблюдая, как юноша под маской напрягся ещё сильнее. — Если я, конечно, не попрошу… Сильвия полупошутила, приложив пальцы к губам, но юноша воспринял её слова вполне серьёзно. Он дёрнулся на шаг назад, насколько позволила верёвка. Золотое кольцо на его шее звякнуло. — Может, всё-таки назовешь своё имя? — Сильвия игриво склонила голову набок. Она невольно залюбовалась контрастом: иссиня-черные пряди волос, растрепанные и колючие, падали на мертвенно-белую кость маски, а ниже — это вызывающее золото. Он выглядел изысканно и в то же время дико, как экзотическое подношение. — Или мне придумать тебе своё? Взгляд юноши, однако, был прикован вовсе не к ней. Его внимание было полностью поглощено пятнистым зверем у её ног. Бедняга явно не знал, что их домашний гепард настолько обленился в холе и неге, что не шевелил даже усиком, когда добыча пробегала у него под самым носом. Но в глазах пленника Барон оставался смертоносным хищником, готовым в любой миг вцепиться в его незащищенное горло. Юноша не казался слабым — скорее наоборот. В его фигуре, несмотря на худобу, сквозило нечто резкое, выдающее в нём человека, привыкшего сжимать в руках рукоять меча, а не бокал с вином. То ли в тренированных мускулах, то ли в позе читался опыт сражений и готовность к решительному выпаду. Но здесь, под взглядом домашнего хищника, он явно терялся. Видеть, как юноша опасливо замирает от каждого движения хвоста изнеженного Барона, было ужасно забавно. Сильвия не удержалась от короткого смешка. Но затем её взгляд упал на запястья юноши. — Что ж, ты либо не очень словоохтлив, — после паузы вновь заговорила Сильвия. Веселье в её голосе пропало, — либо не понимаешь ни слова из того, что я говорю… Либо тебе что-то очень сильно мешает. Сильвия сделала осторожный шаг вперёд, приближаясь к юноше. Барон, словно тень, последовал за ней. Юноша снова дернулся, почти врезаясь в стену позади. Весь прежний игривый азарт внутри Сильвии на мгновение потух. — Место, Барон. Сидеть, — скомандовала она. Гепард неохотно замер, хлестнув хвостом по ковру, а Сильвия сделала последний, осторожный шаг к своему «подарку», полностью сокращая дистанцию. Теперь она видела юношу совсем близко. Его глаза вблизи оказались не такими уж и чёрными — в свете подсвечника они отливали глубоким серым цветом, как грозовое небо над морем. В них отражался и испуг, и дикая злоба загнанного зверя. Он смотрел на неё как пойманный хищник. Она не знала, через что ему пришлось пройти, прежде чем попасть в её гостиную, но его реакция говорила сама за себя: юноша вздрагивал от каждого шороха. Его явно запугали, бедняжку. Сердце жалостливо сжалось. — Это должно быть ужасно неудобно. Давай для начала попробуем избавиться от этого. Она осторожно протянула руки к узлам, стараясь не делать резких движений. Юноша замер, будто приготовился к броску, но не напал. Из-под костяной маски на неё посмотрели расширенные, полные недоверия глаза. Он ждал нового удара, а не помощи. Сильвия сама не понимала, откуда в ней взялось столько смелости. Вероятно, терпкое вино всё ещё играло в её венах. А может, в честь своих именин она просто решила проявить милосердие, свойственное всем в особенные дни. Но было и что-то ещё: несмотря на пугающую маску и в целом странный вид пленника, в нём ощущалась особая аура, дающая странное, но доброе предчувствие. В движениях Сильвии не было и тени нерешительности. Шлейф бордового платья качнулся, когда она сократила расстояние, а пальцы коснулись узла. Вблизи запах металлической краски стал резче, а исходящий от юноши жар подчеркнул, что под золотым слоем бьётся не дьявольское, а человеческое сердце. Узел был затянут на совесть. Одно из тех плетений, которое точно бы не развязали самостоятельно; верёвки можно было только перерубить или разрезать. Как Сильвия ни старалась — тщетно, шелковый шнур не поддавался. С каждым её движением петля лишь будто, наоборот, затягивалась крепче. Золотистая краска на запястьях юноши пошла трещинами, а под ней показались тёмные бордовые пятна. Своими попытками помочь она будто делала только хуже, превращая милосердие в медленную пытку. Юноша не шевелился; только когда Сильвия, стараясь слишком усердно, неосторожно дёрнула за край шнура, парень издал короткий звук. Он промычал — болезненно, надломленно, сквозь плотно прилегающую к лицу маску. В этом глухом звуке было столько подавленной муки, что Сильвия остановилась, осознав: вынести эту пытку больше невозможно. Оставив изрезанное шнуром запястье, Сильвия перевела взгляд на его грудь. Там на голой коже был ещё один узел. На первый взгляд он показался ей затянутым слабее, и она с надеждой потянулась к нему. Однако вскоре стало ясно — она ошиблась. Коварный шёлковый шнур был завязан всё тем же мёртвым плетением, и чем больше она возилась, тем сильнее он путался в золочёных нитях. Сделав ещё несколько тщетных попыток, Сильвия остановилась. После её копашения в комнате повисла странная тишина. Юноша замер, часто-часто дыша, и Сильвия почувствовала, как под её ладонями быстро и рвано заколотилось его сердце. Она медленно подняла взгляд на маску. В узких тёмных проймах она увидела его глаза: он заморгал, и в этом мимолётном жесте не было ни ярости, ни презрения. Только растерянность. Словно что-то в её действиях или в ней самой глубоко его смутило. И только в этот момент Сильвия осознала, почему он так реагирует: её пальцы, испачканные в золоте ещё лежали на его обнажённой груди. — Бесполезно, — выдохнула Сильвия, наконец опустив руки. Она задумчиво склонила голову набок, разглядывая золото перед собой. — Может, попробуем снять маску? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла она. Не дожидаясь согласия, Сильвия зашла ему за спину. Её пальцы коснулись затылка, путаясь в иссиня-черных прядях, и быстро нащупали узел атласной ленты. На этот раз удача улыбнулась ей: шелк легко скользнул в руках, и лента упала на плечи юноши. Однако конструкция даже не сдвинулась. Сильвия нахмурилась; она, вернувшись вперёд, осторожно обхватила ладонями холодный ребристый материал и потянула на себя. Она знала об особом виде масок — «безмолвных». Своё название они получили из-за специфического крепления: вместо стандартных лент их удерживал стальной штырек, закрепленный с внутренней стороны. Носитель должен был зажать его в зубах, что не давало маске упасть, но одновременно это же лишало возможности произнести хоть слово. В этот раз конструкцию использовали не ради крепления, а с единственной целью — заставить юношу молчать. Металлический держатель скользнул изо рта пленника. Юноша судорожно выдохнул и зажмурился — долгое ношение маски явно причиняло не меньше неудобства, чем верёвки. А Сильвия замерла, вглядываясь в лицо, которое до этого момента скрывалось за аксессуаром. Из её легких будто выбили весь воздух, пол под ногами качнулся. По спине иголками пошли ледяные мурашки, и быстро забилось сердце. Это лицо... В следующую секунду лёгкие наполнились накалившимся воздухом. Шок в секунду спал, и к Сильвии пришла звенящяя ясность. Мадара подготовил отличный подарок. — Скажи, у тебя ведь есть семья? — почти шепотом произнесла она, едва различая за собственным пульсом нарастающий топот сапог за дверью. — Может быть... старший брат? Парень резко вскинул голову. Его глаза, такие же тёмные и бездонные, как у него, распахнулись, и он ошарашенно вытаращился на неё. В этом взгляде Сильвия прочитала подтверждение своей догадке. Нет, это был не дьявол и не призрак, как ей почудилось в первую секунду. Перед ней был всего лишь его любимый младший брат. Когда стража с грохотом ввалилась в комнату, Сильвия даже не обернулась. Она стояла неподвижно, не сводя глаз с позолоченного юноши. Одним коротким, властным жестом она поманила к себе ближайшего гвардейца. Тот подошел, растерянно звеня доспехами, и прежде чем он успел что-то спросить, Сильвия ловко вытянула из-за его пояса кинжал. Сталь хищно блеснула в полумраке. Сильвия вернулась к юноше и приставила лезвие к его золоченому горлу, прямо над чёрной лентой ошейника. — Дай угадаю, тебя зовут Саске? — хмыкнула она, чувствуя, как под сталью отчаянно задрожал его пульс. Юноша застыл, и в его взгляде, поначалу испуганном и загнанном, теперь медленно начала разгораться злость. — Что ж, Саске... — усмехнулась Сильвия. — Расскажи-ка мне, где сейчас находится Итачи?