Глава 9. Чертоги разума

      Малфой-Мэнор, спустя пару часов после отъезда Прим.       Маттео сидел у могилы Нарциссы, прижавшись спиной к холодному камню. Рядом с ним стояла наполовину выпитая бутылка виски.       — Вставай, — раздался голос Марволо.       Маттео поднял голову. Брат стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на него сверху вниз.       — Зачем ты пришёл?       — Не дать тебе окончательно… — Марволо пренебрежительно обвёл его рукой, — разрушить себя. Или чем ты здесь занят.       Маттео хмыкнул, но всё же поднялся, захватив бутылку. Пить больше не хотелось, но оставлять здесь мусор было бы абсолютно неправильно. Марволо осмотрел камень, эпитафию, поджал губы.       В библиотеке, несмотря на солнечный день, было темно, плотные шторы, задёрнутые на окнах, почти не пропускали свет. Только узкие полоски пробивались сквозь щели, падая на пыльный паркет и корешки старых книг.       Маттео с хмурым видом опустился в кресло, с силой отодвинув его от стола. Марволо подошёл к камину, закурил. Протянул пачку брату. Маттео взял, не глядя, прикурил, затянулся.       Они курили молча. Тишину нарушал только треск углей в камине. Когда Маттео потушил сигарету в пепельнице, он наконец спросил:       — Так и будешь молчать?       Марволо смерил его взглядом, медленно затушил собственную сигарету о внутренний край камина, туда, где собирался пепел, и сел в кресло рядом.       — «Хорошие идеи», значит, — он хмыкнул, вспоминая слова Маттео Люциусу за завтраком. — Ты же говорил, ситуация в прошлом.       — Она в прошлом, — Маттео устремил раздражённый взгляд на огонь в камине.       Марволо поднял бровь.       — Она теперь спросит.       Маттео понял, что речь о Прим. Его пальцы впились в подлокотник кресла.       — Ты меня попрекать пришёл?       — Нет, — Марволо произнёс это ровно, но его взгляд скользнул по лицу брата с холодной, почти хирургической внимательностью. Стервятник, следящий за раненой добычей. — Ты должен знать. К чему быть готовым. Когда увидишь нашу мать.       Маттео не смотрел на него, продолжая закипать.       — О! Снова эта игра «самый умный». Мне больше не четырнадцать, и ты меня не контролируешь, брат, — он почти выплюнул последнее слово.       Марволо не отреагировал. Неожиданно даже для самого себя он поймал себя на мысли, что хочет смягчить этот удар. Для Маттео.       — Она сошла с ума ещё задолго до Азкабана, — сказал он. — Ты хоть представляешь, что эти стены еще могли с ней сделать?       Маттео помолчал.       — Она и моя мать тоже, — сказал он глухо. — Я… помню.       — Не помнишь, — неожиданно резко оборвал Марволо. — Ты был ребёнком. Ты её не знал.       Маттео схватил бутылку, которую принёс с собой и перед этим поставил на столик. Резким движением руки отбросил её в сторону. Бутылка ударилась о пол со звоном и разлетелась на мелкие осколки. Виски впитался в пушистый ковёр, в воздухе поднялся тяжёлый запах алкоголя.       Марволо не отреагировал.       — Поэтому я тебе покажу, — сказал он.       Не ожидавший этого Маттео повернулся к нему.       — Что?       Марволо лишь ровнее сел в кресле, положил руки на подлокотники.       — Заодно проверим, как улучшились твои навыки легилименции.       Маттео подумал об этом немного, и сосредоточился.       Вот он уже в сознании Марволо. Легко, потому что тот сам впустил его. Сначала Маттео был словно в темноте, вязкой, густой, без единой точки опоры. Марволо не показывал воспоминания сразу, держал его на границе, проверял, оценивал.       Маттео почувствовал его лёгкое раздражение, чужое, но отчётливое. А потом раздался его голос, идущий словно отовсюду сразу, так что определить источник было невозможно.       — Ты не контролируешь уровень давления, — голос звучал чуть искажённо. — Если будешь так врываться в голову кого-то другого, можешь расплавить мозг.       Маттео почувствовал, как его словно отдаляют. Сжимают. Он становился меньше в этом пространстве. Или ему только казалось? В абсолютной пустоте не с чем было сравнить.       И тогда наконец замелькали картинки.       Сначала рваные, обрывочные, как лента старой киноплёнки, потом постепенно складывались в целые кадры.       Маленький мальчик. Тёмные волосы, острые скулы, глаза, которые смотрели слишком внимательно для его возраста. Марволо. Лет пяти, может, шести. Он стоял в дверях огромной комнаты, и перед ним была Беллатриса.       Она была красива. Безумно красива, тёмные волосы распущены, глаза горели, платье струилось по фигуре. Но в её красоте было что-то пугающее, нечеловеческое. Она смеялась громко, запрокинув голову, и в её руке была палочка, направленная на человека, который корчился на полу.       — Смотри, Марволо, — сказала она, и её голос звенел от восторга. — Смотри, как он молится. Жалкий маггл. Он думает, что это поможет.       Маленький мальчик смотрел. Не отворачивался и не плакал. Только его пальцы крепко сжимали край дверного косяка.       Кадр сменился.       Ему уже было лет восемь. Он сидел в кресле с прямой спиной, как учили, и перед ним на столике были разложены древние карты с выцветшими символами. Беллатриса ходила вокруг, объясняла что-то про проклятия и кровь, её голос был то тихим, почти ласковым, то срывался на крик.       — Ты не слушаешь! — вдруг взорвалась она и швырнула в него тяжёлый подсвечник.       Марволо не отвернулся. Подсвечник пролетел в сантиметре от его виска и со звоном упал на пол. Он даже не моргнул.       — Я слушаю, мать.       — Мать? — Беллатриса истерически засмеялась. — Какая же я тебе мать, Марволо? Я — твоя наставница. Твоя первая и последняя учительница. Запомни.       Кадр снова поплыл.       Теперь Марволо был старше. Лет одиннадцати-двенадцати. Он стоял в углу комнаты, и перед ним снова была Беллатриса. Но сейчас она не кричала. Она была тихой, почти нежной, гладила его по щеке длинными пальцами, и от этого прикосновения Маттео передёрнуло, потому что в её глазах не было любви. Только пугающее собственничество.       — Ты так похож на него, — прошептала она. — Та же кровь. Та же сила. Ты мое главное достижение. Ты его продолжение, Марволо.       Марволо не отстранялся, просто стоял и смотрел на неё пустыми глазами.       Кадр сменился. Теперь… Отец.       Мужчина в тёмной мантии прошёл мимо, даже не глядя в сторону сына. Его спина была прямой, а шаги ровными. Он прошёл по коридору, и Марволо стоял у стены, прижавшись к ней, и смотрел вслед.       Волдеморт не обернулся.       Маттео почувствовал, как у него холодеет внутри. Это было не воспоминание, которое Марволо хотел показать. Это случайное, оно мелькнуло и исчезло..       Кадры летели быстрее. Пытки, крики, кровь на каменном полу. Маттео почувствовал, как его собственное дыхание сбилось. Он попытался вынырнуть, но Марволо не отпускал.       — Ещё, — звучал его голос отовсюду. — Ты должен увидеть. Чтобы понять.       И картинки снова потекли, складываясь в калейдоскоп детства, которого не должно было быть ни у кого. Кадры летели быстрее, накладываясь друг на друга, и Маттео уже не мог разобрать, где начиналось одно и заканчивалось другое.       Безумие Беллатрисы становилось всё более явным. Она могла быть ласковой с сыном, а через минуту срываться на крик, швырять в него тяжёлые предметы, обвинять в том, что он недостаточно хорош, недостаточно силён, недостаточно похож на отца.       А потом подвал.       Маттео чувствовал его запах. Сырость, кровь, страх, который пропитал камни насквозь. Крики магглов и грязнокровок. Бесконечные, сменяющие друг друга. Беллатриса хохотала, её голос эхом разносился по каменным стенам, и палочка в её руке поднималачь снова и снова.       Мелькали образы. Сорванные ногти на чьих-то пальцах. Женских, с обломанным маникюром. Детская туфелька, валяющаяся в луже крови. Сухие губы, шевелящиеся без звука, моля то ли о воде, то ли о смерти, о чём угодно, лишь бы это кончилось.       Маттео почувствовал, как его собственная душа сворачивается в комок. Но Марволо не отпускал.       И безумие Волдеморта тоже прогрессировало. Теперь он появлялся чаще. Его голос звучал из темноты, холодный, ровный, и от этого спокойствия становилось страшнее, чем от криков Беллатрисы. Он просто наблюдал, оценивал. И когда он был недоволен, наказание находило всех.       А потом сцена, которая выбила из Маттео последние силы.       Марволо двенадцать. Он стоял в том же подвале, в центре на коленях была Беллатриса. Она не кричала, терпя все прикусив язык. Её лицо бледное, волосы растрёпаны, на губах запёкшаяся кровь.       Волдеморт стоял за её спиной. Его палочка коснулась её затылка, и она вздрогнула.       — Ты должна понять, — Волдеморт говорил Беллатрисе, но смотрел на Марволо. — Преданность не терпит ошибок.       Барти Крауч младший был рядом с Марволо, удерживал его за голову, не давая отвернуться. Марволо и не сопротивлялся, знал, что будет лишь хуже. Его глаза сухие, лицо белое, но он смотрел.       Чарльз Беркшир стоял чуть поодаль, как бледная тень, прижавшаяся к стене. Его лицо искажено отвращением и страхом. Его тоже недавно пытали Круциатусом — он ещё не оправился, его руки мелко дрожали.       Волдеморт опустил палочку, наклонился к Беллатрисе и шептал тихо, почти ласково. Беллатриса подняла голову, её глаза расширились, и одна единственная слеза стекла по щеке.       А потом Волдеморт выпрямился, переводя взгляд на Чарльза. И в этом взгляде приговор.       Маттео понял. Всем своим нутром почувствовал. Это то наказание. И для неё, и для него. Родить ребёнка от того, кого презираешь, кто слаб. За то, что оба они разочаровали.       Самый жестокий способ сказать: «Ты не нужна мне. Ты — инструмент. И я использую тебя так, как захочу».       Маттео решил, что с него достаточно. Он рвался наружу, и Марволо не стал удерживать. Сознание схлопнулось, темнота разорвалась, и Маттео вывалился в реальность с таким чувством, будто его вырвало из самого себя.       Он покачнулся в кресле и рухнул на пол. Колени ударились о паркет, но он не почувствовал. Из горла вырвался хрип, словно он задыхался. Руки беспорядочно потянулись к вороту, оттягивая ткань, пытаясь впустить воздух. Тошнота подкатила к горлу, и он замер, боясь пошевелиться.       Не в силах выносить это, он поднялся на дрожащих ногах. Пара тяжелых шагов и он уже у двери, вырываясь в коридор, подальше от этого места, от того, что видел.       Марволо не пошёл за ним.       Он провёл ладонью по лицу. Потом встал, подошёл к старинному глобусу у стеллажа. Нажал скрытую пружину, полусфера откинулась, открывая бар. Внутри стояли бутылки и бокалы. Он налил себе виски — почти до краёв.       Сел обратно в кресло. Пустой взгляд направился к огню в камине. Появились эльфы. Они суетливо собрали осколки бутылки, что разбил Маттео, почистили ковёр магией. Когда они исчезли, Марволо снова закурил.       Сигарета тлела между пальцев, дым поднимался к потолку, и в библиотеке было тихо. Только часы на каминной полке тикая отсчитывали секунды.       Прим вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату. Воодушевлённая, улыбающаяся, счастливая после чудесного дня с Энзо, который позволил ей забыть обо всех тяготах. В голове ещё звучал его голос, тело помнило теплоту его рук. Она чувствовала себя почти невесомой.       Но буквально стоило зелёной дымке камина рассеяться — она поняла: что-то не так.       Ощущение навалилось сразу, будто дом выдохнул ей в лицо холодом. Прим чувствовала атмосферу кожей, такую знакомую, но сейчас отравленную чем-то тяжёлым. Она расспросила эльфов: Люциус в своём кабинете, Марволо в библиотеке, а Маттео ушёл.       Прим нахмурилась и направилась сначала к отцу.       Дверь в кабинет оказалась закрыта. Прим постучала, потом настойчивее.       — Папа!       Дверь открылась. Люциус стоял на пороге, и его лицо было непроницаемым, но она знала эту маску.       — Прим. Я разбираюсь с документами. Иди пока, поиграй в бильярд с Маттео.       Прим поняла сразу. Он не разбирал документы. И судя по тому, что он не знал, что Маттео нет, — не выходил из своего кабинета целый день.       Она уже хотела шагнуть вперёд, расспросить, обнять, ворваться, если понадобится, но дверь захлопнулась перед её носом.       Внутри Прим что-то ухнуло и упало. Она прижала ладонь к тёплому дереву. Видимо, это был один из тех периодов, когда папа закрывался в себе, и его следовало оставить в покое… даже если больно.       Она приказала Тинки, чтобы через час она подала папе ужин в кабинет и проверила, съел ли он. Если не съел, сообщить ей.       Затем она достала телефон. Нашла контакт «Мэтти», написала: «Ты где?»       Смотрела на экран несколько минут, ожидая, пока появится «прочитано». Ничего.       Тогда она снова открыла чат с Драко. Он тоже так и не прочитал её утреннее сообщение. Тревога, смешанная с раздражением, поднялась в груди.       «Дрей?» — написала она.       Прим расспросила эльфов об обстоятельствах. Узнала, что Маттео ушёл после разговора с Марволо. Снова написала ему с вопросом. Через минуту — с просьбой ответить. Ещё через минуту — отправила кучу вопросительных знаков.       Она нервно расхаживала по гостиной кругами, сжимая телефон. Написала Драко, Тео, Блейзу, Пэнси с вопросом, не у них ли Маттео.       Пока ждала ответов, поднялась в его спальню.       Его комната была чуть меньше, чем её, но учитывая, что её спальня была огромной, Маттео вряд ли чувствовал себя обделённым. На стенах висели плакаты — Arctic Monkeys, Metallica, Chase Atlantic. И даже плакат Тейлор Свифт, который Прим повесила три года назад шутки ради, а Маттео так и не снял.       Она заправила одеяло на его вечно расстеленной кровати. Провела пальцами по комоду. Села за его письменный стол. Открыла ящик и достала альбом с рисунками.       Всё простым карандашом или углём. Она начала листать, видела уже практически всё, Маттео всегда ей показывал. В основном птицы, иногда глаза, реже руки. Цельных портретов никогда не было.       Прим проводила пальцами по надрывным линиям, чувствуя, как внутри копится что-то тяжёлое.       Она снова достала телефон. Друзья ответили — Маттео не у них.       Прим тяжело вздохнула. Написала ему снова. Подождала минуту. А потом отчаянно принялась спамить точками и стикерами, будто могла заставить его ответить силой своего нетерпения.       Остановилась лишь когда приложение потребовало ввод кода из-за слишком частой отправки сообщений.       Она отложила телефон, уронила голову на руки и закрыла глаза. Где он? И что случилось?       Прим поднялась. Спустилась вниз, в библиотеку.       Когда она открыла дверь, её встретил плотный, терпкий запах табака, видимо Марволо курил одна за другой, и дым ещё не успел выветриться. Она ничего не сказала. Просто прошла, села в соседнее кресло, положила руки на подлокотники.       Марволо повернул голову, посмотрел на неё.       — Вы поссорились? — спросила она.       — Нет.       Прим смотрела на него, ожидая объяснения, пояснения, хоть какого-то слова, которое прояснило бы этот тяжёлый, давящий день. Но он молчал. Тогда она спросила сама:       — Тогда что случилось?       Марволо посмотрел на неё. Долго, внимательно, рассматривая её лицо, будто искал что-то в её глазах, в изгибе губ, в том, как она сидит.       — Я объяснил ему, к чему нужно быть готовым, если он хочет поехать в Азкабан, — сказал он наконец.       Прим даже немного опешила. Марволо ответил на её вопрос прямо, без ухода в сторону, без привычной холодной насмешки. Она помедлила, кивнула, обрабатывая информацию.       — Ты знаешь, где он? — спросила она.       Марволо лишь дёрнул щекой.       — Нет. Но ты будешь ему нужна, когда он вернётся.       Прим посмотрела на него. На полную пепельницу на столе, на пустой бокал рядом. Поднялась, подошла к бару, взяла бутылку и ещё один бокал. Налила сначала ему, потом себе. Сделала глоток, виски неприятно обжёг горло, и она поморщилась.       Они сидели в тишине какое-то время. Прим всё ждала, когда появится Скупи с новостью о возвращении Маттео, но эльф не приходил. Даже обычно успокаивающее присутствие Марволо не унимало тревогу — она росла, клубилась в груди.       Марволо смотрел на неё. На то, как свет от огня в камине переливался в её волосах, делая их золотистыми. На то, как тени от ресниц падали на щёки, как её пальцы сжимали бокал, как она кусала губу, думая.       Она была счастливее их всех. Относительно. Он знал это.       Её всегда оберегали и защищали от ужасов мира, он сам в том числе, насколько это вообще было возможно в их семье. Люциус ставил её в центр своего маленького мира, мальчишки носили на руках, даже Друэлла, при всей своей холодности, не желала ей зла. Но Марволо, как никто другой, понимал, через что она прошла. Какой груз взяла на свои плечи в раннем возрасте. Как держала на себе отца, брата, кузенов, не позволяя им развалиться.       И это в ней восхищало.       То, как она способна принимать не только свои эмоции, но и груз чужих — и немалый. Марволо неоднократно бывал в их головах, видел, какой объём своих юношеских переживаний мальчишки сливают в Прим. Но её это словно не ломало. Она продолжала видеть в них только хорошее, при этом не игнорируя плохое. Принимала их такими, какие они есть. И даже её собственные воспоминания, те, что он перебирал в её сознании, всегда были тёплыми. Не идеальными, но тёплыми.              Марволо захотелось коснуться этого тепла.       Так сильно, что, не спрашивая, не предупреждая, не готовя её, он вошёл в её сознание.       Быть в её голове для него было привычным. Он делал это много раз, Прим почувствовала его сразу. Лёгкое, ненавязчивое, но ощутимое присутствие, которое не спутаешь ни с чем. Она не испугалась — только напряглась, готовясь защищаться.       Образы закружились перед её глазами, Марволо знал, что искал. Пространство сменилось светлым блестящим залом Малфой-Мэнора.       Прим пять. Их с Драко день рождения.       Она узнала этот день сразу по общей помпезности и по платью, которое тогда казалось самым красивым на свете. Куча нарядно одетых взрослых, смех, звон бокалов. Они с Драко в центре комнаты, все внимание на них, и они играют на фортепиано в четыре руки, маленькие, смешные, старательные.       Прим не ожидала этого воспоминания. Первой эмоцией был гнев смешанный с непониманием. Она постаралась сосредоточиться, размыть почву под ним, превращая сознание в болото, а потом, когда он покинет ее голову, как следует отлупить его диванной подушкой. Но потом она увидела лицо матери.       Нарцисса стояла в стороне, сложив руки на груди, и улыбалась. Улыбкой, которую Прим не видела уже столько лет. Глаза блестели, на щеках играл румянец, и она смотрела на своих близнецов так, будто они были единственным, что было важно в её жизни.       Прим почувствовала, что в этот момент тревоги… ей это тоже было нужно. Ей нужно было увидеть маму. Услышать её смех. Почувствовать, что когда-то всё было иначе.       Она перестала сопротивляться. Отпустила защиту, отдаваясь этим воспоминаниям, позволяя им течь сквозь неё.       Вручение подарков, взрослые торжественно их преподносили. Мужчины в строгих костюмах, женщины в дорогих платьях, пахнущие духами. Драко дарили что-то практичное — книги по бизнесу, шахматы, наборы для опытов, но абсолютно непривлекательное для пятилетнего ребёнка. Он вежливо улыбался, но Прим видела, как он скучал.       Ей дарили кукол, платья, украшения. Прим закатывала глаза, и мама незаметно грозила ей пальцем из-за спин гостей, отчего Прим только смеялась и не становилась послушнее.       Потом подошёл Маттео. Маленький с горящими глазами. Он протянул им сложенный пополам рисунок, чуть помятый по краям. Изображение того, как они с Драко играют в саду: смешные палочкорукие фигурки, Прим от Драко отличал лишь бантик на голове.       Прим смотрела на рисунок сейчас — такой детский, неумелый. Но тогда он казался ей величайшим произведением искусства. Маленькая Прим, не помня себя от восторга, крепко обняла Маттео и расцеловала его щёки с той детской непосредственностью, которая не знает смущения.       Потом подошёл Марволо.       Прим и Драко замерли перед своим старшим, нелюдимым кузеном, который жил у них на летних каникулах, когда был не в школе. Марволо было семнадцать, рядом с ним крутилась дочь мистера Роули — его одноклассница. Она что-то щебетала, поправляла волосы, и Марволо, кажется, особо не возражал, но и заинтересованности не проявлял. Он смотрел на близнецов.       Он протянул им подарок, небольшую шкатулку из тёмного дерева, с серебряным теснением. Прим открыла её, и оттуда полилась музыка. Негромкая, тягучая мелодия не похожая на те, что играли на балах. Драко нахмурился, не понимая. А Прим замерла, прислушиваясь. Ей показалось, что внутри шкатулки спрятано что-то очень важное, что-то, что она не могла объяснить словами.       — Это старинная вещь, — сказал Марволо. — Из одного поместья. Я подумал… тебе может понравиться.       Прим смотрела на себя маленькую, с горящими глазами, которая бережно держала шкатулку и улыбалась так, будто ей подарили весь мир.       Воспоминания закружились быстрее, Марволо листал их. Картинка начала меняться.       Прим семь. Середина лета, солнце заливало зал, папа учил её, Драко и Маттео каким-то базовым заклинаниям. Люциус был терпелив, но строг, и Прим быстро наскучило повторять одно и то же. Стоило ему отвлечься на Маттео, который что-то учудил, как она улизнула.       Под предостерегающий шёпот портретов, которые шелестели: «Куда же ты, юная леди?», «Непослушная девочка», она шла по коридору, пока не заметила приоткрытую дверь библиотеки. Протиснула сначала голову, заглядывая внутрь.       Марволо сидел в кресле, склонившись над какими-то бумагами и картами на столе. Ему было уже девятнадцать, сейчас Прим поняла, что он активно готовился к СОВ, но тогда она лишь подумала, какой же он странный, раз тратит время на какие-то скучные листочки, а не на игры.       Он заметил её краем глаза, но никак это не показал. Не поздоровался, но и не выгнал.       Прим бесцеремонно зашла, забираясь в соседнее кресло. Оно было слишком большим для неё, ноги не доставали до пола, и она болтала ими, иногда вздыхала, ёрзала, ожидая, что он обратит на неё внимание. Этого не происходило.       Тогда она решила действовать.       Она облокотилась на подлокотник его кресла, разглядывая его профиль.       — У тебя странное имя, — с детской непосредственностью заявила она.       Марволо посмотрел на неё, ровно, без улыбки, и вернулся к своей работе. Прим нахмурилась, не получив ожидаемого внимания.       — Что оно значит?       — Это имя моего деда, — Марволо сделал какую-то пометку в своём пергаменте, не поднимая головы.       Прим понимающе закачала головой, серьёзная, как маленькая взрослая.              — Ты его знал? Он хорошо к тебе относился?       Марволо наконец поднял взгляд. Смерил её долгим, изучающим взглядом, таким, от которого другие дети, наверное, плакали. Но Прим только смотрела в ответ, ожидая ответа.       — Не знал, — сказал он.       И снова вернулся к бумагам.       Прим подождала, надеясь, что он скажет что-то ещё, объяснит, расскажет, но он молчал. Тогда она сменила тактику.       — А ты знаешь, что значит моё имя?       — Примула, — сказал он, даже не отрываясь от записей. — Цветок.       — Да! — радостно закивала она, думая, что наконец смогла увлечь его беседой. — А ещё есть такое слово… на латинице…       — На латыни, — поправил он.       — Точно! — Прим наморщила лоб, вспоминая. — Какое же это было слово?..       Марволо положил перо. Откинулся на спинку кресла и наконец посмотрел на неё уже не мельком, а по-настоящему.       — Primus, — сказал он.       — Точно! — Прим просияла. — Ты знаешь, это значит «первый»?       Он кивнул.       — Вот и я первая! Я даже старше Драко — на целых пятнадцать минут! — гордо заявила она, выпрямившись в кресле. — А значит, я первая во всём! Так даже мама говорит!       Уголок его губ насмешливо дёрнулся.       В этот момент в дверях библиотеки появилась Нарцисса. Красивая, в белом домашнем платье, с волосами, уложенными в пучок.       — Солнышко! Вот ты где, — сказала она, и в её голосе звучала мягкая усталость. — Идём, хватит докучать Марволо.       Она протянула руку, чтобы Прим за неё взялась.       — Но мама! Кузен вовсе не против! — Прим с надеждой посмотрела на Марволо, ища поддержки.       Но Нарцисса уже мягко, но настойчиво взяла дочь за руку и повела к выходу. Прим обернулась в последний раз, но Марволо уже не смотрел в её сторону.       Следующие события Марволо перелистывал быстро, будто искал что-то конкретное, пролистывая страницы её памяти. Пару лет мелькнули калейдоскопом.       Стоило Марволо приехать на каникулы, Прим ходила за ним хвостиком. Сидела рядом в библиотеке, положив подбородок на сложенные руки, и смотрела, как он читает. Иногда он давал ей книги о магии, им с Маттео, точнее. Те, что были доступны для её понимания, но о которых папа ей не рассказывал. Она впитывала каждое слово, а потом задавала бесконечные вопросы.       Как она пыталась увлечь его в детские игры с Драко и Маттео. Бежала за ним по коридорам, едва не наступая на пятки, звала, дёргала за рукав мантии. Не обижалась, когда он закрывал дверь перед её носом, только вздыхала и возвращалась на следующий день, с новыми идеями, новыми уговорами.       Как Нарцисса, наблюдая за этим, смеялась, прикрывая рот ладонью: «Прим — маленький утёнок Марволо».       На одном воспоминании он наконец остановился.       Конец июня. Прим девять. Марволо двадцать один. Он закончил школу и собирался в своё путешествие по Европе непонятно насколько, может на год, может на два. Все собрались в холле его проводить. Чемодан уже стоял у дверей, рядом суетились эльфы, Люциус говорил какие-то напутственные слова, Нарцисса поправляла ему воротник.       Прим пропустила все речи и прощания. Она прибежала самой последней, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с растрёпанными косичками — заканчивала рисунок. Она споткнулась на лестнице, запутавшись в юбках своего платья, едва не полетев кубарем, но удержалась, схватившись за перила.       Остановилась прямо перед ним, тяжело дыша. Марволо наклонил голову, смотря на неё сверху вниз.       — Это… тебе… — она протянула ему сложённый листок обеими руками— Подарок.       Марволо взял. Развернул.       Рисунок был нарисован восковыми цветными мелками, которые она без разрешения взяла у Маттео. В детских каракулях угадывался Малфой-Мэнор, высокие окна, башни. И несколько фигур перед ним, нарисованные с той трогательной старательностью, на которую способны только дети.       Все были подписаны: «папа», «мама», «Прим», «Дрей», «Мэтти», «Энзо»… и «Марволо». А в небе куча розовых сердечек, разлетевшихся по всему листу, будто салют.       Марволо поднял бровь.       — Чтобы ты… — всё ещё с одышкой говорила она, сжимая подол платья. — Помнил, что у тебя есть место, куда можно всегда вернуться.       Неожиданно он снова замотал воспоминания, не дав ей разглядеть выражение его лица. Прим попыталась вспомнить сама, но всё расплывалось, картинка таяла, как утренний туман. Это было так давно.       Пространство Малфой-Мэнора растаяло, сменившись тишиной его кабинета в Хогвартсе. Прим узнала этот день два года назад. После сеанса окклюменции. Марволо, как всегда, сказал, что она может быть свободна, но Прим не ушла.       Она бродила вдоль его стеллажей, разглядывая фолианты и книги, проводила пальцами по корешкам, читала названия, иногда выдёргивала одну, чтобы заглянуть внутрь, и ставила обратно.       — Только научные труды… — протянула она, остановившись у одной из полок. — Скукотища.       Марволо хмыкнул, закуривая в кресле. Дым тянулся вверх.       — И что же мне читать по твоему мнению, кузина?       Прим обернулась, пожала плечами, подошла к соседнему креслу, остановилась за ним и опёрлась руками о спинку.       — Хоть что-то интересное.       — То есть эту книгу о… — он сделал паузу, припоминая, — Хитклиффе и Мэри ты находишь интересной?       — Кэти, — Прим отреагировала чуть резче, чем следовало, будто он лично её оскорбил. И тут же стушевалась, смутившись своей реакции. — Её зовут Кэти. И вообще-то… это очень романтично. Он выкопал могилу, чтобы лечь с ней рядом. Это моя любимая книга.       Марволо поднял бровь, явно не разделяя её воодушевления. Он не сказал ни слова, и Прим решила продолжить сама.       — Но вообще-то сейчас я читаю другое, — начала она, чувствуя, как щёки всё ещё горят. — Испанский роман. «Розаура Салседо».       Она оживилась, жестикулируя, пересказывая сюжет:       — Там всё пропитано такой… романтикой, — сказала Прим, мечтательно закатывая глаза. — Знаешь, эти старые отели, прогулки по замкам, намёки, невысказанные слова… И Розаура называет Клаудио «кабальеро Тангейзер». Ты знаешь, почему? — спросила она, надеясь на ответ «нет», чтобы она смогла рассказать.       — Миф о поэте, — произнёс он с явным пренебрежением. —променявшем душу на семь лет гедонистических удовольствий в постели языческой богини. И, присытившись, стал молить о прощении у Папы Римского. На что тот сказал, что его сухой посох скорее зацветёт, чем такой грешник получит прощение. Сомнительный образ для подражания.       — Но ты не видишь сути! — возразила Прим. — На третий день после того, как Тангейзер вернулся в Венусберг, посох Папы все же расцвёл, — сказала она тихо, но твёрдо. — Он уже никогда не узнал, что его простили. Но прощение было. А значит, любая душа, покаявшись, достойна искупления грехов.       Марволо затушил сигарету в пепельнице, выдохнул последний клуб дыма.       — Уже поздно, Примроуз, — сказал он ровно. — Иди к себе. И не читай допоздна.       Прим обиженно поджала губы. Ни слова об её рассказе, ни капли интереса к её восторгам. Она забрала сумку, перекинула её через плечо и направилась к выходу. Но замерла в дверях, обернувшись.       — Доброй ночи, кабальеро, — сказала она, медленно тяня это слово.       Он не ответил. Но она и не ждала.       Марволо вышел из её сознания так же тихо, как и вошёл. Прим моргнула, возвращаясь в реальность. В библиотеке всё ещё горел камин, на столе стоял её недопитый бокал, а напротив сидел он.       Она не знала, сколько времени прошло. Минута? Час? Ей казалось, что она только что прожила заново целую жизнь.       — Госпожа Примроуз, — нарушил тишину голос неожиданно появившегося Спуки. — господин Маттео вернулся.