Часть 13. Зеркало Бездны

В кабинете Итачи повисла звенящая, холодная тишина. Сакура подошла к окну, за которым расстилалась ночная тьма поместья Учих. Отражение в стекле казалось ей чужим: изможденное лицо, розовые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и глаза, в которых застыл не просто страх, а аналитический холод агента, вскрывающего собственное дело. — Почему именно вода, Итачи? — она обернулась, и её голос прозвучал почти отстраненно. — Это не голос, не внушение... Но когда это случилось в первый раз, в штабе ФБР, я справилась без воды. Хотя... я просто отключилась. Она прижала пальцы к вискам, пытаясь восстановить хронологию той ночи, которая стерлась из её памяти под весом последующих событий. — Это было около двух часов ночи, — начала она, глядя в пустоту. — В штабе не было ни души. У меня тогда страшно болела нога — старая травма ныла так, что я решила не ехать домой, а просто переждать пик боли и поспать прямо в кабинете. Я почти провалилась в сон, когда услышала в коридоре этот свистящий, воющий сквозняк. Казалось, кто-то оставил окно открытым. Итачи внимательно слушал, его пальцы мерно постукивали по столешнице из черного дерева. — Я пошла на звук. Оказалось, открыто окно в кабинете Хидана. Я закрыла раму, заперла замок и уже почти вышла в коридор, как вдруг... — Сакура судорожно вздохнула. — Я увидела их. Прямо в темноте офиса. Эти твари... их глаза светились мертвенным светом, они обступали меня. Я закричала так, что, казалось, легкие разорвутся, и реальность просто лопнула. Тьма. Итачи прищурился, анализируя каждое слово. — Ты проснулась на полу в шесть утра, — констатировал он. — Четыре часа выпали из твоей жизни. Сакура, ты понимаешь, что за четыре часа «отключки» в пустом штабе с твоим разумом могли сделать что угодно? — Я проснулась на том же месте, у двери кабинета Хидана, — Сакура горько усмехнулась, кутаясь в халат Саске. — Всё было тихо. Обычное утро, первые сотрудники только начали приходить. Я списала это на галлюцинации от боли и недосыпа. Решила, что мозг просто выключился, чтобы спастись от перегрузки. Я верила, что это просто мой личный ад, вызванный стрессом после смерти Мии. Итачи медленно покачал головой, его фигура в полумраке казалась монолитной. — Вода в душе Саске прервала резонанс, потому что плотность среды изменилась мгновенно. Но тогда, в штабе... Твой мозг не выдержал и ушел в глубокую блокировку. Тот факт, что это случилось именно в два часа ночи, когда системы безопасности работают в режиме пониженного контроля — не случайность. Тебя не «лечили» от стресса, Сакура. Тебя дрессировали. Он подошел ближе, его взгляд стал пугающе проницательным. — Если никто не видел твоего припадка в ту ночь, значит, тот, кто активировал «вытье», наблюдал за тобой через камеры или скрытые датчики. И если Хидана там не было, это значит, что враг сидит гораздо глубже, чем мы думали. Кто-то, кто имеет доступ к протоколам ночного дежурства и точно знает, когда ты остаешься в штабе одна. Сакура почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Четыре часа пустоты в самом охраняемом здании города теперь казались ей братской могилой её рассудка. В библиотеке повисла звенящая, холодная тишина. Сакура отошла от окна и тяжело опустилась в кресло напротив Итачи. Она смотрела на свои руки, которые всё еще мелко дрожали под широкими рукавами черного халата. — Я думала... я была уверена, что это побочка, — тихо произнесла она, глядя в пустоту. — Мы тогда только начали расследование по делу Мии. Ловушка с леской. Она полоснула меня по ноге так глубоко, что я выла волком от боли. Я не могла соображать, не могла стоять на ногах. Она подняла взгляд на Итачи, и в её глазах промелькнула тень той невыносимой агонии. — Я попросила Карин вколоть мне тот военный анестетик. Экспериментальный состав, который дают только полевым агентам в критических ситуациях. Боль ушла мгновенно, превратилась в вату. Но ночью, когда действие препарата начало отпускать... случился этот припадок в штабе. Я списала это на химический психоз. Мозг просто не выдержал коктейля из адреналина и этой дряни. Итачи внимательно слушал, его пальцы мерно постукивали по подлокотнику. — А Хидан? — коротко спросил он. — Какова была его реакция? — Хидан... он был в бешенстве, — Сакура горько усмехнулась. — Когда он узнал, что я использовала этот анестетик без его санкции, он орал так, что стены дрожали. Он буквально запретил мне к нему прикасаться. Сказал, что я гроблю свое здоровье и что у препарата слишком много непредсказуемых последствий для психики. Он заставил Карин сдать все ампулы под отчет. Итачи прищурился, его аналитический ум уже складывал пазл, который Сакуре казался хаосом. — Значит, Хидан запретил тебе препарат сразу после того, как ты провела четыре часа в отключке в его кабинете, — Итачи медленно поднялся, подходя к столу с тем самым пультом-ретранслятором. — Сакура, ты видишь связь? — Ты думаешь, анестетик был... ключом? — прошептала она, и холодок пробежал по её коже. — Военные анестетики такого типа часто содержат наночастицы для лучшего проникновения в нервную ткань, — Итачи взял пульт в руки, рассматривая его при свете лампы. — Если в тот состав добавили что-то еще... что-то, что резонирует на определенных частотах, то препарат не просто снимал боль. Он делал твою нервную систему восприимчивой к внешнему сигналу. Хидан запретил его тебе не потому, что заботился о твоем здоровье. Он испугался, что ты слишком быстро «сломаешься» или поймешь, что твои видения вызваны внешним триггером, а не стрессом. Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь её мир в ФБР, всё доверие к наставнику превращалось в прах. — Он хотел контролировать дозировку твоего безумия, — продолжал Итачи. — Первый раз в штабе был «тестовым запуском». Они посмотрели, как долго ты продержишься и как глубоко уйдешь в транс. Четыре часа — это идеальное время для закрепления рефлекса. Тот, кто нажимает на кнопку, знает: под действием анестетика ты становишься идеальным приемником. В дверях библиотеки показался Саске. Он переоделся в чистое, но его взгляд был черным, как грозовое небо. Он услышал последние слова брата. — Четыре часа? — его голос прозвучал низко, с угрожающей хрипотцой. — Итачи, о чем ты говоришь? Какого анестетика? Сакура вздрогнула. Она обещала Итачи не говорить Саске, но теперь правда вырывалась наружу, и скрывать её дальше было невозможно. Сакура застыла, чувствуя, как по спине пробегает ледяной ток. Она физически ощущала тяжесть взгляда Саске, замершего в дверях библиотеки. В этот момент она поняла: она вляпалась. Скрывать правду дальше было равносильно предательству, а цена этого молчания росла с каждой секундой. Саске медленно прошел в центр комнаты. Его шаги были тяжелыми, почти зловещими. Он перевел взгляд с побледневшей жены на брата, чей вид не выражал ничего, кроме ледяного спокойствия. — Четыре часа? — повторил Саске, и в его голосе прозвучала опасная хрипотца. — Итачи, я жду объяснений. О каком анестетике речь, и почему моя жена лежала на полу в штабе, пока я об этом даже не догадывался? Итачи медленно отложил пульт-ретранслятор на стол. Он понимал, что сейчас между братьями может вспыхнуть пожар, но правда была необходима. — Саске, — Итачи выпрямился, его голос был ровным, как стальная нить. — То, что произошло сегодня в коридоре — не случайный приступ. Это был третий припадок Сакуры. Саске вздрогнул, словно от физического удара. Он резко повернулся к Сакуре, и в его глазах вспыхнула такая смесь боли и ярости, что она невольно отступила на полшага. — Третий? — прошептал он. — Сакура, ты сказала мне в больнице про лифт... ты сказала про Осаку... Но ты умолчала о том, что тебя ломали изнутри месяцами? — Саске, тогда... в первый раз... мы еще не были парой, — Сакура попыталась защититься, её голос дрожал. — Это случилось сразу после убийства Мии. Я была на грани, нога разрывалась от боли. Я попросила Карин вколоть военный анестетик. Хидан тогда едва не прибил её за это! Он орал, что это опасно, что побочки не изучены. Она сглотнула, вспоминая ярость Хидана. За те два года, что они были вместе, она редко видела его таким напуганным. Он любил её, заботился о ней, и его гнев тогда был продиктован лишь страхом потерять её или увидеть, как она ломается под весом препаратов. — Саске, я никому об этом не говорила. Вообще никому! — её голос сорвался. — Я проснулась на полу в шесть утра, привела себя в порядок и сделала вид, что ничего не было. Даже Хидан не знает, что я тогда «отключилась» на четыре часа. Вы с Итачи — первые, кто об этом узнал. Только что. Саске ударил кулаком по дубовому стеллажу так, что книги посыпались на пол. — Четыре часа ты лежала на холодном полу, беззащитная, в пустом штабе?! — Саске буквально зарычал, подходя к Сакуре вплотную и обхватывая её лицо ладонями. — Ты понимаешь, что тебя использовали? Что кто-то зашел в этот кабинет, пока ты была в ауте, и сделал это с тобой? — Хидан не виноват, он запретил мне этот препарат сразу же! — крикнула она, пытаясь защитить человека, который был ей дорог долгое время. — Он просто хотел, чтобы я осталась в строю! Итачи сделал шаг вперед, перехватывая внимание брата. — Саске, если Сакура молчала, значит, враг действовал идеально. Хидан мог искренне верить, что спасает её от зависимости, не подозревая, что «прошивка» уже завершена. Но факт остается фактом: в ту ночь в штабе кто-то активировал триггер. Саске прижал Сакуру к своей груди, зарываясь лицом в её волосы. Его сердце бешено колотилось. Ярость на Хидана из-за их прошлого смешивалась с безумным страхом за её настоящее. — Больше никаких тайн, Сакура, — прошептал он. — Иначе этот «призрак» добьет то, что не успели наемники. Утро в штабе Бюро выдалось свинцовым. Сакура сидела за своим столом, облаченная в свою привычную «броню»: широкие тактические брюки, строгая черная жилетка поверх белоснежной рубашки и идеально затянутый черный галстук. Розовые волосы тяжелым каскадом рассыпались по плечам — она сознательно отказалась от заколок, словно любая лишняя деталь могла нарушить её хрупкое равновесие. Тишину оупен-спейса разорвал грохот входных дверей. Саске влетел в штаб подобно шторму, не глядя по сторонам. Его челюсти были сжаты так, что на скулах гуляли желваки. Он направился прямиком к кабинету Хидана, и Сакура, мгновенно вскочив, бросилась следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Саске ворвался в кабинет без стука. — Ты знал, что твоя подопечная четыре часа провалялась в этом самом кабинете в начале расследования?! — голос Учихи вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Сакура вошла следом и плотно закрыла за собой дверь, отсекая любопытные взгляды сотрудников. — Что? — Хидан нахмурился, его взгляд метнулся от разъяренного Саске к бледной Сакуре. Он медленно откинулся на спинку кресла, но в его глазах зажегся опасный огонек. — О чем он, Харуно? Сакура сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помнишь, когда у меня сильно болела нога? Карин тогда вколола мне армейский анестетик. Ночью, после того как действие препарата начало отпускать, я пришла сюда закрыть окно... и вырубилась прямо здесь, на полу. На четыре часа. Из-за морока, Хидан. — И ты мне не сказала?! — прорычал Хидан. Он медленно поднялся с кресла, упираясь массивными ладонями в стол, словно собираясь его перевернуть. — Харуно?! — рявкнул он так, что стекла в шкафах жалобно звякнули. Сакура невольно сжалась под этим окриком. За два года их близости она знала, что за этим рыком скрывается не желание причинить боль, а первобытный страх за неё, который он всегда маскировал агрессией. — Это когда на следующий день мы с Учихой тебя на парковке откачивали? — Хидан подался вперед, его голос стал низким и угрожающим, вибрирующим от осознания того, какую картину он упустил. — Потому что вторая доза укола была «они-би»? Это было прямо перед этим? Он перевел тяжелый взгляд на Саске, и на мгновение в кабинете стало тесно от мужской ярости. Два человека, которые любили эту женщину по-своему, теперь осознавали, что их обоих обвели вокруг пальца, пока она медленно умирала у них на глазах. — Если бы я знал, что ты была в отключке четыре часа в моем кабинете, Харуно, я бы разнес этот чертов штаб до основания еще тогда! — Хидан ударил кулаком по столу. — Ты понимаешь, что тебя могли стереть? Переписать на корню?! Саске сделал шаг вперед, становясь между Хиданом и Сакурой, его плечо коснулось её груди, обозначая территорию. — Хватит орать на неё. Где были твои хваленые протоколы безопасности Лэнгли, когда она лежала здесь на полу? Пока ты спал, кто-то использовал твой кабинет как операционную для её разума. Сакура смотрела на них двоих и понимала: старые чувства Хидана и нынешняя одержимость Саске сплетались в один тугой узел. И этот узел затягивался на её шее. — Всё, хватит! — голос Сакуры, резкий и звонкий, как удар хлыста, разрезал наэлектризованный воздух кабинета. Она сделала шаг вперед, становясь точно между двумя мужчинами, чья взаимная ненависть и общая боль за неё едва не превратили комнату в поле боя. Сакура выпрямилась, её «броню» из черной жилетки и галстука теперь дополнял ледяной взгляд начальника ФБР. — Я взрослая женщина, и тогда я приняла решение молчать. На то были свои причины, и ворошить их сейчас — пустая трата времени, — она обвела их суровым взглядом. — Сейчас важно другое: кто-то играет с моими мозгами, и делает это максимально жестоко. То, что я вижу в этих припадках... я не пожелаю такого даже злейшему врагу. Это ад наяву, и нам нужно найти того, кто держит ключ от этой клетки. Саске шумно выдохнул, чувствуя, как ярость медленно отступает, сменяясь глухой, давящей тревогой. Он молча шагнул к жене и властно притянул её к себе, обнимая за плечи, словно пытаясь закрыть её собой от всего мира. — Дура, — гаркнул Хидан, с грохотом опускаясь в свое кресло. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к пачке сигарет, но, вспомнив, где находится, просто сжал кулак. — Какая же ты дура, Харуно. Четыре часа... в моем кабинете... — И она Учиха, — холодно перебил его Саске, глядя Хидану прямо в глаза. В этом взгляде читалось предупреждение: грань пройдена, и возврата к прошлому нет. — Сакура Учиха. Харуно больше не существует, забудь это имя. Хидан замер с зажигалкой в руке. На языке вертелась ядовитая, грязная колкость. Ему хотелось выплюнуть в лицо этому высокомерному аристократу, что он два года делил постель с этой женщиной, что он знает каждый её шрам и каждый вздох, когда они занимались сексом без обязательств в этом самом здании. Слова уже были на кончике языка, готовые сорваться и разрушить всё. Но Хидан промолчал. Он посмотрел на бледное, решительное лицо Сакуры, на её распущенные розовые волосы и на то, как она, несмотря на свою силу, едва заметно прислонилась к плечу Саске. Из чистого, болезненного уважения к ней он проглотил свою гордость. Сейчас было не время мериться прошлым. — Ладно, — буркнул Хидан, отворачиваясь к окну. — Учиха так Учиха. Но если этот «морок» добьет её раньше, чем мы найдем заказчика, мне будет плевать на твою фамилию. Сасори! — рявкнул он в селектор. — Тащи сюда логи доступа к камерам за ту ночь. И найди мне записи всех частотных колебаний в моем секторе за последние полгода. Мы вскроем эту консервную банку. Сакура закрыла глаза, чувствуя, как рука Саске на её плече дает ей ту самую необходимую опору. Война внутри штаба на время затихла, но война за её разум только начиналась. В кабинете воцарилась тяжелая, рабочая тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока. Сасори, чьи пальцы летали по клавиатуре со скоростью механизма, вывел на главный экран сетку логов доступа. Саске не отпускал плечо Сакуры, его присутствие ощущалось как броня, но сама она не сводила глаз с монитора. Внезапно экран моргнул. Системные таблицы доступа подернулись цифровой рябью, и вместо графиков частот по центру поползла черная полоса загрузки. — Что за чертовщина? — Сасори нахмурился, пытаясь перехватить управление. — У нас обход протокола. Внешний сигнал... он идет через защищенный шлюз Лэнгли. Хидан резко выпрямился, его рука потянулась к кобуре — инстинкт сработал быстрее мысли. — Сасори, руби связь! — Не могу, — выдохнул техник, его глаза расширились. — Он зациклен. Это видеопоток. Монитор вспыхнул зернистым, сероватым изображением. Качество записи было низким, типичным для камер скрытого наблюдения начала десятилетия. На экране показался подвал — холодный, бетонный, освещенный одной мигающей лампой. В центре кадра, привязанная к металлическому стулу, сидела тонкая девчонка. Розовые волосы были грязными, спутанными, лицо скрыто тенью, но татуировка Таю на предплечье горела в полумраке, как клеймо. Это была Сакура. Десять лет назад. Осака. Сакура почувствовала, как воздух застрял в горле. Её пальцы впились в край стола Хидана так сильно, что дерево затрещало. Саске почувствовал, как она похолодела под его рукой. На видео к юной Сакуре подошел мужчина. Его лица не было видно — только спина в дорогом костюме и руки в безупречных белых перчатках. Он наклонился к ней, и в тишине кабинета, усиленный динамиками, раздался искаженный, механический голос: — Помнишь первый урок, Сакура? Девчонка на экране вскинула голову, и её глаза — полные дикой, необузданной ярости и боли — впились в камеру. В ту же секунду из динамиков вырвался тот самый звук. Высокочастотный, рвущий барабанные перепонки свист, переходящий в знакомое вытье Кама-итачи. Сакура на экране забилась в путах, её крик слился со звуком, а камера начала вибрировать, создавая эффект плывущего пространства. — Урок первый, — продолжал голос. — Боль — это всего лишь частота. Если ты сможешь её настроить, ты станешь богом. Если нет — ты станешь пылью. Экран внезапно погас, оставив после себя лишь белое пятно в центре. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как падает пепел с сигареты, которую Хидан так и не зажег. Сакура стояла, не в силах пошевелиться. Её прошлое, которое она считала похороненным под слоями официальных отчетов ФБР и новой фамилией Учиха, только что дало о себе знать самым жестоким образом. — Это... это было в тренировочном лагере Старейшин, — прошептала она, её голос был едва слышен. — Но этих записей не существовало. Я сама сожгла архив в ту ночь. Саске медленно повернул её к себе. Его лицо было бледным, а глаза светились опасным, холодным пламенем. — Значит, тот, кто тебя «прошивает» сейчас, Сакура... он был там. Он твой учитель из Осаки. Хидан медленно встал, его лицо превратилось в маску ярости. — Харуно, ты говорила, что все твои наставники сдохли в ту ночь. Кто выжил? Кого ты оставила за спиной?! Экран штабного монитора, только что погасший, внезапно ожил с новой силой. Рябь сменилась четким, пугающе детальным изображением. Продолжение записи. Юная Сакура на экране — изломанная, в пропитанной потом и пылью одежде — больше не была просто жертвой. Когда из динамиков ударил тот самый ультразвуковой вой, она начала метаться на стуле с животной силой. Путы впивались в её кожу, раздирая запястья в кровавое месиво, но она не чувствовала боли. Гул в её голове был страшнее. С диким хрипом она рванула руки, кожа лопнула, окрашивая металл красным, и Сакура рухнула на колени, закрывая уши ладонями. Она застыла в той же позе, в которой Саске нашел её сегодня в коридоре. Её взгляд на экране стал пустым, лишенным искры сознания. Стеклянные глаза смотрели в никуда. И тут механический голос из динамиков, ставший тише и ласковее, произнес: — Таю. Теперь устрани того, кто зайде первым сюда. Освободись от своей слабости. Тяжелая железная дверь в подвале со скрипом отворилась. В кадр вошла женщина. Она была избита, её одежда была в беспорядке, но лицо... Сакура в кабинете Хидана издала задушенный звук, который застрял у неё в горле. Это была её мать. На видео юная Сакура медленно поднялась с колен. Движения были отрывистыми, механическими, как у заведенной куклы. Она подошла к связанной матери, чьи глаза были полны не ужаса, а бесконечной жалости к дочери. Сакура замахнулась. Один удар. Второй. Методичные, профессиональные удары в жизненно важные точки — те самые, которым её учили Старейшины. Удары, несовместимые с жизнью. В кабинете Хидана повисла мертвая, склепная тишина. Сакура пошатнулась. Её рука скользнула по краю стола, пальцы бессильно царапнули полированную поверхность. Она попыталась вдохнуть, но легкие словно превратились в свинец. Немой крик, зародившийся где-то в самой глубине её истерзанной души, застыл ледяной коркой на губах. — Нет... нет... — прошептала она, и её голос надломился. — Я думала... я всю жизнь думала, что это сделали Старейшины... Господи... Её ноги подкосились. Сакура рухнула на колени прямо посреди кабинета, утыкаясь лбом в жесткий ворс ковра. Весь её мир, выстроенный на фундаменте мести за мать, рухнул, похоронив её под обломками. Женщина, которая считала себя защитницей закона, только что увидела, как её собственные руки, еще детские, оборвали жизнь самого дорогого человека. — Я убила её... — всхлипнула она, и этот звук перерос в надрывный, захлебывающийся плач. — Это была я... Я и есть тот Кама-итачи... Саске застыл, не в силах пошевелиться от увиденного ужаса. Его руки, всё еще протянутые к ней, задрожали. Хидан, видевший в этой жизни всё, отвернулся к окну, и его плечи судорожно дернулись. Он знал Сакуру, он спал с ней, он защищал её, но он никогда не подозревал, какая бездна скрывается за её розовыми волосами. Этот плач Сакуры — на полу в кабинете, где она когда-то чувствовала себя в безопасности — был страшнее любого ультразвука. Это был звук окончательно сломленного человека. В кабинете Хидана время словно остановилось, превратившись в густую, удушливую смолу. Сакура больше не была начальником ФБР, не была гордой Учихой и даже не была той опасной Таю, которой её боялись в Осаке. Она превратилась в изломанную, кричащую от невыносимой душевной боли девочку, запертую в том самом подвале десять лет назад. Её плач перешел в настоящую, неконтролируемую истерику. Она не просто рыдала — она задыхалась, её тело выгибалось в судорогах на ковре, а руки впивались в собственные плечи, словно она пыталась содрать с себя кожу, прикасавшуюся к матери. Сакура ничего не видела и не слышала. Перед её глазами стоял не Хидан и не Саске, а затуманенный взгляд женщины, которую она убила собственными руками. — Сакура! Сакура, посмотри на меня! — голос Саске сорвался. Он рухнул на колени рядом с ней, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Саске обхватил её, буквально накрывая своим телом, пытаясь прижать её к полу, чтобы она не нанесла себе вред. Он чувствовал, как её сердце колотится о его грудь, как раненый зверь. — Уйди! Я чудовище! Я убила её! — её крик был животным, полным такого отчаяния, что Хидан, стоявший у окна, с силой зажмурился, впиваясь ногтями в подоконник. — Нет, Сакура, слушай меня! — Саске схватил её за запястья, силой удерживая их, чтобы она перестала терзать себя. — Это был не твой выбор. Это был механизм. Тебя сломали, тебя использовали как инструмент! Ты была ребенком, Сакура! Но она не реагировала. Её зрачки были расширены, она смотрела сквозь него, продолжая захлебываться криком, который переходил в ультразвуковой хрип. Морок и реальность слились для неё в одну кровавую воронку. Саске прижал её голову к своему плечу, закрывая её лицо от мерцающего экрана, который всё еще светился холодным серым светом. Его собственное лицо было белым, как мел, а в глазах застыла такая холодная, концентрированная ярость, какой мир еще не видел от клана Учиха. — Клянусь тебе... — прошептал он ей в самое ухо, и этот шепот прорезал её истерику своей ледяной мощью. — Клянусь кровью моего отца и честью клана. Я не просто найду того, кто нажал на «спуск» в том подвале. Я не просто найду того, кто скормил тебе это видео сегодня. Я вырежу их род до седьмого колена. Они будут молить о смерти, Сакура. Они будут завидовать Хатаке. Он поднял голову и посмотрел на Хидана. В этом взгляде больше не было ревности или соперничества — там была только смерть. — Хидан, найди источник сигнала, — приказал Саске, и его голос больше не дрожал. — Мне плевать на протоколы Лэнгли. Мне плевать на международное право. Поднимай всех. Если через час у меня не будет имени того, кто записал это видео, я сожгу это Бюро вместе с его архивами. Хидан молча кивнул. Он видел много дерьма, но то, как уничтожили Сакуру на его глазах, переполнило чашу даже его терпения. Он подошел к терминалу Сасори и ударил по клавише «Intercom». — Слушать всем! — рявкнул Хидан на весь этаж. — Код «Черная вдова». Полная блокировка штаба. Никто не выходит, пока я не разрешу. Сасори, если ты не взломаешь этот шлюз за десять минут, я лично скормлю тебя акулам в доках. Саске бережно поднял обмякшую, всё еще содрогающуюся в рыданиях Сакуру на руки. Она больше не боролась — она просто погасла, уткнувшись лицом в его рубашку, оставляя на ней следы туши и слез. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ОТ АВТОРА. ДАЛЬШЕ ЧИТАТЬ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ. ТЕКСТ НЕ ДЛЯ АРАХНОФОБОВ. В кабинете Хидана внезапно погас свет. Мониторы моргнули и почернели, погружая пространство в вязкий, неестественный мрак. Температура упала мгновенно — изо рта Саске и Хидана повалил густой пар, а стены словно покрылись невидимым инеем. Воздух стал плотным, как в склепе, и в этой тишине зародился звук, от которого кровь застыла в жилах. Это не был просто вой. Это был сухой, дробный шелест тысяч членистоногих лапок, бегущих по паркету, по стенам, по потолку. Ритмичное, отвратительное шуршание заполняло всё пространство. Саске почувствовал, как Сакура в его руках резко одеревенела. Её рыдания оборвались, сменившись коротким, свистящим вдохом. Она не видела ни Саске, ни кабинета. Для неё реальность схлопнулась в самый темный закуток ада, где ожил её самый потаенный, первобытный ужас. — Нет... — прохрипела она, её глаза расширились до предела, отражая невидимую тьму. — Только не они... Пожалуйста... Саске, они на мне! Они везде! И тут она закричала. Этот крик, полный запредельной агонии и безумия, прорезал тишину штаба, как раскаленное лезвие. В оупен-спейсе Темари и Пейн сорвались с мест, опрокидывая стулья. Этот звук не был похож на человеческий голос — это был крик существа, которое заживо пожирают изнутри. Сакура видела их. Огромные, черные, с лоснящимися панцирями и множеством фасеточных глаз, павуки выползали из теней. Они переплетали её тело липкой, серой паутиной, их когтистые лапы впивались в её «броню», забирались под рубашку, путались в розовых волосах. Один за другим они впрыскивали яд её собственного прошлого прямо в вены. Самый страшный кошмар её жизни, арахнофобия, возведенная в абсолют нейронной прошивкой, обрушился на неё всей своей массой. Саске и Хидан побелели от шока. Они видели перед собой сильную женщину, которая только что узнала о смерти матери, но то, что происходило сейчас, было за гранью человеческой выносливости. Сакура билась в руках Саске в настоящей агонии, она пыталась содрать с себя одежду, с криками ужаса стряхивая невидимых тварей. — Сакура! Остановись! — Саске прижал её к полу, накрывая своим телом, но она боролась с ним с силой безумца, принимая его руки за гигантские жвалы. — Они едят меня! — захлебывалась она криком, её лицо исказилось в маске нечеловеческого страха. — Убери их! Саске, помоги! Кровь... мамина кровь на их лапах! Хидан застыл у стола, его лицо превратилось в неподвижную маску ужаса. Он видел пытки, видел казни, но видеть, как разум Сакуры методично расщепляют на атомы, используя её же фобии — это было слишком даже для него. — Сасори, свет! Включи свет, черт тебя дери! — рявкнул Саске, хотя сам понимал: свет здесь не поможет. Враг был не в комнате. Враг был заперт внутри её черепной коробки. Сакура выгнулась дугой, её крик сорвался на высокий, ультразвуковой хрип, и она внезапно обмякла. Но её глаза оставались открытыми, и в них продолжали бегать тени тысяч пауков, завершающих свою жатву в руинах её рассудка. Двери кабинета Хидана не просто открылись — они были вырваны с корнем яростью и отчаянием. Когда Темари, Пейн, Карин и Сасори ворвались внутрь, их встретил не человеческий голос, а крик, от которого кровь застыла в жилах. Сакура, начальница ФБР и ледяная леди Бюро, билась в руках Саске, захлебываясь в агонии, которую не мог видеть никто, кроме неё. Картина была страшной и хаотичной. Воздух в кабинете гудел от ультразвукового свиста, из серверной валил дым, а свет мигал, выхватывая из темноты эпизоды этого кошмара. — Уйди! Они едят меня! Мама! — срывая голос, вопила Сакура. Её тело выгибалось дугой, зрачки были расширены до предела. Она смотрела сквозь Саске, видя только полчища пауков и кровь в том подвале Осаки. Хидан, чье плечо было разбито в кровь, с рыком впечатался в бронированную дверь серверной. — Сасори, мать твою, руби питание! — проорал он, нанося очередной сокрушительный удар по металлу. Косяк треснул, и Хидан, не дожидаясь, начал всаживать пулю за пулей в замок. Саске в этот момент уже не слышал никого. Его лицо было бледным, как у призрака, а руки, обычно непоколебимые, мелко дрожали. Он прижимал Сакуру к полу, чувствуя, как её сердце дает перебои. — Прости, любимая... прости... — прошептал он. Прямо на глазах у вбежавшей команды, Саске сорвал с пояса шприц-тюбик «Перезагрузки». Карин вскрикнула, мгновенно узнав черную маркировку препарата Учих. — Саске, нет! Сердце не выдержит! — её голос сорвался на писк, но было поздно. Саске с силой вогнал длинную иглу в грудную клетку Сакуры, прямо сквозь белую рубашку, в область четвертого межреберья. Щелчок поршня совпал с тем моментом, когда Хидан наконец вынес дверь в серверную и начал расстреливать искрящийся процессор, из которого неслось это сводящее с ума вытье. Темари замерла, прижав руку к губам. Она видела, как тело Сакуры подбросило от мощнейшего разряда адреналина. Крик оборвался. Наступила мертвая, оглушительная тишина, нарушаемая только треском горящей проводки. — Сакура? — Саске отбросил пустой шприц, его пальцы судорожно нащупали пульс на её шее. На белоснежной рубашке Сакуры, прямо над сердцем, медленно расплывалось маленькое алое пятно. Она лежала неподвижно, её розовые волосы разметались по ковру, а пустой взгляд был направлен в потолок. Пейн сделал шаг вперед, его рука непроизвольно легла на рукоять пистолета — он был готов к любому исходу, даже самому страшному. Сасори, не отрываясь от планшета, лихорадочно вбивал коды, блокируя внешнюю атаку, пока Карин бросилась к Сакуре, падая на колени рядом с Саске. — Пульс! — крикнула Карин через секунду, и по её лицу потекли слезы облегчения. — Есть пульс! Саске, ты её вернул... Сакура судорожно вздохнула, её пальцы слабо впились в предплечье мужа. Она медленно повернула голову, глядя на свою команду — на Темари, Пейна, Сасори и Карин. В её глазах, мутных от шока, всё еще отражались осколки того мира, который она разрушила собственными руками десять лет назад. В разгромленном кабинете Хидана, среди искрящихся проводов и тяжелого запаха озона, время словно замедлилось. Саске все еще сжимал Сакуру, его пальцы впились в ее плечи, но внезапно пространство между ними прорезала монументальная фигура Пейна. Пейн опустился на колени прямо перед ней, игнорируя ошарашенные взгляды Карин и Сасори. В его движениях не было суеты — только тяжелая, вековая уверенность. Он протянул свою массивную руку и накрыл ею грудную клетку Сакуры, прямо поверх того места, где адреналиновая игла оставила кровавый след на белой рубашке. Под его ладонью сердце Сакуры билось как пойманная птица — рвано, бешено, на пределе возможностей. — Таю, что ты видела? — его голос прозвучал низко, вибрируя на грани слышимости. — Я твоя Тень. Ты знаешь, что я здесь. Сакура тяжело дышала, ее грудь судорожно вздымалась под его рукой. Мутный взгляд, еще секунду назад блуждавший в кошмарах Осаки, сфокусировался на Пейне. На том, кто в иерархии Старейшин когда-то официально предназначался ей. Не как муж, не как любовник — как живое оружие, приставленное к другому оружию. Ее личный палач и ее единственный страж. Саске почувствовал, как воздух вокруг них заледенел. Он инстинктивно напрягся, его челюсть сжалась. Присутствие Пейна рядом с Сакурой в такой момент ощущалось как нечто интимное и опасное, как старая тайна, которую Учихи не могли контролировать. — Я видела... — Сакура захлебнулась воздухом, ее пальцы судорожно вцепились в рукав Пейна, игнорируя руку мужа. — Я видела первый урок. Пейн... это был голос... его голос. Пейн не шелохнулся. Его глаза, обычно непроницаемые, на мгновение вспыхнули пониманием. Он знал, о ком она говорит. Он был там, в тех же подвалах, в той же тени. — Значит, он вернулся, — Пейн чуть сильнее надавил ладонью на ее грудь, словно физически заталкивая ее сердце обратно в нормальный ритм. — Но ты больше не в том подвале, Таю. Ты в Бюро. И если он пришел за тобой, ему придется сначала пройти через свою Тень. Карин, стоявшая рядом, почувствовала, как по спине пробежал холод. Она видела, как Сакура смотрит на Пейна — в этом взгляде была не любовь, но страшное, неразрывное узнавание двух людей, выросших в аду. Саске медленно перевел взгляд с Пейна на жену. В его глазах закипала не просто ревность — это было осознание того, что часть жизни Сакуры навсегда закрыта для него, и ключи от этой двери хранит человек с холодным взглядом и шрамами на душе. — Кто это был, Пейн? — голос Саске прозвучал как выстрел. — Чей голос она слышала? Пейн медленно поднял голову, глядя на Учиху снизу вверх, но даже в этой позе он казался выше всех в комнате. — Тот, кто создал Таю, — ответил он. — И тот, кто считал, что имеет право ее уничтожить. В кабинете, залитом мертвенным светом аварийных ламп, реальность окончательно дала трещину. Сакура, чьи глаза еще секунду назад были затуманены слезами, внезапно изменилась. Её зрачки сузились в вертикальные щели, а дыхание стало ровным, свистящим, как у хищника перед броском. Адреналин «Перезагрузки» смешался с остатками нейронного морока, создавая взрывоопасный коктейль. Она не видела Пейна. Перед ней стоял призрачный силуэт из подвалов Осаки — человек в безупречном костюме и белых перчатках, который заставил её убить мать. Одним молниеносным, неестественно сильным движением Сакура вскинула руку. Её пальцы, тонкие и изящные, сомкнулись на горле Пейна с силой гидравлического пресса. Она не просто схватила его — она начала медленно подниматься с колен, увлекая его за собой, заставляя гиганта захлебнуться воздухом. — Ты... это был ты... — прошипела она, и в этом голосе не осталось ничего человеческого. Это был голос Таю, рожденный в крови и стали. Пейн не сопротивлялся. Он не пытался перехватить её руки, хотя его лицо начало быстро багроветь, а вены на висках вздулись. Он смотрел ей прямо в глаза — в эту бездну безумия, которую знал лучше всех в этом мире. — Чёрт... — прохрипел Пейн сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как её ногти впиваются в его кожу. — Это то... что было в тех подвалах, Сакура. Сначала нас ломали... а потом... мы убивали. Саске рванулся вперед, чтобы оттащить её, но Пейн выставил свободную руку, останавливая Учиху жестом, полным пугающей решимости. Он чувствовал, как Сакура концентрирует энергию для смертельного удара. Её тело вибрировало от напряжения, а за спиной словно выросла тень того самого монстра, которого из неё создавали годами. — Все вон отсюда! — прохрипел Пейн, его голос сорвался на тяжелый хрип. — Уходите! Живо! Вы не должны этого видеть! — Саске, назад! — крикнул Хидан, хватая Учиху за плечо. — Ты не понимаешь, это код «Берсерк». Если она сейчас сорвется, она вырежет здесь всех, кто не прошел через Осаку! Сакура медленно выпрямлялась, буквально поднимая Пейна над полом. Её свободная рука сжалась в кулак, готовый нанести удар в висок — тот самый удар, который не оставляет шансов. В её голове снова завыл ветер, и голос учителя шептал: «Устрани его, Таю. Освободись». Карин закричала, Темари инстинктивно прикрыла её собой, пятясь к выходу. Сасори лихорадочно фиксировал показатели: нейронная активность Сакуры зашкаливала, она была на грани полного выгорания личности. — Смотри на меня! — Пейн едва выдавливал слова, его глаза начали наливаться кровью от нехватки кислорода. — Посмотри на свою Тень! Я — это ты! Ты не в подвале! Ты... сильнее... его! Воздух в кабинете стал настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Сакура, превратившаяся в безжалостное воплощение Таю, продолжала сжимать горло Пейна, её пальцы впивались в его плоть с нечеловеческой силой. В её глазах не осталось ничего от той женщины, которую любил Саске — только холодная, выжженная пустота Осаки. Пейн, чьё лицо уже стало багрово-синим, медленно перевёл налитый кровью взгляд на Саске. — Учиха... закрой глаза. Пожалуйста, — прохрипел он, едва выталкивая слова сквозь пережатую гортань. Саске не шелохнулся. Его рука уже лежала на рукояти пистолета, а в глазах полыхала ярость, смешанная с диким страхом за жену. Но когда Пейн заговорил, Саске замер. Его клан Учиха был таким же древним и кровавым, как и тени, породившие Пейна. Он знал этот язык. Он понимал каждое слово этой проклятой фонетики, на которой отдавали приказы смертникам и палачам. — Ты что собрался делать?! — выплюнул Саске, переходя на тот же режущий, архаичный диалект. — Отпусти её, Пейн, или я пристрелю тебя прямо здесь! Пейн проигнорировал угрозу. Он знал: сейчас не время для дипломатии. Сейчас время для иерархии, вбитой в кости. Резким, зеркальным движением Пейн вскинул свою массивную руку и так же мертвой хваткой вцепился Сакуре в горло. Он не душил её, но зафиксировал так плотно, что она была вынуждена смотреть ему прямо в глаза. — Смотри на меня, Таю! — его голос внезапно перешел на лающий тон Старейшин. — Кто твоя Тень?! Как ты посмела поднять на меня руку?! Слова на старояпонском ударили по кабинету, как раскаты грома. Это был голос доминанта. Шок парализовал присутствующих. Карин вскрикнула, закрывая рот ладонями — она никогда не видела Пейна таким... первобытным. Темари инстинктивно потянулась к кобуре, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Даже Сасори застыл. Между этими двоими происходил ритуал крови, к которому остальной мир не имел доступа. Сакура вздрогнула. В её глазах мелькнула искра узнавания. Хватка её пальцев на горле Пейна чуть ослабла, но она всё ещё скалилась. — Кто... ты? — прохрипела она на древнем наречии. — Я твоя Тень, Таю. Твой щит и твой меч, — Пейн продолжал давить взглядом. — Вспомни клятву на крови. Вспомни, кому ты принадлежишь в этом кругу. Очнись! Это приказ! Саске сделал шаг вперед, его лицо исказилось от ярости. Слышать, как Пейн «командует» его женой, используя те же формулы подчинения, что использовались в его собственном клане, было невыносимо. — Она больше не принадлежит кругу! — прорычал Саске на старояпонском, сокращая дистанцию. — Она принадлежит мне! Сакура резко дернулась, переводя взгляд с Пейна на Саске. В её голове столкнулись две мощнейшие воли. Морок Осаки начал трещать по швам под давлением голосов двух самых важных мужчин в её жизни. В кабинете воцарился первобытный хаос. Воздух, казалось, начал трещать от избытка статического электричества и концентрированной ярости. Саске Учиха, чье самообладание всегда считалось легендарным, окончательно сорвался с цепей. Те, кто знал его годами, привыкли к его ледяному спокойствию, к его расчетливой жестокости. Но никто — ни Хидан, ни Карин, ни даже Итачи — никогда не видел его в настоящем гневе. И это было по-настоящему страшно. Его аура стала настолько тяжелой, что Карин физически почувствовала, как ей стало трудно дышать. Одним резким, сокрушительным движением Саске буквально разорвал этот смертельный замок. Он не просто разнял их — он отшвырнул Пейна в одну сторону с такой силой, что тот сбил плечом массивный стеллаж, а Сакуру оттолкнул в другую. Хидан, среагировав на инстинктах, едва успел подхватить Сакуру, не дав ей врезаться в стену. Пейна, который тяжело восстанавливал дыхание, подхватили Карин и Темари, шокированные мощью этого рывка. Саске медленно развернулся к Сакуре. Его лицо превратилось в неподвижную маску из белого мрамора, в которой горели два угольно-черных провала глаз. Он не просто смотрел на неё — он подавлял её своей волей. — Достаточно! — его голос на старояпонском прозвучал не как приказ, а как приговор, от которого задрожали стекла в рамах. Он подошел к ней вплотную, игнорируя Хидана, который инстинктивно напрягся. Саске схватил Сакуру за плечи и встряхнул, заставляя её сфокусироваться. — Слушай меня! — прорычал он на древнем диалекте, и каждое слово резало воздух, как бритва. — Забудь голос Тени. Забудь голос Старейшин. Ты — Учиха! Ты моя жена! Если ты сейчас же не возьмешь себя в руки и не подчинишься мне, я сам прибью тебя здесь, чтобы ты не досталась этому безумию! Слышишь меня?! Смотри на меня! Шок в кабинете достиг апогея. Карин застыла, не смея даже пошевелиться — она видела, что Саске сейчас находится за гранью человеческого терпения. Темари сжала пистолет так, что побелели костяшки. Это был гнев человека, который готов разрушить мир, чтобы спасти одну-единственную женщину, даже если для этого её придется сломать. Сакура замерла. Крик Пейна был приказом «сверху», иерархией. Гнев Саске был чем-то иным — это была собственническая, дикая ярость, которая перекрыла все нейронные триггеры. Морок в её глазах начал стремительно гаснуть под давлением этого черного пламени. Она смотрела на него, тяжело дыша, и в её взгляде впервые за это утро появилось узнавание — не Таю, а Сакуры, которая знала этого человека до каждого нерва. — Саске... — едва слышно прошептала она, и её тело внезапно обмякло в его руках. В кабинете повисла мертвая, пульсирующая тишина. Сакура, обмякшая в руках Хидана, тяжело дышала, её взгляд постепенно обретал ясность, а безумное пламя Осаки в глазах гасло, уступая место осознанию пережитого ужаса. Саске видел это. Он чувствовал, что морок отступил, но его собственный гнев, подпитанный древней кровью Учиха, только начинал искать выход. Он медленно повернул голову в сторону Пейна. Тот стоял у стены, тяжело переводя дух после хватки Сакуры. Карин и Темари инстинктивно отступили в стороны, когда Саске сделал первый шаг. В его походке была грация хищника, который больше не намерен играть. В одно мгновение, быстрее, чем глаз успел зафиксировать движение, Саске преодолел разделявшее их расстояние. Его рука, как стальные тиски, сомкнулась на горле Пейна. С глухим, костедробильным ударом он впечатал гиганта в противоположную стену. Штукатурка треснула с сухим, резким звуком, и белая пыль посыпалась на плечи Пейна, застилая воздух. Пейн, чьи ноги едва касались пола, вцепился в запястье Саске, но хватка Учихи была непоколебимой. — Послушай меня внимательно, — голос Саске упал до ледяного шепота, который был страшнее любого крика. Он снова перешел на старояпонский, чтобы смысл слов въелся в самый мозг собеседника. — Еще один раз... Еще хоть раз ты посмеешь отдать приказ моей жене, используя эти цепные команды Старейшин... Саске чуть сильнее вдавил Пейна в стену, так что тот издал невольный хрип. — ...и ты узнаешь, какие техники хранит мой клан. Ты думаешь, что видел ад в тех подвалах? — Саске прищурился, и его глаза, казалось, начали светиться багровым отблеском. — Я покажу тебе такие бездны, по сравнению с которыми все танцы Таю и пытки Осаки покажутся тебе детским садиком в солнечный день. Ты — её Тень. Так и оставайся в тени. Не смей претендовать на её разум. Шок в кабинете был почти осязаемым. Карин застыла, не смея даже дышать. Она знала, что Саске опасен, но сейчас перед ней стоял человек, способный в одиночку стереть это здание с лица земли просто потому, что кто-то коснулся его собственности. Хидан, всё еще придерживающий Сакуру, нахмурился. Он видел Пейна в деле и знал, что тот — машина для убийства, но сейчас Пейн выглядел как побитый пес перед вожаком стаи. Пейн посмотрел Саске прямо в глаза. В его взгляде не было страха — только признание силы. Он медленно разжал пальцы, которыми пытался оттолкнуть руку Учихи, и едва заметно кивнул, принимая вызов. — Я услышал тебя... Учиха, — прохрипел он. Саске резко разжал пальцы. Пейн соскользнул по стене, восстанавливая равновесие. Саске развернулся к Сакуре, и его лицо мгновенно смягчилось, хотя руки всё еще мелко дрожали от избытка адреналина. — Мы уходим, — отрезал он, подхватывая Сакуру на руки, как будто она ничего не весила. — Хидан, зачисть всё. Сасори, найди мне того, кто залил видео. Итачи уже ждет нас. Прошло два часа с того момента, как Саске привез Сакуру в особняк. В покоях царил полумрак, разбавляемый лишь холодным светом луны, просачивающимся сквозь высокие окна. Сакура сидела на краю кровати, зябко кутаясь в тот самый халат из черного шелка. Ткань, некогда казавшаяся роскошной, теперь ощущалась как саван. Она плакала — тихо, беззвучно, глядя на свои ладони, которые всё еще помнили хватку на горле Пейна и тяжесть ударов из того подвала. Её красота словно увядала на глазах: кожа стала бледной, как пергамент, глаза потускнели, а розовые волосы спутанными прядями лежали на плечах. Она чувствовала себя не начальником ФБР, а сломанным сосудом. Тихий, вкрадчивый стук в дверь заставил её вздрогнуть. — Госпожа Учиха, это Чиё, — раздался дребезжащий голос за дверью. Сакура медленно поднялась и открыла дверь. Старая домоправительница стояла на пороге, сложив руки на животе. В её глазах не было страха, только глубокая, почти материнская скорбь. Она знала традиции: никто не имел права войти в покои Таю без её прямого позволения. — Можно войти? — спросила старуха. Сакура молча кивнула и отступила назад. Чиё вошла, прикрыв за собой тяжелую створку. Она видела, как госпожа «гаснет», как её внутренняя сила вытекает через невидимые раны. — Я пришла вам помочь, — Чиё подошла ближе, её голос стал тише. — Господа Учиха — поважные паны, великие воины. Но я не верю только в ту штуку, в которую верит господин Итачи... как её... аналитику. Я видела, как по вашу душу ночью приходили Кама-итачи. Вы либо сделали что-то очень плохое, либо кто-то очень могущественный наложил на вас печать. И техника здесь бессильна, госпожа. Сакура горько усмехнулась, вытирая слезы. — Я убила свою мать, Чиё. Мои руки в крови, даже если я этого не помнила. Вот моё проклятие. — Кровь можно смыть, но след в душе остается приманкой для теней, — Чиё достала из складок своего платья небольшой мешочек из грубого льна и старую, потемневшую от времени медную чашу. — В Японии есть старая легенда о Шиме — невидимых нитях, за которые дергают злые духи. Чтобы обмануть Кама-итачи, нужно создать «ложный след». Старуха поставила чашу на столик и насыпала в неё соль, смешанную с пеплом сожженных молитвенных свитков. — Мы сделаем Офуда-мамори — оберег, который не купишь в храме. Мне нужна прядь ваших волос и капля крови из того места, где Саске-сан сделал вам укол. Это свяжет оберег с вашим сердцем. Пепел впитает морок, а соль выжжет частоту, на которую приходят призраки. Чиё достала острый серебряный нож. — Итачи-сан ищет врага снаружи, а мы закроем дверь изнутри. Этот оберег нужно будет носить под кожей или вшить в галстук, который вы носите как броню. Пока он с вами, никакой ультразвук не заставит ваш разум видеть то, чего нет. Вы станете «невидимой» для их приборов, потому что ваша энергия будет зациклена на этом пепле. Сакура посмотрела на Чиё. В этом был странный, иррациональный покой. Аналитика Итачи не спасла её в штабе, но эта древняя магия, рожденная из суеверий и боли, казалась сейчас единственным логичным выходом. Сакура смотрела на морщинистые руки Чиё, в которых та сжимала старую медную чашу. Внутри неё боролись две личности. Одна — прагматичный агент ФБР, выросшая на современных технологиях и аналитике Итачи, понимала: все суеверия — это лишь попытка человеческого разума объяснить то, на что не хватает знаний. Она знала, что её «демоны» — это нейронные узлы, прошитые ультразвуком и химией. Но вторая её часть — изломанная девочка из Осаки, видевшая ритуалы Старейшин — чувствовала в словах Чиё нечто большее. Она видела, с какой искренней, почти болезненной надеждой старуха смотрит на неё. Чиё верила в это спасение так сильно, что её вера сама по себе становилась осязаемой силой. Сакура вздохнула, вытирая остатки слез шелковым рукавом. Она решила не разочаровывать женщину, которая единственная в этом доме пришла к ней не с вопросами о расследовании, а с желанием просто унять её боль. — Хорошо, Чиё. Я согласна. Делай то, что считаешь нужным, — тихо произнесла Сакура. Старуха просветлела. Она жестом велела Сакуре сесть на пол, на подушку для медитаций, а сама зажгла тонкую палочку сандала, чей дым мгновенно заполнил комнату тяжелым, успокаивающим ароматом. — Развяжите халат, госпожа, — прошептала Чиё. — Мне нужно видеть место, где сердце приняло удар. Сакура подчинилась. Шелк соскользнул с плеч, обнажая бледную кожу и небольшую, багровую точку от иглы Саске прямо над левой грудью. Чиё коснулась этого места сухими пальцами, и Сакура вздрогнула — прикосновение было ледяным. Старуха начала тихий, монотонный напев на диалекте, который Сакура едва понимала. Она смешала в чаше соль, пепел и несколько капель темного масла. Затем Чиё взяла серебряный нож и быстрым, почти безболезненным движением срезала тонкую прядь розовых волос Сакуры. — Огонь очищает, пепел хранит, — Чиё подожгла прядь, и запах паленых волос смешался с сандалом. — Теперь... капля жизни. Она аккуратно прижала острие ножа к следу от укола. Маленькая алая капля выступила на коже. Чиё собрала её на деревянную палочку и смешала с серой массой в чаше. Сакура закрыла глаза. Ей казалось, что с каждым словом молитвы Чиё ком в её горле становится меньше. Это был эффект плацебо или нечто иное, но хаос в голове начал уступать место странному, ватному оцепенению. Чиё достала маленький мешочек из красного шелка, расшитый черными нитями. Она переложила в него смесь из чаши и плотно затянула шнурок. — Это ваш Офуда-мамори, — Чиё протянула оберег Сакуре. — Он пахнет смертью, чтобы Кама-итачи приняли вас за свою и пролетели мимо. Носите его у сердца. Когда услышите свист в голове — сожмите его так сильно, чтобы соль впилась в ладонь. Боль реальности разрушит морок. Сакура взяла теплый мешочек. В этот момент дверь в покои бесшумно отворилась. На пороге стоял Саске. Он замер, переводя взгляд с обнаженных плеч жены на Чиё с ножом в руках и чашу с пеплом. В его глазах вспыхнуло подозрение, смешанное с яростью. — Что здесь происходит? — его голос прозвучал как удар грома в тишине. Сакура медленно подняла взгляд на Саске. В его глазах полыхал холодный огонь, рука непроизвольно сжалась в кулак, готовый обрушиться на любого, кто посмел коснуться его жены сталью. Но Сакура едва заметно качнула головой и выставила ладонь: «Стоп. Всё хорошо». На пороге возникла еще одна тень — Итачи. Он замер в проеме, его аналитический взгляд мгновенно зафиксировал чашу с пеплом, кровь на коже Сакуры и нож в руках Чиё. Он не переступил черту, ожидая разрешения, как диктовал этикет этого дома. Сакура кивнула ему: «Заходи, всё окей». Два великих Учихи, два гения стратегии и силы, стояли посреди комнаты, заполнив собой всё пространство. Они смотрели на крошечную, сгорбленную Чиё, которая на их фоне казалась хрупкой сухой веткой. — Чиё, объяснись, — голос Саске вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Что это за ритуал? Ты пустила ей кровь. Старуха медленно поднялась с колен, ни капли не смутившись под тяжестью двух пар ледяных глаз. Она аккуратно вытерла серебряный нож чистым лоскутом и, к изумлению братьев, не склонила голову, а расправила плечи. — Я сделала то, на что у вас не хватило смелости и веры, господа, — бесстрашно ответила Чиё, переводя взгляд с Саске на Итачи. — Вы построили вокруг неё крепость из камер, кодов и охраны. Вы пичкаете её химией и «аналитикой». Но посмотрите на неё! Она указала костлявым пальцем на Сакуру, которая сидела на полу, сжимая в руке красный шелковый мешочек. — Ваша «аналитика» не слышит воя Кама-итачи. Ваши рации не видят теней. Вы — два огромных бугая, два защитника, которые не смогли уберечь такую хрупкую госпожу от её собственного разума. Вы ищете врага в проводах, а он — в её крови. Итачи нахмурился, его брови сошлись у переносицы. Он хотел возразить, привести логические доводы о нейронных частотах, но старуха его перебила. — Вы думаете, вы первые такие умные? — Чиё горько усмехнулась, и её голос вдруг стал надтреснутым от старой боли. — Бедная Мия... она ведь мучилась точно так же. Перед тем, как уйти, она слышала тот же свист, видела те же тени. И ваша хваленая аналитика ей тогда ни черта не помогла. Она умерла в страхе, пока вы высчитывали траектории и вероятности. В комнате стало настолько тихо, что было слышно, как догорает сандаловая палочка. Упоминание Мии подействовало как удар под дых. Саске замер, его лицо превратилось в каменную маску. Итачи отвел взгляд — это была единственная трещина в его безупречной броне. — Этот оберег — не магия, — Чиё повернулась к Сакуре, бережно поправляя на её плече черный шелк халата. — Это якорь. Когда голос в голове прикажет убить, соль напомнит руке, что она живая. Сакура смотрела на братьев Учиха. Она видела их шок, их задетую гордость и, самое главное, их скрытую боль от упоминания Мии. Впервые за долгое время она почувствовала, что в этой битве у неё появилось оружие, которое не понимает ни один компьютер в мире. Слова Чиё упали в тишину комнаты, как тяжелые камни в стоячую воду. Сакура почувствовала, как внутри неё пробуждается агент — холодный, расчетливый, ищущий закономерности даже в мистическом бреде. Если Мия проходила через это, значит, трагедия многолетней давности не была просто случайным убийством. Это был первый набросок. Кровавый черновик, целью которого был Итачи. Мия. Невеста Итачи. Его самая большая любовь и его самое сокрушительное поражение. Сакура мягко коснулась руки старухи, игнорируя тяжелую, почти осязаемую ярость, исходящую от Саске. Он стоял у окна, его спина была напряжена до предела, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Саске не носил меча, как герои старых легенд, но сейчас его пальцы судорожно впивались в подоконник, едва не кроша дерево. Он был готов крушить всё: стены этого особняка, архивы Бюро, саму реальность, которая так подло предала его память о несостоявшейся невестке, ставшей ему сестрой. — Чиё... — голос Сакуры был тихим, но в нем прорезалась сталь. — Расскажи мне всё. Каждое слово, которое говорила Мия. Как именно она мучилась? Что она видела перед тем, как... всё закончилось? — Она видела птиц, — прошептала Чиё, глядя в пустоту. — Черных птиц с железными клювами, которые клевали её изнутри. Она запиралась в ванной, включала воду на полную мощность и кричала, что не хочет их слышать. Господин Итачи тогда верил цифрам. Он говорил, что это галлюцинации от стресса, побочный эффект глубокого внедрения. Но я видела её глаза... в них был тот же холод, что сегодня был в ваших, госпожа Учиха. Итачи, стоявший в дверях, медленно закрыл глаза. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Аналитика. Он доверял медицинским картам. Он думал, что контролирует ситуацию, не понимая, что убийца использовал Мию — женщину, которая должна была носить его фамилию, — чтобы подобраться к нему самому. Она была первой жертвой в этой долгой игре, приманкой, на которую он должен был клюнуть. — Она говорила про звук, Чиё? — Сакура подалась вперед, сжимая в ладони оберег. — Про свист, от которого хочется вырвать себе барабанные перепонки? — Она называла это «песней пустоты», — старуха покачала головой. — Она говорила, что кто-то поет ей колыбельную, от которой её тело перестает ей подчиняться. В последний вечер она пришла ко мне на кухню, её руки дрожали. Она сказала: «Чиё, если я завтра не проснусь собой — убей меня. Не дай мне стать ими». Саске резко обернулся. Его взгляд был безумным. — И ты молчала?! — его голос сорвался на рык. — Ты знала, что её ломали, и ты не сказала мне ни слова?! — А что бы ты сделал, Саске-сан? — Чиё посмотрела на него с бесконечной печалью. — Ты бы пошел стрелять в тени? Итачи-сан тогда считал, что всё под контролем, что медицина и охрана Бюро справятся. Вы верили своим машинам больше, чем её страху. Сакура посмотрела на Итачи. Тот стоял неподвижно, но его пальцы мелко подергивались. Теперь всё сходилось. Убийца, которого она ищет всё это время, начал свой путь с Мии. Это был личный вызов Итачи, попытка уничтожить его через то, что он любил больше всего. — Итачи, — Сакура поднялась с пола, запахнув халат. — Скажи мне правду. Тот, кто убил твою невесту... он ведь не просто призрак из прошлого. Она была первой в его списке жертв, а я... я должна стать последней? Она видела, как Итачи медленно открыл глаза. В них больше не было холодного расчета — там была тьма осознания того, что всё это время он сам, невольно, вел врага за собой. Глава 188: Эхо в пустой комнате Сакура медленно поднялась с подушек, её движения были скованными, но взгляд обрел ту самую пугающую остроту, которая сделала её лучшим следователем Бюро. Она больше не была жертвой — она снова стала охотником. Каждая деталь в рассказе Чиё складывалась в ледяную мозаику. Мия, дочь министра юстиции, невеста Итачи, наследница влияния и власти... Она не была просто случайной мишенью. Она была фундаментом, на котором убийца возводил свой храм боли. — Чиё, — голос Сакуры прозвучал ровно, почти формально, — ты покажешь мне комнату, где жила Мия перед свадьбой? Здесь, в особняке. Саске резко вскинул голову. Итачи, замерший в дверном проеме, заметно напрягся. Комната Мии была запечатана много лет назад. Это было место, ставшее склепом для несбывшихся надежд клана Учиха. — Сакура, там ничего нет, — глухо произнес Саске. — Итачи лично проверял каждый миллиметр после трагедии. Бюро перевернуло там всё вверх дном. — Бюро искало улики, Саске, — Сакура повернулась к нему, туже затягивая пояс черного шелкового халата. — Они искали отпечатки, следы взлома или яды. Но они не знали, что искать «песню пустоты». Мия слышала свист. Точно такой же, как я. И если она была дочерью министра юстиции, её защита была абсолютной. Значит, звук шел не снаружи. Он шел изнутри её личного пространства. Чиё посмотрела на Итачи, словно спрашивая молчаливого разрешения. Тот медленно кивнул, его лицо казалось высеченным из серого камня. — Пойдемте, госпожа, — прошептала старуха. — Я содержу её покои в чистоте. Они прошли по длинным, безмолвным коридорам особняка в восточное крыло. Чиё достала тяжелый ключ и со скрипом отворила дубовую дверь. В лицо ударил запах старой бумаги, сушеной лаванды и чего-то неуловимо металлического. Комната была застывшим мгновением во времени. На спинке стула всё еще висела легкая шаль, на туалетном столике стояли флаконы, в которых давно высохли духи. Сакура вошла внутрь, чувствуя, как оберег в её ладони стал холодным, словно лед. — Она часто сидела у окна, — Чиё указала на массивное кресло. — Жаловалась, что птицы стучат в стекло, хотя небо было пустым. Сакура не слушала. Она медленно обходила комнату, касаясь пальцами стен. Её аналитический ум работал на пределе. Если звук — это частота, то в комнате должен был быть резонатор. Что-то, что превращало обычный шум в «песню пустоты». Она остановилась у кровати. Её взгляд упал на старинную музыкальную шкатулку с символом министерства юстиции — подарок отца к свадьбе. — Итачи, — Сакура позвала его, не оборачиваясь. — Ты когда-нибудь открывал её после того, как она... ушла? В покоях Мии, застывших во времени, повисла гнетущая тишина. Даже Чиё, обычно находившая слова утешения, молчала, застыв у двери, словно призрак, охраняющий склеп. Сакура стояла у туалетного столика, не сводя глаз с массивной музыкальной шкатулки из темного дерева. На крышке матово тускнел герб Министерства юстиции. Подарок отца. Благословение на брак, ставший похоронным маршем. — Итачи, — Сакура повторила свой вопрос, её голос прозвучал как удар гонга в пустом храме. — Ты когда-нибудь открывал её после того, как... всё случилось? Полтора месяца — достаточный срок, чтобы пыль улеглась, но недостаточный, чтобы забыть запах. Итачи медленно прошел в центр комнаты. Его лицо было бледным, как у покойника. Он смотрел на шкатулку так, словно в ней хранилась его собственная отрубленная голова. — Нет, — глухо выдохнул он. — Бюро просветило её рентгеном. Там был стандартный механизм «Колыбельной» Моцарта. Я... я не мог заставить себя услышать эту мелодию снова. Сакура кивнула. Эмоции Итачи были понятны, но они были его слабостью. Убийца знал это. Он рассчитывал на то, что Итачи никогда не прикоснется к этой вещи. Сакура протянула руку и коснулась крышки пальцами, на которых всё еще белели следы соли от оберега Чиё. Дерево было ледяным. Она медленно подняла крышку. Знакомый, хрупкий перебор металлических зубчиков заполнил комнату. «Колыбельная». Мелодия, которая должна была убаюкивать, но для Мии она, должно быть, звучала как скрежет ножа по стеклу. Сакура внимательно всматривалась в механизм. Всё было стандартно. Слишком стандартно для дочери министра юстиции. Аналитический ум следователя работал на пределе. Шкатулка была слишком тяжелой для своего размера. Стенки — слишком толстыми. — Сасори, — Сакура достала свой КПК и активировала камеру, транслируя изображение технику в штаб. — Мне нужен полный акустический анализ этой шкатулки в закрытом виде. Прямо сейчас. — Принято, шеф. Ловлю частоту... — голос Сасори из динамика прозвучал искаженно, но четко. — Странно... У этой штуки есть фоновый резонанс. Очень низкий. На грани ультразвука. Как будто внутри стоит крошечный резонатор. Сакура закрыла крышку. Музыка оборвалась, но резонатор продолжал работать. Убийца не проносил пульт в её комнату. Пульт был здесь. С самого начала. Подарок отца превратил покои Мии в пыточную камеру, настроенную на её личную нейронную частоту. — Итачи, — Сакура подняла взгляд на брата, её глаза потемнели от ярости. — Тот, кто подарил Мии эту шкатулку... он её и убил. Министр юстиции... он знал? Саске, стоявший позади, до боли сжал кулаки. Будучи детективом, он привык полагаться на логику и улики, а не на холодное оружие, но сейчас он чувствовал, как внутри закипает первобытное желание разнести это здание по кирпичу. Министр, высшие эшелоны власти... Вся эта цепочка теперь казалась ядовитой змеей, свившейся вокруг их семьи. Сакура не медлила. Она взяла серебряный нож Чиё, лежавший на туалетном столике, и просунула тонкое лезвие в щель между механизмом и дном шкатулки. Раздался сухой, неприятный треск лопающегося дерева. Сакура с силой потянула лезвие на себя. Двойное дно отскочило. В углублении, обитом черным бархатом, лежал не механизм. Там лежала старая, потертая аудиокассета. На её боку от руки был написан единственный иероглиф — «Таю». Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног. В покоях невесты Учихи, убитой полтора месяца назад, лежал ключ к её собственному прошлому. — Сасори, — голос Сакуры сорвался на шепот. — Оцифруй поток. Полная фильтрация шумов. Идентифицируй голоса. Она вставила кассету в портативный считыватель КПК. Нажала «Play». Сначала — хриплое шипение старой ленты. Потом... — ...Сакура... Сакура, доченька, ты меня слышишь? — голос был искажен помехами, но Сакура узнала его мгновенно. Это был голос её матери. Голос, который она сама оборвала в том подвале Осаки десять лет назад. — Если ты слышишь эту запись, значит, я уже мертва. Сакура, послушай меня внимательно... Тот, кто руководит «Проектом Таю»... он здесь. Он в Министерстве юстиции. Его имя... Запись внезапно оборвалась. Вместо голоса матери из динамика вырвался тот самый звук. Высокочастотный, рвущий барабанные перепонки свист — вытье Кама-итачи. Экран КПК моргнул и погас. В комнате Мии стало так тихо, что было слышно дыхание Саске за спиной. Сакура стояла неподвижно. В руках у неё была исповедь её матери, записанная за считанные минуты до смерти. И эта исповедь подтверждала: враг был рядом с самого начала. Саске медленно подошел к Сакуре и обнял её за плечи, накрывая своим телом, словно пытаясь защитить от этих мертвых голосов. Сакура не шевелилась. Её глаза были полны дикой ярости. — Итачи... — прошептала она. — Запись матери... она была в шкатулке Мии. Тот, кто убил твою невесту, знал, чьи голоса должны были свести её с ума. Он заставил её слушать смерть моей матери, чтобы уничтожить её разум. Итачи открыл глаза. В них больше не было холодного расчета — там была тьма осознания. Убийца не просто убрал Мию. Он использовал её гибель, чтобы нанести Итачи незаживающую рану и заставить его сомневаться в собственной «аналитике».