Часть 14. Когти невидимого ветра

Сакура тяжело выдохнула. В легких словно не хватало воздуха — тяжелый, пропитанный пылью и старым горем воздух комнаты Мии давил на неё, как могильная плита. Голос матери, прерванный на полуслове, всё еще звучал в её ушах, смешиваясь со свистом «песни пустоты». Она чувствовала, как силы, подстегнутые адреналином «Перезагрузки» и яростью открытия, окончательно покидают её. Покачиваясь и опираясь ладонью о холодные стены коридора, Сакура направилась к своим покоям. Каждый шаг давался ей с трудом, ноги казались ватными. Саске, чьё внимание ни на секунду не отрывалось от жены, мгновенно оказался рядом. Он не стал задавать лишних вопросов — его аналитический ум детектива видел её состояние лучше любых приборов. Он быстро подошел к ней и властно, но в то же время невероятно бережно, прижал её к себе за талию, становясь её единственной точкой опоры в этом пошатнувшемся мире. — Я здесь, Сакура, — негромко произнес он. Его голос, низкий и уверенный, прорезал хаос в её голове. Его тепло, исходящее от сильного тела, было сейчас единственным реальным ощущением, за которое она могла уцепиться. Они дошли до её двери почти в полной тишине, нарушаемой только мерным шагом Саске. Когда они вошли внутрь, Сакура сама закрыла дверь за ними, отсекая холодные коридоры особняка и тяжелый взгляд Итачи, оставшегося у комнаты своей мертвой невесты. В комнате царил уютный полумрак, но Сакура не спешила зажигать свет. Она развернулась к Саске и, всё еще дрожа, положила ладони ему на грудь, чувствуя под тонкими пальцами мерное, сильное биение его сердца. — Оставайся здесь со мной, — прошептала она, поднимая на него глаза, в которых отражалась вся перенесенная за сегодня боль. — Пожалуйста. Не уходи. В этот момент она не была начальником Бюро или опасным инструментом Старейшин. Она была женщиной, чей мир был сожжен дотла и переписан заново, и Саске был единственным, кто знал правду о её пепле. Саске накрыл её ладони своими, согревая её ледяные пальцы. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, сейчас был полон бесконечной нежности и такой же бесконечной решимости. — Я никуда не уйду, — ответил он, притягивая её ближе. — Сегодня и всегда, Сакура. Мы сожжем их мир вместе, но сначала... просто дыши. Он понимал, что завтра начнется война с Министерством юстиции. Завтра они будут вскрывать гнойники власти, которые убили Мию и едва не уничтожили Сакуру. Но сейчас, за этой закрытой дверью, существовали только они двое. Тишина спальни была обманчивой. Сакура и Саске заснули, сплетясь в единый кокон из усталости и негласного договора защиты. Его горячая рука на её талии была единственным якорем, удерживающим её в реальности, пока сознание медленно погружалось в тяжелое, безвидное забытье. Но среди ночи Сакура внезапно вынырнула из сна. Её разбудил не звук и не свет, а прикосновение. Ледяное, неживое, оно скользнуло по её плечу, контрастируя с обжигающим теплом ладони Саске. Сакура открыла глаза. В комнате царил густой сумрак, разбавленный лишь тусклым отсветом луны. Саске дышал ровно, его лицо во сне казалось моложе и спокойнее. Но прямо над ним, в морозном воздухе спальни, Сакура увидела их. Стеклянные, подернутые белесой пеленой смерти глаза Мии. Они смотрели на неё в упор, лишенные жизни и мольбы — в них была только бесконечная, застывшая пустота. В это мгновение Сакура снова ощутила тот парализующий ужас, который испытала полтора месяца назад. Она кожей почувствовала тяжесть разложившегося тела, которое, сорвавшись с невидимых нитей под потолком, рухнуло прямо на неё, обдавая запахом формалина и тлена. Ей показалось, что тонкие, окоченевшие пальцы мертвой невесты тянутся к её горлу, пытаясь забрать остатки жизни. — А-а-а-а-а! — этот крик разорвал ночную тишину особняка, полный первобытной, неконтролируемой паники. Сакура сорвалась с места, отшвыривая одеяло, словно это была та самая погребальная ткань. Её сердце колотилось так сильно, что ребра отзывались болью. Саске вскочил мгновенно. Инстинкты детектива и защитника сработали быстрее, чем разум осознал происходящее. Он перехватил Сакуру в воздухе, когда она уже готова была броситься к двери, и с силой прижал её к своей груди, буквально вминая её тело в свое. — Сакура! Тише, это я! Смотри на меня! — его голос был резким, вырывающим её из когтей видения. Она билась в его руках, её зрачки были расширены от ужаса, а дыхание — рваным и свистящим. Весь её профессионализм, вся её подготовка Таю рассыпались в прах перед этим призраком. Она чувствовала холод Мии даже сквозь тепло Саске. — Она была здесь... Саске, она смотрела на меня! — захлебываясь, шептала Сакура, впиваясь пальцами в его плечи до крови. — Эти нити... они всё еще тянутся к нам! Она хочет предупредить... или забрать меня с собой! Саске чувствовал, как её лихорадочно трясет. Он бросил быстрый взгляд в ту сторону, куда смотрела Сакура — там была лишь пустая тьма угла, но воздух там действительно казался аномально холодным. Гнев на тех, кто сотворил это с его семьей, вспыхнул в нем с новой силой, переплетаясь с безумной нежностью к женщине, которую он держал. — Никто тебя не заберет, слышишь? — он обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть только на него. — Я сожгу каждого призрака в этом доме, если понадобится. Это просто остатки «песни», Сакура. Это не она. Это морок. Но Сакура не могла успокоиться. Оберег Чиё, висевший на шее, казался сейчас единственным горячим пятном на её ледяной коже, напоминая о том, что реальность — это боль, а сон — это территория врага. Саске не раздевался. Он так и лежал поверх одеяла — в измятой рубашке и брюках, готовый в любую секунду вскочить и выхватить оружие. Его присутствие было осязаемым, тяжелым и горячим. Сакура, вжавшись в его плечо, постепенно согрелась, и измученный разум наконец провалился в тяжелый, ватный сон. Казалось, стены особняка Учиха наконец стали той крепостью, которой должны были быть. Но среди ночи реальность снова дала трещину. Сакура очнулась не от прикосновения, а от звука. Сначала это был едва уловимый свист, похожий на сквозняк в старой замочной скважине. Но через секунду он превратился в то самое вытье. Оно больше не шло из динамиков или через радиоканалы — оно вибрировало в самом воздухе спальни, заставляя хрусталь на люстре жалобно звенеть. Сакура судорожно закрыла уши ладонями, пытаясь спрятаться, зарыться в теплое тело мужа. Но ужас, ледяной и липкий, парализовал её мышцы. Она хотела закричать, позвать Саске, но её горло словно забило сухим пеплом. Она открыла глаза и поняла: морок Чиё не сработал. Или враг был слишком силен. В углах комнаты сгустилась тьма, которая начала обретать форму. Это были не просто тени — это были Кама-итачи, канонические демоны её кошмаров, порожденные больным воображением и нейронной прошивкой. Огромные, неестественно вытянутые существа, похожие на ласок, но с мордами, искаженными человеческим страданием. Их глаза... Сакура задыхалась от ужаса, глядя в эти горящие фосфорическим светом щели. В них не было зрачков, только бесконечный голод. Но самым страшным были их когти — длинные, изогнутые стальные серпы вместо лап, которые скрежетали по паркету, оставляя глубокие борозды. — Саске... — хрипела она, но звук не выходил наружу. Она видела, как одно из существ медленно взобралось на край кровати. Его когти вонзились в матрас в нескольких сантиметрах от руки Саске. Сакура видела их шерсть — жесткую, похожую на иглы, испачканную чем-то черным и вязким. Вытье усилилось, переходя в ультразвук, от которого в глазах лопались сосуды. Твари начали кружить вокруг них. Их движения были дергаными, ломаными. Сакура видела, как один из Кама-итачи наклонился над Саске, обнажая ряды острых, как бритва, зубов. Из его пасти капала густая слюна, которая, касаясь кожи Саске, не оставляла следов — потому что всё это происходило только в её голове. Но для Сакуры боль была реальной. Она чувствовала, как невидимые когти начинают полосовать её собственную кожу. Вспышки боли в руках, в ногах, на лице... Она видела, как её рубашка рвется под ударами призрачных серпов. «Оберег... соль...» — всплыло в сознании слабое воспоминание. Но её руки были как налитые свинцом. Она забыла про мешочек на груди, забыла про Итачи в лаборатории. Она видела только эти горящие глаза и чувствовала, как её медленно разрезают на куски в собственной постели, пока её муж спит рядом, не подозревая, что его жена умирает в сантиметре от него. Один из монстров вонзил коготь ей прямо в грудь, туда, где был след от укола. Сакура выгнулась, её рот открылся в безмолвном крике, и в этот момент она увидела лицо матери в отражении одного из серпов. Мать не улыбалась. Она кричала: «Беги!». Фантомная боль достигла своего апогея. Сакуре казалось, что раскаленные стальные серпы Кама-итачи не просто царапают кожу, а методично отделяют плоть от костей. В её агонизирующем сознании спальня превратилась в скотобойню, где невидимые твари пировали, разрывая её на части. — Моя кожа! Они меня раздирают, Саске! — этот крик, надрывный, животный, полный запредельного страдания, пронёсся по всем этажам особняка Учиха. В этот момент жизнь в поместье замерла, а затем взорвалась хаосом. Горничные в нижнем крыле в ужасе выронили подносы, прижимая руки к губам; охрана на периметре вскинула винтовки, не понимая, откуда исходит угроза. Чиё, застывшая в коридоре, бессильно прислонилась к стене, шепча молитвы — она знала, что этот крик означает поражение её оберега перед лицом истинного безумия. Это был звук человека, который умирает в сознании, пока его тело остается невредимым. Саске среагировал мгновенно, с холодным профессионализмом детектива, за которым скрывался первобытный ужас за жизнь жены. Он не стал тратить время на слова. Подхватив бьющуюся в конвульсиях Сакуру на руки, он одним рывком сорвал с неё шелковый халат — ткань казалась ей раскаленным железом из-за гиперчувствительности нервных окончаний. Он занес её в ванную и, не снимая собственной одежды, шагнул под струю, вывернув кран холодной воды до упора. Ледяной каскад обрушился на них обоих. Сакура не сразу пришла в себя. Транс затянулся, нейронные связи были слишком крепко сцеплены частотой «вытья». Она продолжала кричать, пытаясь оттолкнуть невидимых монстров, её ногти впивались в плечи Саске, оставляя глубокие борозды. Вода смывала её слезы, смешиваясь с воображаемой кровью, которую она видела на своих руках. — Дыши, Сакура! Это вода! Это просто холод! — Саске прижал её спиной к кафельной стене, удерживая под ледяным потоком. Он сам промок до нитки, рубашка прилипла к телу, но он лишь крепче сжимал её, делясь своим теплом в этом искусственном холоде. Постепенно, дюйм за дюймом, реальность начала возвращаться. Дрожь от холода стала сильнее, чем фантомная боль от когтей. Сакура судорожно вдохнула, её зрачки начали сужаться, фокусируясь на лице мужа, чьи волосы намокли и облепили лоб. В дверях ванной показался Итачи. Его лицо было бледнее обычного, в руках он сжимал планшет, на котором пульсировала красная зона — источник сигнала. За его спиной столпились перепуганные слуги, но один его ледяной взгляд заставил их попятиться и исчезнуть в тени коридора. — Саске, — голос Итачи был сухим, как треск ломающихся костей. — Это не внешняя трансляция. Они активировали спящий чип, который был введен ей вместе с тем «армейским анестетиком» в штабе. Мы боремся с тем, что уже внутри неё. Сакура наконец обмякла в руках Саске, её голова упала ему на плечо. Вода продолжала шуметь, заглушая звуки ночного особняка, который теперь навсегда запомнит этот крик. Ледяная вода продолжала шуметь в ванной, но теперь этот звук казался далёким белым шумом. Саске сидел на полу душевой кабины, прижимая к себе дрожащую, промокшую насквозь Сакуру. Его собственная рубашка прилипла к телу, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только то, как жизнь его жены ускользает в бездну, управляемую невидимым кукловодом из Министерства. Итачи стоял в дверях, его фигура в дверном проеме казалась монолитной. В руках он сжимал планшет, на котором пульсировала зловещая красная точка — тот самый чип, встроенный в нервную систему Сакуры. — Саске, — голос Итачи был лишён эмоций, но в этой сухости скрывалось предельное напряжение. — Если ты мне доверяешь... я вытащу его. Прямо сейчас. У нас нет времени везти её в госпиталь Бюро. Там повсюду глаза и уши Министерства. Я сделаю это здесь, в нашей лаборатории. Саске замер. Его аналитический ум лихорадочно просчитывал риски. Ошибка в миллиметр — и Сакура навсегда останется в плену своих галлюцинаций или потеряет способность двигаться. Он посмотрел на Итачи. Его брат был гением, лучшим стратегом и аналитиком, которого он знал. Но доверить ему жизнь женщины, которую он любил больше всего на свете... В коридоре за спиной Итачи воцарилась противоестественная тишина. Весь персонал особняка — от поваров до садовников — застыл в ожидании. Сакура, несмотря на свою строгость, за короткое время стала для них душой этого холодного дома. Они видели её доброту, её внутреннюю силу, и теперь они искренне, по-человечески переживали за неё. Чиё стояла впереди всех, сжимая в руках четки, её губы беззвучно шевелились в молитве. Минута тянулась как вечность. Саске перевёл взгляд на Сакуру. Она была бледной, её губы посинели от холода и шока, а в глазах всё ещё метались тени Кама-итачи. — Делай, — выдохнул Саске, поднимаясь на ноги вместе с ней на руках. — Но если с её головы упадет хоть один лишний волос, Итачи... ты знаешь, что будет. Итачи лишь коротко кивнул. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на облегчение. — Карин! — крикнул Саске, выходя из ванной. — Готовь операционную. Чиё, неси все чистые простыни и лед. Живо! Особняк мгновенно превратился в слаженный механизм. Персонал, до этого застывший в страхе, пришел в движение. Каждый знал свою задачу. Они не были медиками, но они были преданы семье Учиха. Саске нес Сакуру вниз по лестнице в подвальное крыло, где располагалась высокотехнологичная лаборатория Итачи. Он чувствовал, как её пальцы судорожно сжимают его мокрую рубашку. — Потерпи, маленькая, — шептал он ей на ухо. — Еще немного, и этот кошмар закончится. Я вырву этот свист из твоей головы вместе с их гнилыми технологиями. Впереди, в свете хирургических ламп, Итачи уже надевал перчатки. Его лицо превратилось в маску абсолютной концентрации. Начиналась самая важная битва в их жизни — битва за разум Сакуры. Свет хирургических ламп в подвальной лаборатории особняка Учиха был слепящим, стерильно-белым, выжигающим любые тени. Но для Сакуры этот свет казался серым маревом, сквозь которое проступали очертания её кошмаров. Она лежала на операционном столе, маленькая, хрупкая, завернутая в сухие простыни, которые принесла Чиё, но холод всё еще пробирал её до самых костей. Её состояние было пограничным. Лицо белее мела, губы тронуты синевой, а на лбу выступила ледяная испарина. Сакура из последних сил, до белизны в костяшках, сжимала в кулаках мокрую, измятую рубашку Саске. Она не отпускала его ни на секунду, словно эта ткань была единственной нитью, связывающей её с реальностью, не дающей окончательно соскользнуть в пасть Кама-итачи. Она смотрела на Саске снизу вверх — широко раскрытыми, полными лихорадочного блеска глазами. В этом взгляде не было страха смерти, в нем была мольба не оставлять её там, в темноте её собственного разума. Для неё он был последним, что у неё осталось, последним оплотом в мире, который предал её еще в детстве. Персонал особняка, застывший вдоль стен, наблюдал за этой сценой с замиранием сердца. Горничные тайком вытирали слезы фартуками, а суровые охранники отводили глаза. Они видели перед собой не железного шефа Бюро, а женщину, чья душа была обнажена и изранена. Любовь и отчаяние, с которыми она цеплялась за Саске, заставили даже самых скептичных слуг поверить в то, что сегодня здесь решается судьба не просто пациента, а части их семьи. — Саске... — её шепот был едва слышен за гулом аппаратуры. — Не дай им... вернуть меня в подвал... Саске стоял рядом, его ладонь накрыла её судорожно сжатые пальцы. Он не пытался освободить свою рубашку. Он просто был там, его лицо было каменным, но в глазах застыла такая концентрация боли и нежности, что Итачи на мгновение замешкался, прежде чем поднести маску с наркозом к её лицу. — Тише, Сакура. Я здесь. Я никуда не уйду, — Саске склонился к её уху, его голос был единственным лекарством, которое действовало мгновенно. Итачи глубоко вдохнул, его пальцы в латексных перчатках были абсолютно неподвижны. Он проверил мониторы: пульс Сакуры зашкаливал, нейронная активность была на пике из-за чипа, который лихорадочно посылал сигналы в её кору головного мозга. — Ввожу седативное, — сухо произнес Итачи. — Саске, держи её. Сейчас начнется фаза отторжения. Как только лекарство начало поступать в кровь, тело Сакуры на мгновение выгнулось. Чип, почуяв угрозу, выдал последний, мощный залп галлюцинаций. Сакура вскрикнула, её пальцы впились в грудь Саске так сильно, что послышался треск ткани. Но через секунду её хватка начала слабеть. Глаза медленно закрылись, длинные ресницы затрепетали и замерли. Итачи взял скальпель. В лаборатории воцарилась такая тишина, что было слышно только ритмичное пиканье кардиомонитора. — Начинаю надрез за правым ухом, — скомандовал Итачи. — Карин, следи за давлением. Если чип начнет нагреваться — лей охлаждающий раствор. Операция началась. Персонал затаил дыхание, а Саске так и остался стоять, не выпуская её руки, готовый делить с ней эту тьму до самого конца. В лаборатории повисла звенящая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным, механическим писком кардиомонитора. Итачи работал с ювелирной точностью, его пальцы в пропитанных антисептиком перчатках не дрогнули ни разу. Тончайший пинцет погрузился в разрез за правым ухом Сакуры, и через секунду в свете ламп блеснул крошечный, размером с рисовое зерно, осколок металла. Чип. Черное сердце её кошмаров. Как только металл покинул её тело, аппаратура взвыла коротким каскадом помех и затихла. Но Сакура не замолчала. Даже сквозь глубокий медицинский наркоз, сквозь пелену забвения, по её бледным щекам потекли слезы. Это не была физическая боль — это выходила накопленная за годы горечь, которую чип удерживал внутри, как плотина удерживает грязную воду. Она всхлипывала во сне, и этот звук, слабый и беззащитный, резал Саске сердце сильнее любого ножа. Саске, чьё лицо за время операции превратилось в неподвижную маску из серого гранита, наконец выдохнул. Его плечи, напряженные до предела, опали. Он не обращал внимания на Итачи, который осторожно опустил чип в спиртовой раствор, ни на Карин, фиксирующую повязку. Он медленно опустился на колени прямо у операционного стола. Его дорогая рубашка, всё еще влажная после душа, помялась и испачкалась, но ему было плевать. Он осторожно прислонился своим лбом к её лбу, закрыв глаза. Это был жест такой запредельной нежности и отчаяния, что персонал особняка, наблюдавший за ними, невольно затаил дыхание. Саске чувствовал кожей её лихорадочный жар, слышал её прерывистый вдох. В этот момент он выглядел не как грозный детектив или наследник великого клана, а как человек, который только что вырвал свою душу из пасти ада. Его пальцы, всё еще сжимавшие её руку, наконец расслабились, переплетаясь с её тонкими пальцами. — Всё, Сакура... Тише. Его больше нет, — шептал он, и его голос вибрировал от подавленных эмоций. — Ты свободна. Слышишь? Я здесь. Итачи отошел к мониторам, его взгляд упал на брата. Он никогда не видел Саске таким уязвимым. Тень Мии всё еще витала в этой комнате, но сейчас, глядя на то, как Саске защищает Сакуру, Итачи понял: на этот раз они не проиграли. Они вырвали её. В коридоре Чиё беззвучно перекрестилась. Напряжение, царившее в особняке последние часы, начало медленно таять, сменяясь тяжелой, изнуряющей усталостью. Саске не поднимал головы. Он продолжал сидеть так, делясь с ней своим дыханием, своей силой, своим миром, в котором больше не было места ультразвуковому свисту и стальным когтям. Утро в штабе Бюро началось не с кофе, а с тяжелого, липкого предчувствия беды. Карин, обычно энергичная и острая на язык, вошла в оупен-спейс тенью самой себя. Она была мертвенно бледной, её глаза покраснели от лопнувших сосудов, а руки заметно дрожали, когда она пыталась удержать стакан с водой. Темари, оторвавшись от монитора, нахмурилась. Её аналитический ум мгновенно зафиксировал состояние подруги. — Карин, что с тобой? — тихо спросила она, понизив голос. — На тебе лица нет. — Не спрашивай, Темари, — Карин бессильно опустилась в кресло и обхватила голову руками, словно пытаясь сдавить пульсирующую боль в висках. — Эта ночь... я не спала почти ни минуты. — Там, у Учих, что, тебе уже спать не дают? — подал голос Пейн из своего угла, пытаясь привычно подколоть, но в его тоне слышалось скрытое беспокойство. Карин подняла на него пустой, измученный взгляд. — Хуже. У Сакуры были галлюцинации. Сначала она просто несколько раз кричала за ночь. Весь особняк просыпался, но мы сразу ложились, потому что крики быстро стихали — Саске был рядом, он справлялся. Но последний раз... — Карин сделала паузу и с силой потерла ладонями лицо. — Мы проснулись от такого ужасающего крика... «Саске, они меня раздирают!». Вы бы это слышали. Это был не человеческий голос, это была агония. В оупен-спейсе повисла мертвая тишина. Пейн медленно отложил папку с документами. Темари замерла, её пальцы застыли над клавиатурой. — Никто ничего не понял, — продолжала Карин дрожащим голосом. — Охрана на периметре вскинула винтовки, пошла перекличка, лязг затворов по всему дому... Служанки в истерике, Итачи сорвался с места. Мы нашли их в душе. Она билась в такой истерике, кричала, что ей больно, что её режут на куски... Саске просто держал её под ледяной водой, пытался вырвать из этого ада. Она была в жестком трансе. Итачи понял, что дело не в психике. Мы провели операцию прямо там, в подвале. Он вычислил, что у неё был вживлен чип. Тот самый «черный ящик» Министерства. Это было страшно, ребята. Очень страшно. Хидан, который только что вошел в зал и услышал последние слова, застыл в дверях. Его лицо, обычно циничное и непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Он знал, что такое нейронные чипы Министерства — это была медленная смерть мозга, замаскированная под безумие. Темари медленно выдохнула, её лицо стало жестким, как гранит. — Чип... Значит, они не просто играли с её разумом. Они буквально держали палец на кнопке «уничтожить». В нашем штабе. Прямо у нас под носом. Пейн сжал кулаки так, что хрустнули суставы. Как опытный оперативник, он понимал: если враг смог вживить чип шефу Бюро, значит, безопасности больше не существует. — Итачи достал его? — коротко спросил Хидан, делая шаг в центр комнаты. Его голос звучал глухо. — Достал, — кивнула Карин. — Но она... она сейчас как разбитая ваза. Саске не отходит от неё ни на шаг. Он сидит там, в лаборатории, и я впервые видела, чтобы он так смотрел на кого-то. Словно если он моргнет — она исчезнет. Хидан выругался сквозь зубы и ударил кулаком по косяку двери. — Министерство перешло черту. Они не просто хотели её сломать. Они хотели использовать её как живую бомбу против нас всех. В оупен-спейсе Бюро воцарилась гробовая тишина. Сасори, чьи пальцы летали по клавиатуре со скоростью пулеметной очереди, вывел на главный панорамный экран данные, извлеченные из окровавленного чипа. Белые строки логов на черном фоне выглядели как смертный приговор. — Смотрите, — голос Сасори был сухим и надтреснутым. — Чип не просто транслировал галлюцинации. Он ждал триггера. Он выделил красным последнюю строку в системном журнале. Команда была активирована ровно в тот момент, когда в Министерстве кто-то сопоставил данные и окончательно подтвердил: шеф Бюро — это выжившая Таю. > СТАТУС: ОБЪЕКТ «ТАЮ» ИДЕНТИФИЦИРОВАН. > ПРОТОКОЛ: 0-Х. ТЕРМИНАЦИЯ ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ. > СОСТОЯНИЕ: АКТИВАЦИЯ НЕЙРОННОГО РАЗРЯДА. ВРЕМЯ ДО ПОЛНОГО ВЫГОРАНИЯ — 24 ЧАСА. > — Они не хотели её возвращать, — прошептала Темари, глядя на экран. — Как только они поняли, кто она, они нажали на спуск. Эти «раздирающие когти», которые она чувствовала ночью... это был процесс выжигания коры головного мозга. Если бы Итачи не вырезал эту дрянь, к утру у Сакуры просто расплавились бы нервные окончания. Пейн ударил кулаком по столу. Теперь всё стало на свои места. Это была не игра в кошки-мышки — это была ликвидация свидетеля, который стал слишком опасен. Тем временем в особняке Учиха время словно застыло в густом киселе тревоги. Сакура спала в своих покоях. На фоне черных шелковых простыней она казалась неестественно белой, почти прозрачной, словно фарфоровая статуэтка, которую склеили после сокрушительного удара. Наркоз всё еще держал её в глубоком, беззвучном забытьи — её измотанному организму требовалось время, чтобы залатать дыры в сознании. Саске сидел в кресле у её кровати. Он успел сменить промокшую одежду на чистую белую рубашку и брюки, но его лицо по-прежнему напоминало застывшую маску ярости и изнеможения. На его колене лежал пистолет, направленный точно на дверь. Он не доверял ни одной тени в этом доме, ни одному звуку. В дверь тихо постучали. — Господин Учиха, это Чиё, — раздался приглушенный голос. Саске не шелохнулся, его палец лежал на предохранителе. — Заходи. Старая домоправительница вошла с подносом, на котором стоял чай и легкий перекус. Она посмотрела на Саске, на оружие, на спящую Сакуру, и в её глазах отразилась вековая печаль. — Я принесла вам хоть что-то перекусить, господин, — тихо сказала она. — Оставь на столе и уходи, Чиё, — отрезал Саске, не сводя взгляда с двери. Старуха поставила поднос, но не спешила уходить. Она подошла ближе, бесстрашно глядя в глаза человеку, который сейчас был готов убить любого. — Вам тоже нужно отдохнуть, Саске-сан, — мягко, но настойчиво произнесла она. — Когда она проснется, она не должна видеть вас таким. Ей будет больно. Она почувствует вину. Она будет знать, что вы доведены до предела из-за неё, и это станет её новой раной. Поешьте и поспите хотя бы час. От этого хуже не станет. Я буду смотреть за покоями. Мои молитвы и соль у порога защитят её не хуже вашего свинца. Саске посмотрел на спящую Сакуру. Её ресницы едва заметно дрожали во сне. Чиё была права — Сакура всегда чувствовала его состояние слишком остро. Если она увидит его сломленным, она никогда не простит себе этой ночи. — Один час, Чиё, — глухо произнес Саске, медленно убирая пистолет в кобуру. — Если она пошевелится — зови меня немедленно. В штабе Бюро воздух, казалось, превратился в густой свинец. Хидан стоял неподвижно, его взгляд впился в огромные, издевательски жирные буквы на главном экране: «ТЕРМИНАЦИЯ ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ». Он до белизны в костяшках сжал кулаки в карманах своих черных брюк. В его глазах метались искры первобытной ярости и глухой, раздирающей боли. Сакура. Его лучший агент. Начальница ФБР. Женщина, с которой он делил постель два года — пусть без обязательств, пусть это был лишь способ заглушить внутренний крик, но это было реальностью. И теперь система, которой они служили, решила ликвидировать её, как бракованный инструмент, как обычную душевнобольную, ставшую обузой. Хидан резко развернулся. Его тяжелые шаги эхом отдавались в гробовой тишине оупен-спейса. Он зашел в свой кабинет, и дверь захлопнулась с такой сокрушительной силой, что по косяку поползли трещины, а на пол посыпалась мелкая известковая пыль. Карин, Темари и Пейн даже не вздрогнули. Они прекрасно понимали его реакцию. Каждый из них сейчас чувствовал, как внутри закипает ненависть к верхушке Министерства. Система гнила с головы, и пока они пытались навести порядок на улицах, их собственная начальница каждый день вела тихую войну с монстрами в дорогих костюмах. Вечер в особняке Учиха опустился мягко, укрывая покои длинными тенями. Сакура медленно, сквозь вязкое сопротивление наркоза, открыла глаза. Мир вокруг больше не вибрировал от ультразвука. Впервые за долгие годы в её голове воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Ни свиста, ни шепота, ни когтей. Её взгляд, еще подернутый туманом, сфокусировался на знакомом силуэте. Черные, глубокие глаза Саске смотрели на неё с такой концентрацией любви и боли, что у неё перехватило дыхание. — Сакура... — прошептал он так тихо, что звук едва коснулся воздуха. — Я здесь, маленькая. Он пересел из кресла на край кровати, сокращая последнее расстояние между ними. Сакура, всё еще чувствуя слабость во всем теле, инстинктивно потянулась к нему и мертвой хваткой вцепилась в его руки. Её пальцы дрожали, но хватка была отчаянной. Саске шумно выдохнул, чувствуя, как с его души сваливается неподъемный груз. Он наклонился к ней, почти касаясь её лба своим, делясь своим теплом и силой. — Ты свободна, — его голос дрогнул, выдавая всё то, что он пережил за эту ночь. — Слышишь? Мы вырвали его. Больше никто не причинит тебе боли в твоем собственном разуме. Сакура смотрела на него, и в её глазах начали медленно собираться слезы — на этот раз чистые, приносящие облегчение. Она чувствовала его запах, его горячее дыхание, и понимала: война только начинается, но теперь она будет вести её, имея за спиной самого надежного человека во вселенной. Утро в особняке Учиха началось непривычно тихо. В пять часов рассвет только робко пробивался сквозь высокие окна кухни, окрашивая полированный мрамор столешниц в нежно-розовый цвет. Сакура сидела на высоком стуле, кутаясь в свой любимый халат-кимоно из черного шелка. Смертельная бледность, пугавшая всех последние сутки, постепенно отступала — к её щекам возвращался «живой», едва заметный румянец, а взгляд стал чистым, как омытое дождем стекло. Она чувствовала себя странно: голова была легкой, почти пустой, лишенной того привычного свинцового гула, который она считала частью своей личности. На столе перед ней стоял стакан свежевыжатого апельсинового сока, а в руках она держала ведерко вишневого мороженого. Сакура методично, почти медитативно, отправляла ложку за ложкой в рот, наслаждаясь холодом и кислинкой ягод. Это было её маленькое восстание против боли и стерильности операционной. Тихий шелест шагов заставил её замереть. В дверях кухни появился Итачи. На нем был длинный черный халат, волосы были небрежно собраны, а под глазами залегли тени — результат бессонной ночи в лаборатории. Он застыл на пороге, на мгновение потеряв свою легендарную невозмутимость. Женщина, которую он всего сутки назад оперировал на грани жизни и смерти, чьи нейроны едва не выгорели от терминационного протокола, сейчас совершенно спокойно «хомячила» мороженое в предрассветной тишине. Сакура замерла с ложкой во рту, глядя на него. Секундная пауза затянулась, а затем она медленно проглотила лакомство и чуть склонила голову набок. — Доброе утро, доктор, — произнесла она с легкой, почти забытой искоркой иронии в голосе. — Пациент идет на поправку. В обоих смыслах. На губах Итачи на долю секунды промелькнула редчайшая, едва уловимая улыбка — смесь облегчения и искреннего удивления живучести этой женщины. Но он тут же взял себя в руки, возвращая лицу привычное выражение спокойной серьезности. — Вижу, аппетит — лучший показатель успешной деактивации, — Итачи прошел к кофемашине, сохраняя дистанцию. — Но я бы советовал не злоупотреблять холодным сразу после такого агрессивного наркоза. Твой мозг еще восстанавливает терморегуляцию. — Мой мозг сейчас наслаждается тишиной, Итачи, — Сакура опустила ложку в ведерко и посмотрела в окно. — Впервые за десять лет в моей голове не поют птицы и не свистит ветер. Это стоит даже ангины. Итачи нажал на кнопку, и аромат крепкого эспрессо начал заполнять кухню. Он повернулся к ней, и его взгляд стал профессионально-острым. — Сасори прислал расшифровку логов чипа, Сакура. Ты знаешь, что они активировали приказ на уничтожение? Сакура отставила мороженое и сделала глоток сока. Её лицо мгновенно стало серьезным, приобретая черты той самой «ледяной леди» ФБР. — Я догадалась об этом еще на операционном столе, когда когти Кама-итачи начали жечь меня изнутри. Они знают, кто я. И они боятся того, что я вспомню. Аромат крепкого эспрессо, который начал заполнять кухню, смешивался с прохладным запахом вишневого мороженого. Итачи стоял у кофемашины, его спина была напряжена под черным шелком халата, а Сакура, наоборот, расслабленно откинулась на спинку стула, продолжая ковырять ложкой в ведерке. Они говорили о чипе, о терминации, о Министерствах — о вещах, которые обычно обсуждают в стерильных кабинетах под охраной, а не в пять утра на кухне в халатах. Их тихий, будничный разговор прервал резкий, сухой звук — скрипнула старая половица у входа. В дверях кухни появился Саске. Взгляд его был заспанным, волосы всклокочены, а на лице читалась смесь усталости и глухого раздражения. На нем не было рубашки, только темные пижамные штаны, обнажавшие рельефную мускулатуру груди и плеч, покрытую шрамами от старых заданий. Он, очевидно, проснулся от отсутствия Сакуры в постели и пошел её искать, ведомый инстинктом защитника, который не отключался даже во сне. Саске замер на пороге. Его сонный мозг, настроенный на режим «опасность», на мгновение завис, пытаясь обработать сюрреалистичную картину перед ним. Его жена, которую сутки назад оперировали на грани жизни и смерти, сидела в своем черном кимоно и с аппетитом уплетала вишневое мороженое из ведерка. А напротив неё, у кофемашины, стоял его старший брат, тоже в халате, и они… они просто разговаривали. Обыкновенно. Как люди, которые обсуждают погоду или планы на выходные. Не было ни криков, ни слез, ни Кама-итачи, ни крови. Только тишина, кофе и Моцарт в исполнении Мороженого. Пауза затянулась. Саске переводил ошеломленный взгляд с Сакуры на Итачи и обратно. Уголок его рта дернулся, выдавая внутреннее смятение. Весь этот ад, который они прошли за последние 48 часов, весь этот страх потери, эта безумная операция в подвале — всё это сейчас казалось каким-то дурным сном на фоне этой мирной кухонной сцены. Сакура медленно проглотила ложку мороженого, глядя на мужа. На её лице промелькнула озорная, почти девчоночьи улыбка, которую Саске не видел уже очень давно. Она чуть приподняла ведерко с мороженым, словно салютуя ему. — Доброе утро, соня, — произнесла она, и её голос прозвучал чисто и звонко в утренней тишине. — Присоединяйся к клубу любителей вишнёвого рассвета. Доктор Учиха говорит, что это полезно для терморегуляции, хотя я подозреваю, что он просто завидует моему аппетиту. Саске шумно выдохнул, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки сна и этого оцепенения. На его губах, обычно сжатых в тонкую линию, промелькнула тень улыбки — слабая, усталая, но настоящая. Он сделал шаг в кухню, и напряжение в его теле начало медленно таять. — Вишнёвого рассвета? — его голос прозвучал хрипло после сна. — Доктор Учиха, я вижу, вы прописываете пациентам весьма… нетрадиционные методы реабилитации. Надеюсь, в вашей лаборатории найдется место для кофе и для меня?Глава 201: Незакрытый гештальт После утреннего кофе Итачи, бросив на брата многозначительный взгляд, тактично удалился в лабораторию. На кухне остались только двое. Сакура, допив апельсиновый сок, поднялась со стула, поправляя полы черного шелкового кимоно. Её движения были четкими, а взгляд — пугающе бодрым для человека, пережившего ночную трепанацию. — Окей, я иду собираться на работу, — спокойно бросила она, направляясь к выходу. Саске, державший в руках чашку с недопитым эспрессо, замер. Он медленно поднял голову и посмотрел на Сакуру таким взглядом, в котором читалось одновременно: «Либо беги, либо тебе уже ничего не поможет». В этом молчании была вся мощь клана Учиха, умноженная на бессонную ночь детектива. — Не смотри на меня так, — Сакура остановилась и скрестила руки на груди. — Вы удалили чип. Да, это была операция, но по факту — это просто царапина за ухом. Я чувствую себя лучше, чем за последние десять лет, и я хочу работать, Учиха. Ты мне не запретишь. Саске поставил чашку на стол. В его глазах вспыхнул опасный огонек, а голос приобрел бархатный, ехидный оттенок. — То есть, ты утверждаешь, что полностью восстановилась? — Да, — твердо отрезала Сакура, вздернув подбородок. Она не успела даже моргнуть. Саске резко встал, в два шага сократил дистанцию и, не говоря ни слова, подхватил её под талию, легко закидывая на плечо, как добычу. — Эй! Поставь меня! — возмутилась Сакура, забарабанив кулаками по его широкой, обнаженной спине. — Раз ты заявляешь, что здорова, значит, у меня есть один незакрытый гештальт, — его голос упал на октаву ниже, вибрируя прямо у её бедер. — С тех самых пор, как ты надела обручальное кольцо, я ждал, когда ты придешь в норму. Раз ты сама подтверждаешь, что это так... супер. Рабочий день в Бюро подождет. У нас есть более приоритетные задачи по проверке твоих рефлексов. В этот самый момент мимо них по коридору с невозмутимым видом прошла Чиё. Сакура мгновенно вспыхнула, густой румянец залил её щеки и шею. Она висела вниз головой на плече у полуголого мужа, пока тот завуалированно, но вполне однозначно обещал ей жаркое продолжение утра. — Доброе утро, Чиё, — абсолютно спокойным и светским тоном произнес Саске, даже не замедлив шаг. — Доброе утро, господин Учиха, — так же спокойно отозвалась старушка, даже не повернув головы в сторону «плененной» хозяйки дома. — Саске, отпусти! Она же всё поняла! — прошипела Сакура, пряча лицо в ладонях от стыда. — Разумеется, поняла. Она мудрая женщина, — хмыкнул он, уже поднимаясь по лестнице на второй этаж. — И она знает, что после десяти лет «песни пустоты» тебе нужна интенсивная терапия... физического толка. Дверь спальни захлопнулась, отсекая остальной мир — особняк, Итачи, Министерство и тени прошлого. В комнате повисла тяжелая, электрическая тишина, которая мгновенно вспыхнула, когда Саске опустил Сакуру с плеча. Он не дал ей коснуться пола — прижал к закрытой двери, блокируя своим телом любой путь к отступлению. Его глаза, черные и глубокие, теперь горели не яростью детектива, а темным, накопившимся за месяцы ожиданием. Сакура тяжело дышала, глядя на него снизу вверх. Её шелковое кимоно соскользнуло с одного плеча, обнажая свежую аккуратную повязку за ухом — единственное напоминание о том, что еще несколько часов назад она была на грани безумия. — Ты сказала, что восстановилась, — его голос стал низким рыком, вибрирующим прямо у её губ. — Докажи это. Он не ждал ответа. Его поцелуй был властным, жадным, словно он пытался выпить её до капли, убедиться, что она здесь, живая, настоящая, и больше не принадлежит никаким «проектам». Сакура ответила с той же неистовой силой. Десять лет она жила под аккомпанемент чужого свиста в голове, и теперь, когда в её разуме воцарилась тишина, она хотела заполнить её только одним — им. Её руки, еще недавно сжимавшие его рубашку в агонии, теперь блуждали по его горячей коже, запоминая каждый рельеф мускулов. Саске подхватил её под бедра, и она обвила его ногами, не разрывая поцелуя. В этом не было нежности — это был акт возвращения собственности, дикий и первобытный. Когда они оказались на огромной кровати с черным шелковым бельем, Саске навис над ней, удерживая её руки над головой. — Я хочу слышать тебя, Сакура, — прошептал он, целуя чувствительную кожу на шее, спускаясь ниже к ключицам. — Раньше ты кричала от боли. Сегодня я заставлю тебя кричать по-другому. Каждая клетка твоего тела забудет то вытье. Останется только мой голос и твой. Он доводил её до предела с расчетливостью опытного оперативника, знающего все слабые точки цели. Его ладони, его губы, его дыхание — всё превратилось в инструменты тончайшей пытки наслаждением. Сакура выгибалась под ним, её пальцы впивались в его плечи, оставляя красные отметины. Она чувствовала, как внутри закипает волна, сметающая остатки седативных препаратов и страха. Когда он наконец вошел в неё, заполнив собой всё пространство, Сакура вскрикнула. Но это не был тот надрывный, животный крик, от которого содрогался особняк ночью. Это был звук триумфа жизни над смертью. Саске двигался ритмично и мощно, не давая ей перевести дыхание, заставляя её сознание взрываться искрами. Он вел её за собой, вырывая из её горла стоны, которые становились всё громче, пока не превратились в откровенные, бесстыдные крики наслаждения. Он выводил её на этот пик снова и снова, стирая из памяти холод подвалов Осаки жаром своего тела. В какой-то момент Сакура поняла, что плачет. Но это были слезы очищения. Она была миссис Учиха. Она была свободна. И человек, который сейчас владел её телом, был тем самым якорем, который не дал ей утонуть. Когда всё закончилось, они лежали, тяжело дыша, переплетясь конечностями в предрассветном полумраке. Саске прижал её к себе, накрывая простыней, и поцеловал в макушку. — Гештальт закрыт? — тихо спросила Сакура, уткнувшись носом в его влажную грудь. — Нет, — хмыкнул Саске, притягивая её еще ближе. — Это была только первая сессия. Терапия будет долгой, Сакура. Очень долгой.