Глава 13: Там, где можно быть собой 🔞

Дом Такуми находился на окраине, в тихом районе, где по вечерам не слышно городского шума. Старое здание с узкими улочками вокруг, крошечная квартира на втором этаже, где всё было просто, но уютно. Кейске любил это место. Здесь он мог сбросить маску, которая висела на нём весь день — наглого бандита, опасного гонщика, вечно готового к драке. Здесь он был просто Кейске. Сегодня он приехал позже обычного. События последних дней вымотали его до предела — перевал, гонка, встреча с отцом Каори, бесконечное ожидание у ворот. Всё это осталось снаружи, когда он переступил порог и закрыл за собой дверь. — Я дома, — сказал он в темноту прихожей. — Проходи, — ответили из кухни. Голос был спокойным, мягким, как всегда. Кейске скинул куртку, разулся и прошёл в кухню. Такуми стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На нём была простая футболка и домашние штаны, тёмные волосы слегка влажные после душа. Он обернулся, и в свете лампы его карие глаза казались тёплыми, почти золотистыми. — Готовлю карри, — сказал он. — Ты, наверное, голодный. Кейске подошёл к нему сзади, обнял за талию, уткнулся носом в плечо. — Голодный, — признался он. — Но не только до еды. Такуми усмехнулся, не переставая мешать. — Сначала ужин. Потом всё остальное. — Ты слишком ответственный, Тоф. — Кто-то из нас должен им быть. Кейске фыркнул, но не отпустил. Стоял так, чувствуя тепло тела Такуми, его запах — мыло, древесина, что-то своё, родное. Всё напряжение дня постепенно уходило. — Как там твой брат? — спросил Такуми, когда карри было почти готово. — В порядке. Он вчера разобрался с этим ублюдком на трассе. Сегодня подписывает бумаги с отцом Каори. Всё идёт по плану. — А ты? — Что я? — Ты в порядке? Кейске задумался. Вопрос был простым, но ответ на него — нет. — Не знаю, — честно сказал он. — Устал. Нервничал. Думал, что если что-то пойдёт не так, придётся таранить ворота. А это всегда геморрой. Такуми выключил плиту, повернулся к нему лицом. Теперь они стояли так близко, что Кейске мог разглядеть каждую ресницу, каждую родинку на его лице. — Но всё обошлось? — Всё обошлось, — кивнул Кейске. — Тогда не думай о том, что могло быть. Думай о том, что есть. Кейске посмотрел на него. Иногда Такуми говорил вещи, которые звучали слишком мудро для его возраста. Или слишком просто. Но в этой простоте была правда. — Ты прав, — сказал он, наклоняясь к его губам. — Как всегда. Поцелуй был мягким, неторопливым. Без спешки, без напора. Просто способ сказать: «Я здесь. Я с тобой». — Карри остынет, — прошептал Такуми, когда они отстранились. — Плевать. — Кейске. — Ладно, ладно. — Он отступил, но недалеко. — Но потом ты мой. Такуми улыбнулся той своей спокойной улыбкой, от которой у Кейске внутри всё переворачивалось. — Договорились. Ужин прошёл в тишине. Не в той тяжёлой, полной недосказанности, а в той уютной, когда слова не нужны. Кейске смотрел, как Такуми ест, как поправляет волосы, упавшие на лоб, и думал о том, как ему повезло. Он встретил его случайно. На одной из ночных гонок, где Такуми появился на своей панде — бело-чёрной восьмидесятке, которая выглядела смешно на фоне остальных машин. Все смеялись. До тех пор, пока он не выиграл. Кейске тогда подошёл к нему после гонки, чтобы сказать что-то вроде «неплохо для тофу-возчика». А вместо этого... Вместо этого он увидел его глаза. И всё пошло не по плану. — О чём задумался? — спросил Такуми, ставя пустую тарелку в раковину. — О том, как мы встретились, — ответил Кейске. — Помнишь? — Помню. Ты тогда сказал что-то про тофу. Я чуть не послал тебя. — Но не послал. — Не послал, — Такуми повернулся к нему. — Ты был... другим. Не таким, как все. — Каким? — Напускная грубость, но внутри... — он помолчал, подбирая слова, — внутри ты был мягче. Я это сразу увидел. Кейске хмыкнул. Никто никогда не говорил ему такого. — Ты единственный, кто это увидел, — сказал он. — Значит, я единственный, кто смотрел достаточно внимательно. Кейске встал из-за стола, подошёл к нему. Взял за руку. — Посмотришь ещё? — спросил он, и в его голосе не было обычной бравады. Только тихая просьба. Такуми поднял на него глаза. Карие, тёплые, бездонные. — Всегда. --- Они переместились в гостиную. На маленьком диване, где едва хватало места для двоих, Такуми включил какой-то фильм. Кейске не запоминал названий — ему было всё равно. Он просто лежал, положив голову на колени Такуми, и чувствовал, как пальцы парня перебирают его светлые волосы. Медленно, нежно, чуть касаясь висков, спускаясь к шее. — Ты как кот, — тихо сказал Такуми. — Мурлыкать не будешь? — Замурлыкаю, если продолжишь, — ответил Кейске, закрывая глаза. Пальцы скользили по волосам, по коже, иногда касались ушей, и Кейске чувствовал, как по позвоночнику разливается тепло. Напряжение уходило окончательно. Здесь, в этой маленькой квартире, с этим человеком, он мог быть слабым. Мог позволить себе не быть начеку каждую секунду. — Ты заслуживаешь отдыха, — сказал Такуми. — Последние дни были тяжёлыми. — Угу. — Не засыпай. Ещё рано. — А что, есть планы? — Кейске приоткрыл один глаз. Такуми улыбнулся. В его улыбке было что-то, от чего кровь в жилах Кейске закипела быстрее. — Есть. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, языком касаясь губ, проникая внутрь. Кейске ответил, приподнимаясь, чтобы удобнее было тянуться к нему. Рука Такуми скользнула с его волос на шею, потом на плечо, сжимая ткань футболки. — В спальню, — прошептал Такуми между поцелуями. — Не донесёшь, — хмыкнул Кейске. — Не донесу. Но могу проводить. Они встали с дивана, не отпуская друг друга. Фильм шёл своим чередом, но никто его не смотрел. В спальне было полутемно. Только свет с улицы пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на стенах узоры из теней. Такуми включил маленькую лампу на прикроватной тумбочке — мягкий, тёплый свет, который делал всё вокруг уютным и чуть интимным. Кейске стянул футболку через голову, бросил на пол. Такуми смотрел на него — на широкие плечи, на татуировку на предплечье, которую Кейске сделал ещё в свои бандитские годы, на шрамы, которые остались от прошлой жизни. Каждый шрам Такуми знал. Каждый он целовал когда-то. — Иди сюда, — сказал Кейске, протягивая руку. Такуми подошёл. Кейске стянул с него футболку, провёл ладонями по груди, по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. Такуми был не таким массивным, как он, но в его теле чувствовалась скрытая сила — привычная к физической работе, к долгим поездкам, к контролю над машиной на пределе. — Ты красивый, — тихо сказал Кейске, и в его голосе не было обычной усмешки. Только правда. — Ты тоже, — ответил Такуми, и в его карих глазах заплясали тёплые блики. Они целовались, медленно раздевая друг друга. Без спешки, без суеты. Каждое движение — как танец, где оба знают партию наизусть. Руки Такуми скользили по спине Кейске, спускаясь ниже, сжимая ягодицы. Кейске выдохнул в его губы, чувствуя, как тело откликается на каждое прикосновение. Когда они остались полностью обнажёнными, Такуми лег на спину, потянул Кейске за собой. Тот навис над ним, опираясь на локти, глядя сверху вниз. Светлые волосы упали на лицо, и Такуми убрал их, касаясь пальцами щеки. — Ты устал, — сказал он. — Может, просто ляжем? — Нет, — Кейске покачал головой. — Хочу тебя. Всю ночь. Такуми улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Кейске внутри всё загоралось. — Тогда не жалуйся потом. — Я никогда не жалуюсь. Он поцеловал его снова, спускаясь ниже. Шея, ключицы, грудь. Такуми выгибался под ним, тихо выдыхая, и Кейске ловил каждый звук, каждое движение. Он знал это тело так же хорошо, как свою FC — каждую изгиб, каждую чувствительную точку. Но каждый раз открывал его заново. Когда он дошёл до паха, Такуми уже был полностью возбуждён. Кейске провёл языком по внутренней стороне бедра, чувствуя, как дрожит его нога. Потом выше, касаясь яичек, потом ещё выше. — Кейске... — выдохнул Такуми, когда язык коснулся ануса. — Тш-ш, — прошептал Кейске, продолжая. Медленно, влажно, по кругу. Язык скользил по чувствительной коже, проникал внутрь, растягивая, расслабляя. Такуми застонал, вцепившись пальцами в простыни. Кейске работал языком, не торопясь. Он знал, что Такуми любит, когда медленно. Когда каждое движение длится вечность, когда напряжение нарастает постепенно, доходя до точки, за которой уже ничего не имеет значения. — Хватит, — прошептал Такуми, когда прошло, наверное, десять минут. — Хватит, я... — Ещё, — ответил Кейске, не останавливаясь. — Ты же хотел всю ночь. Такуми засмеялся — прерывисто, сквозь стоны. Этот смех был одним из тех звуков, которые Кейске любил больше всего. Он продолжал, пока Такуми не начал выгибаться дугой, хватая ртом воздух. Только тогда он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони. — Смазка? — спросил он. — В тумбочке. Кейске открыл ящик, достал тюбик. Такуми перевернулся на живот, подложив подушку под бёдра. Поза догги — одна из их любимых. Кейске нанёс смазку на пальцы, аккуратно ввёл один, потом второй. Такуми расслабленно выдохнул, привыкая. — Ещё, — сказал он. Кейске добавил третий палец, растягивая, массируя изнутри. Такуми стонал тихо, уткнувшись лицом в подушку, и его стоны были лучшей музыкой. — Готов, — прошептал он, когда Кейске наконец убрал пальцы. — Повернись, — попросил Кейске. Такуми перевернулся на спину, глядя на него снизу вверх. Глаза блестели, щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев. Кейске нанёс смазку на себя, приподнял его бёдра, подводя член ко входу. — Смотри на меня, — сказал он, входя. Такуми закусил губу, когда головка вошла внутрь. Кейске замер, давая привыкнуть. Потом медленно, дюйм за дюймом, вошёл до конца. — Блядь, — выдохнул он, чувствуя, как горячо и тесно внутри. — Ты такой... — Двигайся, — прошептал Такуми, обхватывая его ногами за талию. Кейске начал двигаться. Медленно, размеренно, выходя почти полностью и снова входя. Такуми стонал, запрокидывая голову, и его кадык ходил ходуном. Кейске наклонился, поцеловал его в шею, в ключицу, в грудь. Одной рукой взялся за его член, начал двигать в такт толчкам. — Сильнее, — попросил Такуми. Кейске ускорился. Кровать заскрипела, ритм стал быстрее, жёстче. Такуми вцепился ему в плечи, оставляя следы ногтями. — Перевернись, — сказал Кейске, выходя. Такуми послушно перевернулся на живот. Кейске вошёл сзади, одной рукой держа его за бедро, второй — за плечо. Поза раком позволяла проникать глубже, и Такуми застонал, когда Кейске достиг нужной точки. — Да, — выдохнул он. — Там. Кейске ускорился, вколачиваясь в него с каждым толчком. Такуми подмахивал ему, двигаясь в такт, и их тела сливались в одном ритме. Кейске чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота, но не хотел кончать. Не сейчас. Он вышел, перевернул Такуми на бок и лёг сзади, поднимая его ногу. Поза ложек позволяла двигаться медленно, глубоко, почти нежно. Такуми откинул голову назад, касаясь затылком его плеча, и Кейске поцеловал его в шею, в ухо, в щёку. — Я люблю тебя, — прошептал он. Такуми повернул голову, ловя его губы. — Я тоже. Они двигались медленно, почти лениво, растягивая удовольствие. Кейске чувствовал, как внутри Такуми пульсирует, как его дыхание сбивается, как он дрожит в его руках. — Хочешь сверху? — спросил Кейске. — Да. Такуми сел на него, и Кейске лёг на спину, глядя, как его парень берёт контроль. Поза наездницы была одной из самых красивых — Такуми сверху, запрокинув голову, двигаясь в своём ритме, Кейске снизу, наблюдая за каждым его движением. — Ты прекрасен, — сказал Кейске, сжимая его бёдра. Такуми улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Кейске внутри всё переворачивалось. Он ускорился, и Кейске почувствовал, как напряжение достигает предела. — Я сейчас, — выдохнул он. — Вместе, — прошептал Такуми. Кейске взялся за его член, двигая рукой в такт толчкам. Такуми кончил первым — с тихим, протяжным стоном, сжимаясь вокруг него так сильно, что Кейске последовал за ним, чувствуя, как волна удовольствия накрывает с головой. Он кончил внутрь, и они замерли, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу. Такуми сполз с него, лёг рядом. Кейске обнял его, притягивая к себе. — Это было... — начал Такуми. — Ещё не всё, — перебил Кейске. — Я же сказал: всю ночь. Такуми засмеялся — тихо, устало, счастливо. — Ты убьёшь меня. — Не убью. — Кейске поцеловал его в макушку. — Но постараюсь. Они лежали, переплетённые, и Кейске чувствовал, как бьётся сердце Такуми в такт его собственному. Всё напряжение последних дней ушло. Остался только этот момент — тёплый, живой, настоящий. — Такуми, — сказал он тихо. — М? — Спасибо. За то, что ты есть. Такуми поднял голову, посмотрел на него. В карих глазах отражался свет лампы. — Я всегда буду рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось. Кейске поцеловал его. Медленно, нежно, обещая то же самое без слов. А потом начал всё сначала. Ночь тянулась долго. Они меняли позы — догги, наездница, боком, сидя, стоя у стены. Каждый раз Кейске находил новые способы касаться Такуми, целовать его, шептать на ухо слова, которые никогда не сказал бы никому другому. Когда под утро Такуми уже не мог двигаться, Кейске уложил его на живот, сам лёг сверху, продолжая медленно, почти ласково двигаться внутри. Такуми стонал в подушку, и его стоны становились всё тише, всё слабее, пока он наконец не провалился в сон — прямо во время. Кейске вышел из него, лёг рядом, накрыл одеялом. Такуми спал, его лицо было спокойным, безмятежным, и Кейске смотрел на него, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, огромное, невыразимое. Он никогда не говорил этого вслух. Но сейчас, глядя на спящего Такуми, он подумал: «Я хочу быть с тобой всегда». И, кажется, впервые в жизни, он не боялся этого желания. Утром они проснулись от того, что солнце заливало комнату. Кейске чувствовал, что всё тело ноет, но это была приятная боль. Такуми лежал рядом, уткнувшись носом ему в плечо. — Живой? — спросил Кейске. — Не уверен, — пробормотал Такуми, не открывая глаз. — Тогда я сегодня готовлю завтрак. Такуми приоткрыл один глаз, посмотрел на него с подозрением. — Ты умеешь готовить? — Яичницу умею. — Кейске поцеловал его в лоб и встал с кровати, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. — А ты отдыхай. Ты это заслужил. Он надел штаны, прошёл на кухню. Пока яйца шипели на сковороде, он смотрел в окно на просыпающийся город и думал о том, что, возможно, именно этого ему не хватало все эти годы. Не гонок. Не драк. Не адреналина. А просто утра, когда можно приготовить завтрак для того, кого любишь. Он улыбнулся. И улыбка эта была совсем не похожа на ту, что он носил на людях. Она была настоящей.