Глава 18: Там ,где темнота не страшна

Комната Кейске на втором этаже дома Такахаши была его крепостью. Стены, выкрашенные в тёмно-серый цвет, плакаты с гоночными машинами, разбросанные детали от FD на столе, пара гитар в углу — и большой телевизор на тумбе напротив кровати. Сюда он приводил немногих. И только один человек мог забираться сюда через окно, игнорируя лестницу и дверь. Такуми сидел на кровати, поджав ноги, и листал что-то на телефоне, пока Кейске возился с пультом. За окном уже стемнело, в доме стихли голоса — родители ушли к себе, Рёске отвёз Каори домой и, скорее всего, остался у неё. Дом принадлежал только им двоим. — Что будем смотреть? — спросил Такуми, откладывая телефон. — Хочу ужастик, — ответил Кейске, включая телевизор. — Давно не смотрел ничего страшного. — Ты боишься? — Я? — Кейске фыркнул. — Никогда. Такуми улыбнулся своей тихой улыбкой, ничего не ответил. Он знал, что Кейске боится. Не громких звуков и не монстров на экране — а темноты, которая иногда накатывала без причины. Но никогда не говорил об этом вслух. — Ладно, — сказал Кейске, открывая стриминговый сервис. — Выбирай. — Ты предложил, ты и выбирай. Кейске пролистал список, остановился на постере, который выглядел достаточно жутко — тёмный лес, две маленькие девочки, и силуэт чего-то огромного за их спинами. — «MAMA», — прочитал он название. — Слышал, страшный. Давай его. — Давай, — согласился Такуми. Кейске выключил свет, оставив только тусклое свечение телевизора, и лёг на кровать, положив голову на подушку. Такуми устроился рядом, и они накрылись одним пледом — не потому что было холодно, а потому что так было правильно. Фильм начался с титров на чёрном фоне и тихой, давящей музыки. Первые минуты шли спокойно. Банковский клерк, потерявший работу, ссора с женой, выстрел. Кейске смотрел внимательно, иногда комментируя: — Идиот. Зачем было стрелять? Можно было просто уйти. — В состоянии аффекта люди не думают, — заметил Такуми. — Ты всегда оправдываешь убийц? — Я анализирую. Кейске хмыкнул, но спорить не стал. Потом началось то, ради чего они включили этот фильм. Человек привёз дочерей в лесную избушку, приготовил ружьё, чтобы убить их и себя. Кадры были мрачными, почти чёрно-белыми. А потом из темноты появилась Тварь. Кейске не вздрогнул. Он вообще редко вздрагивал. Но когда Существо, похожее на сплетение теней и длинных конечностей, вынырнуло из угла и свернуло шею мужчине одним движением, он почувствовал, как Такуми рядом с ним напрягся. — Она спасла девочек, — тихо сказал Такуми. — Но выглядит... не как спаситель. — В этом и ужас, — ответил Кейске. — Когда добро выглядит как зло, не знаешь, кому верить. Фильм шёл дальше. Девочек нашли через пять лет — одичавших, почти забывших человеческую речь, но живых. Их забрал дядя, молодая девушка-рокерша согласилась помогать. А Существо пришло с ними. Кейске заметил, как Такуми начинает ёрзать. Сначала просто менял позу каждые несколько минут. Потом придвинулся ближе, почти касаясь плечом его плеча. Кейске ничего не сказал, только улыбнулся уголком губ. Сцена, где Существо выползает из стены, была снята мастерски. Тень, которая сначала была просто тенью, вдруг обрела форму, длинные пальцы, пустые глазницы. И когда оно скинуло дядю девочек с лестницы, Такуми не выдержал. Он прижался к Кейске всем телом, уткнувшись лицом ему в плечо, и замер. Его дыхание стало чаще, но он не издал ни звука. Просто сидел, вцепившись пальцами в рукав его футболки. Кейске почувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, которое жжёт. То, которое греет. Он поднял руку, обнял Такуми за плечи, притягивая ближе. — Боишься? — спросил он шёпотом. — Нет, — ответил Такуми, не поднимая головы. — Просто холодно. — Ага. Холодно. Кейске не стал спорить. Он просто держал его, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из тела Такуми. Фильм продолжался, и на экране психолог отправился в лесную избушку, чтобы узнать правду о Существе. — Он умрёт, — сказал Кейске. — Откуда ты знаешь? — В таких фильмах все, кто лезет не в своё дело, умирают. Такуми поднял голову, посмотрел на экран. Психолог как раз заходил в избушку, и тени на стенах начинали двигаться. — Ты прав, — сказал Такуми, снова пряча лицо в плечо Кейске. — Умрёт. Он умер. Быстро, страшно, с треском ломающихся костей и предсмертным хрипом. Такуми вздрогнул всем телом, и Кейске почувствовал, как его пальцы вцепились в его футболку уже почти больно. — Эй, — тихо сказал он, проводя рукой по волосам Такуми. — Это просто фильм. Никто нас здесь не тронет. — Я знаю, — голос Такуми был приглушённым, почти неслышным. — Просто... эти девочки. Они же не виноваты, что их мама — монстр. — Она не мама, — возразил Кейске. — Она дух, который украл их. Она не любила их. Она просто хотела владеть. Такуми молчал. Фильм шёл к финалу. Существо раскрывало свою истинную сущность — женщина из XIX века, которую лишили ребёнка, сошедшая с ума от горя, ищущая чужих детей, чтобы забрать их с собой в смерть. — Это трагедия, — тихо сказал Такуми, когда на экране младшая девочка выбрала «маму» и ушла с ней в пучину моря. — Она не хотела зла. Она просто хотела любви. — Она убивала людей, — напомнил Кейске. — Потому что не знала другого способа. Её научили только страху. Кейске посмотрел на него. В тусклом свете телевизора лицо Такуми было бледным, глаза — огромными, почти чёрными. В них было что-то такое, от чего у Кейске сжалось сердце. — Ты слишком хорошо понимаешь чудовищ, — сказал он, касаясь его щеки. — Может быть, потому что я сам иногда чувствую себя чудовищем, — ответил Такуми, и в его голосе не было жалости к себе. Только констатация факта. Кейске не знал, что ответить. Вместо этого он наклонился и поцеловал его. Медленно, осторожно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. — Ты не чудовище, — прошептал он, отстраняясь. — Ты просто... ты. Такуми улыбнулся. Та своей тихой, почти грустной улыбкой, которая появлялась только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. — Ты тоже, — сказал он. — Просто ты. Фильм закончился. Пошли титры, заиграла меланхоличная музыка. Кейске выключил телевизор, и комната погрузилась в темноту. Только лунный свет пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на стенах серебристые полосы. — Ещё один? — спросил Кейске. — Не надо, — ответил Такуми, устраиваясь поудобнее на подушке. — Давай просто полежим. — Как хочешь. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. Кейске чувствовал, как дыхание Такуми выравнивается, как его тело расслабляется, как пульс замедляется. Скоро он уснёт. Кейске знал это по тому, как тяжелели его веки, как реже становились вдохи. — Кейске, — прошептал Такуми, уже почти засыпая. — М? — Спасибо, что позволил остаться. — Ты всегда можешь остаться, — ответил Кейске, целуя его в макушку. — Всегда. Такуми ничего не сказал. Только вздохнул и провалился в сон. Кейске смотрел на него долго. На спокойное лицо, на тени ресниц, на чуть приоткрытые губы. И думал о том, как странно устроена жизнь — как из всего этого хаоса, гонок, драк, угроз, выросло нечто такое, ради чего стоило жить. Он закрыл глаза и тоже уснул. Утром его разбудил свет, пробивающийся сквозь шторы. Такуми уже не было — только вмятина на подушке и лёгкий запах его шампуня напоминали о том, что он был здесь. На тумбочке лежала записка, написанная знакомым почерком: «Ушёл в шесть. Окно закрыл. Целую, Тоф». Кейске улыбнулся, сложил записку и спрятал в ящик, где уже лежала целая коллекция таких же — коротких, тёплых, никому не нужных, кроме него. Внизу, на кухне, уже грохотала посудой мать. Отец, наверное, уехал в клинику. Рёске, скорее всего, ещё спал у Каори. Кейске встал, потянулся и пошёл в душ. День начинался как обычно. Но внутри него было тепло, которое не могло остыть. Потому что где-то там, в этом городе, жил человек, который тайком забирался в его комнату через окно, смотрел с ним ужастики и боялся признаться, что боится темноты. И Кейске любил его за это. Больше всего на свете.