Тени на Арбате и пустота мертвого дома

Александр стоял у панорамного окна своей квартиры, глядя на Москву. Город внизу пульсировал золотыми нитями автомобильных огней, но он ничего не видел. Перед глазами стояла Катя в театральной ложе: ледяная, недосягаемая, в рубинах цвета запёкшейся крови. И она же вчера — в мешковатой кофте, покорно сносящая издёвки в коридорах «Зималетто». Он залпом осушил стакан виски. Лёд с сухим треском ударился о дно. Николай Орлов застыл у книжного стеллажа, не притрагиваясь к своему бокалу. В его неподвижности чувствовалась порода, которую не купить за деньги. — Ты ведь знал, Коля, — бросил Александр, не оборачиваясь. Орлов молчал. — Знал, что она вернулась. Знал, какую маску нацепила. — Знал, — голос Орлова был ровным. — Но это не моя тайна. Александр резко развернулся, плеснув виски на рукав пиджака. — Зачем ей это? Зачем эта роль прислуги у Жданова? Она могла стереть эту контору в порошок одним звонком! А она позволяет Андрею вытирать об неё ноги! — Александр, — Орлов не повысил голоса, но в нём появился металл. — Ты требуешь ответов, на которые я не имею права. У Катерины Андреевны есть стратегия. И если она просила не вмешиваться — это не каприз. — Она в опасности, Коля. Если Жданов узнает, кто она… — Она знает цену риска. — Орлов сделал шаг вперёд. — Её воспитывали в Англии, среди тех, кто управляет миром. Выдержка снайпера. Если ты действительно ценишь то, что между вами было — останься в тени. Твои порывы сейчас — песок в её механизме. Александр с силой поставил стакан на стол. — Она мстит, да? За сестру? Орлов не ответил. Но его молчание было красноречивее слов. Катя открыла дверь своей квартиры в тихом центре. Лепнина на высоких потолках помнила дореволюционное достоинство, в прихожей пахло воском и родительской библиотекой. Она закрыла дверь на три оборота и прислонилась к косяку. В темноте начала медленно возвращаться в себя. Сняла рубиновое колье — три капли цвета запёкшейся крови — и положила на комод. Следом отправились серьги. Высокая причёска рассыпалась под тяжестью невидимых шпилек, и по плечам упали настоящие волосы, пахнущие дорогим шампунем. Красное платье, которое делало её королевой, бесформенной кучей легло на паркет. Катя осталась в одной сорочке, босая, беззащитная. Она прошла в кабинет отца, не зажигая света. На массивном столе в серебряной раме стояла фотография: она, родители и сестра. Катя опустилась в кожаное кресло, прижала рамку к груди и зажмурилась. Слёзы обожгли щёки — не слабость, а ярость и скорбь одновременно. — Мама, папа… — прошептала она. — Простите, что мне приходится играть эту роль. Простите за этих актёров, которые изображают моих родителей. Но по-другому его не достать. Он должен видеть во мне ничтожество. Тень без зубов. Она вспомнила Александра в театральной ложе. Его взгляд, полный боли, жёг её сильнее любой ненависти. Он видел её среди британской знати и полюбил не за титул. А теперь она была вынуждена гасить в себе ту искру, которую он так ценил. Она не могла втянуть его в эту игру. Не могла позволить ему сгореть вместе с ней. — Прости меня, Саша, — выдохнула она. Катя аккуратно поставила фотографию на место. В её взгляде снова появился лёд. Рассвет едва коснулся шпилей высоток, когда Катя подошла к зеркалу в своей настоящей квартире. На столике в хирургическом порядке лежали инструменты войны. Она начала ритуал. Волосы, которыми восхищался Александр, были безжалостно зачесаны и спрятаны под тусклый парик с куцей челкой. Лицо сразу потеряло благородные линии — то, что отмечали в английских пансионатах. Сейчас она использовала умение держать спину, чтобы согнуться. Брекеты. Накладки не просто меняли улыбку, они искажали артикуляцию, добавляя речи лёгкое косноязычие. Металл холодил десну, вызывая тупую, ноющую боль. Катя приветствовала её. Эта боль была её камертоном. Очки. Толстые линзы превращали взгляд хищницы в испуганный взор жертвы. Спустившись в подземный паркинг, она села в мощный автомобиль и доехала до района пятиэтажек. Оставив машину за два квартала, пешком дошла до дома «родителей». — Дочка, ты сегодня рано, — «мама» Пушкарёва хлопотала на кухне. Пахло блинами. — Нужно подготовить отчёт для Андрея Павловича, — ответила Катя тем самым «новым» голосом, от которого внутри всё сводило. Пять минут для видимости, дежурный поцелуй в щёку — и снова в путь. Остановка. Душный автобус, где её толкали локтями, не замечая человека за фасадом. Катя смотрела в окно, вспоминая сестру. Та тоже ехала так — влюблённая, окрылённая, не зная, что для Жданова она лишь строчка в списке трофеев. У входа в «Зималетто» она привычно ссутулилась, пряча плечи под мешковатым пиджаком. Охранник лениво скользнул по ней взглядом и отвернулся. Для него она была пустотой.