Часть 2

Виктория Сергеевна тяжело вздыхает. Смотрит на пришедшего сержанта и понимает, что отказать не может. Не имеет права. — Веди её ко мне. — кивает, а сама мысленно чертыхается: одна женщина на всё отделение. Потому и принимает потерпевших дам к себе. Знает, каково это — преследование. На своей шкуре знает: страх, недосыпы, слежка и недоверие ко всему и ко всем. Это она еще зеленая была, курсантка. Замуж выскочила по большой любви. Развелась с побоями и двумя сломанными ребрами. Тогда еще весь город трубил, что жена мужа посадила. Только вот Виктория Сергеевна мужчин не сажает. Нелюдей — поголовно. Мужчины же таким не занимаются. Не занимаются они и женскими заявлениями, в которых нет убитых или поколоченных. Ну ходит за тобой тип, ну и бог с ним. Страшно? Так ты не бойся, рукой же не трогал. Не рукой? А ты докажи, что сама не хотела. Вика тяжело вздыхает. Снова. Песня старая, только теперь она и подережировать может. Погоны позволяют. — Можно? — дверь открывается и только потом раздается тихий стук. Стоит молодая женщина лет тридцати. Они с ней, вероятно, ровесницы. Только майор уже не переминается с ноги на ногу, не прячет стыдливо глаза. Вместо этого уверенно показывает на стул и достает белый лист. Хватает ручку и подталкивает всё это к потерпевшей. — Вы пишите все, как было. По факту пишите. Без эмоций. — Виктория Сергеевна кладет образец заявления и вновь вздыхает. Эмоции штука важная, но в государственной бумаге совершенно бессмысленная. — Все ясно, Валентина Николаевна? — Ясно. — женщина кивает и заносит ручку над бумагой. Тут же прикусывает губу и, обернувшись на закрытую дверь, почти шепчет: — Мне там сказали, что состава нет. Правда? Не считается? — Пишите. — холодно бросает Виктория Сергеевна. Такие дела она ведет лично. Стучит в каждую дверь. Смотрит на снисхождение с высших званий и на ерничание нижних. Никто, кажется, и не верит в нее. Точнее не верил. До первого выигрышного дела. Это раньше не было прецедентов — вон папки так и лежат с листами. Те пожелтели от срока давности, но выкинуть рука не поднимается. Те листы как напоминание о важном: Виктория Сергеевна городу нужна как воздух. Особенно — таким как Валентина Николаевна. Та пишет медленно, выверяет каждые буковки. Будто боится ошибиться. Вика устало смотрит на раскрасневшееся лицо. В отделении жарко, топят как будто в печи. А на улице — мороз. Лютый. Такого майор не помнит за все свои тридцать два года. Не было и такого, чтобы она сбивала кого почем зря. А тут… А тут неделя прошла и вроде бы никаких звонков. Молчит подбитый и раненный мужчина как партизан. В душе Виктория Сергеевна надеется, что с ним все хорошо. Что встал и ушел на своих двоих туда же, откуда выполз. Но чуйка — на редкость точная и дотошная — назойливо повторяет: ждать звонка из больницы в ближайшие дни, а не то и вовсе часы. На них и смотрит майор и отбивает пальцем в такт секундной стрелке. — Вот, вроде все. — потерпевшая толкает лист к ней и складывает ладошки на колени. Смотрит на Викторию Сергеевну как на супергероя. — Спасибо вам. — Рано еще. Посмотрим, кто такой ваш… Она замолкает. Пробегает по строчкам и тянется рукой к проводному телефону. Тыкает номер не глядя. Гудок длится ровно секунду. После на проводе медсестра приемки подтверждает: сбежал пациент на следующую ночь. Окно разбил, буянил и бранился. С тех пор и не видел его никто. Никто кроме сидящей напротив Валентины. — Спасибо. — бросает майор в трубку и тут же смотрит на побледневшую женщину. — Валентина Николаевна, когда в последний раз вы этого гражданина видели? — Вчера. — Валентина притягивает к себе сумочку. Боится. — Я ж котов подкармливаю. У котельной. Там и выходит часов в восемь вечера. Я после смены всегда хожу, сами понимаете. Виктория Сергеевна кивает. Ни черта не понимает, правда, но кивает. — А тут смотрю, за мной потащился. Кричит несуразно так, грубо. Я ему милицией пригрозила, а он вчера аж до самой Ленинской за мной чесал. — Разберемся. — Вика заявление берет к себе. Не смотрит на него. Все пытается представить, как больной неделю в мороз отогревался у труб. — Вы идите, вам позвонят. Валентина Николаевна еще раз благодарит и оставляет за собой странное ощущение. Холодит в районе спины, а в голове — плавится металл. Давит в висках. Того и гляди взорвется все внутри от непредвиденных обстоятельств в лице дорожного алкаша. Виктория Сергеевна встает и на ходу надевает бушлат. До котельной езды минут тридцать, а ей ещё Сашку встречать: та сегодня на автобусе, репетиции задерживаются, отчетный концерт скоро. Правда сколько возиться с бедовым непонятно. А автобус приезжает ровно в девять вечера. Поэтому решение принимается поспешное и не совсем обдуманное: чует Виктория Сергеевна, что не захочет сестра дома отсиживаться. Потому хватает второй бронежилет. Сашку она любит до невозможности. Жаль правда, что та упертая как и она сама.

***

— Мы будто в кино! — шепчет Саша. Очарованно и наивно. Виктория Сергеевна молча давит в себе едкий ответ по поводу несоответствия реальности и кинематографа. Специфический запах свойственнее лишь первой, а вот второй нагло забивает юные головы воровской романтикой. — Впервые в засаде. — не унимается девушка. Ерзает пятой точкой, вглядывается в темноту. Мотор машины заглушен, тепло от печки давно уже стихло. От того майор кутается в бушлат, хохлится, как воробей, и думает, почему решилась сама поймать беглого психа. — Молчи. — шипит в сторону сестры: той жилет совсем не по размеру. Выглядит Сашка как маленький хоккеист, увешанный защитой. Но оно и к лучшему. — Если заметишь что, не суйся. — А она чего суется? — девушка бросает взгляд в сторону пожарного выхода. Там собственной персоной восстает Валентина Николаевна. В руках — пакеты кошачьего корма. Из обмороженных губ вылетает высокое и громкое «кис-кис-кис». Из рта Виктории Сергеевны выплескивается отборный мат. Сашка рядом тут же присвистывает. Женщина же, будучи потерпевшей и, судя по всему, умалишенной, раскладывает жидкую еду по пластиковым контейнерам. Сухие гранулы сыпет прост так — на обледеневшую бетонную плиту. — Ну и дура. — выдает вердикт майор. Саша молча кивает. Тянется в карман за шоколадкой без сахара и без вкуса и надкусывает верхний ряд. Валентина Николаевна же громко верещит. В этот раз бьет сумкой бедового прямо по голове. Несколько раз — это чтобы наверняка. Но мужчина то и не особо обороняется. Скорее даже наоборот: подставляется почаще, чтобы мадам ушла поскорее. Чтобы не мешала котов дворовых объедать. Виктория Сергеевна морщится. Застывает и Сашка. Прячет шоколадку обратно и неудобно мнется в плечах. Стыдно становится и Вике. Мужик в одних штанах и куртке с красным крестом. Без шапки. На ногах — розовые тапочки. Судя по всему, стащил все что успел и дал маху. Тут не наказание, тут помощь нужна. Эту самую помощь и вызывает майор, а после выходит из машины: та урчит, прогревается, светит страшными фарами на замершего человека. Мужчина тут же принимает позу, готовую к сражению. Такие позы Виктория Сергеевна не раз видела. От того и руки вверх сама поднимает. Идет медленно, боится спугнуть. — Гражданин. Помните меня? Майор Мичурина. — шаг за шагом. Снег под ботинком едва шуршит. — Пройдемте в машину, там тепло. Вас как зовут? Мужчина рычит. Натурально так. Словно дикий зверь. Глаза блестят гневным и одновременно недоверчивым. — Торин! — кричит высунувшаяся из машины Сашка. Улыбается откровенной улыбкой. Обезоруживает. Улыбке этой еще никто не мог противостоять. Не может и бедовый. Мнется пару секунд, а после идет прямиком к машине. Идет правда в обход Виктории Сергеевны. От чего-то она ему жутко не нравится, майор это чувствует. Саша же напротив особо радостно открывает дверь. Сама перескакивает на задние сидения. Печку на максимум врубила. В обмороженные руки сует надкушенный шоколад. Виктория Сергеевна же со вздохом тянет незнакомцу свою шапку. — Надень. Холодно. — зачем-то поясняет она очевидное и садится рядом. — Ну и чего ты убежал? — не унимается Саша. Вика тут же присмирят сестру взглядом. Помогать, несомненно, надо. А вдруг приход у психа? Вдруг перемкнет? Перемыкает, правда, пока тольк в мозгу у самой Виктории Сергеевны: ни слова не понимает из того, что верещает бородатый. В том, что это речь, а не набор звуков, она уверенна. Слишком уж складно выходят слова из спрятанного бородой рта. — Ты хоть слово поняла? — майор смотрит на Сашу и та мотает головой. — Язык гномов скрыт. — она протягивает мужчине бутылку с водой и тот с дикой жадностью присасывается к горлышку. — Кхузды они народ чудной… Тип кашляет. Плюется. Со стороны кажется, что поперхнулся. Но по красным венкам в глазах видно, что сердится и проклятиями осыпает. Тут ошибиться сложно. Видать, аналог русского мата. — А ведь что-то явно не так… — заключает Сашка. Трет подбородок пальцами и щурит глаза. Договорить, однако, не успевает. Подъезжает наряд из псих диспансера с мигалками. Громко подъезжает. Вика знаком дает понять, чтобы сестра из машины вышла. Сама вылетает едва быстрее и закрывает машину. Запирает в металлической клетке больного человека, который скалится на нее так, что Виктория Сергеевна уверена: в следующий раз он точно бросится словно дикий пес. — Виктория Сергеевна, доброго вечера! — усатый толстяк протягивает руку для приветствия. — Что у тебя на этот раз? Запойный? — Привет, Гоша. — майор руку жмет в ответ. Георгий её ни разу не подводил. Всегда вовремя приезжал. И уезжал тоже вовремя. Больше дружеского не навязывал. — Да тут скорее что-то сложное. Сам посмотри. Гоша щурится через свет фар и кивает. Машет своим, чтобы чемоданчик волшебный вынесли. Там и успокоят, почистят, накормят. — Откуда такой? Как звать? — Георгий тычет пальцами в планшет. Заполняет карту. — Иль безымянный? — Безымянный. — вторит Виктория Сергеевна и вздрагивает. Бьет кулаком мужчина по лобовому стеклу, слово таран. — А ну прекрати над машиной измываться! — Торин он, Дубощит! — Сашка встает к сестре поближе. Вздрагивает от последующего удара. — Так он и злится, что заперли. — Перестань, Саш. Не смешно уже. — Вика задвигает девушку за себя. Чтобы не пялился юродивый на нее своими глазами. Чтобы не обязывался подаренной шоколадкой. Знает она таких, плавали. — Ну, значит, Толиком запишем? Анатолий Дубов… — тянет нараспев Гоша. Для него это часть работы. Загадки, уколы, воспоминания. Часы психотерапии и гора таблеток. Он с этим справится. Вика в этом уверена. Уверенность правда рушится одновременно со звонким звуком битого стекла и громкой сиреной сигнализации. Смотрит майор на разбитое окно и от злости хочется пристрелить гада. А тот бежит: резво, юрко. Чересчур ловко для раненного и обделенного теплом и едой. Смотрит и не сомневается: в следующий раз рука не дрогнет.