35. «Справедливость и тоска»

      — Женя!       Последнее, что могло случиться сегодня — услышать своё имя голосом Ильи. Спустя… А какой сейчас день?       Два месяца абсолютной тишины. Прошла большая половина осени, став новым началом для обоих, но сердца продолжали болезненно сжиматься от малейших воспоминаний друг о друге. В какой-то момент одиночество стало настолько полноценной частью Жени, что она смогла принять его и войти в гармонию с собой, сосредоточившись на важном.       Вот поэтому его голос прозвучал настолько неожиданно, что она вздрогнула. Приостановившись, пришлось убедиться, что не показалось, затем она обернулась и увидела, как Илья идёт к ней по коридору быстрым шагом, прямо как ураган. Они не общались два месяца, и услышать своё имя его голосом было странно и волнительно. Несколько секунд понадобилось для того, чтобы он преодолел расстояние между ними и остановился почти вплотную.       — Илья? — переспросила Женя, не осознавая происходящее.       Лишь мгновение прошло глаза в глаза, но за него не получилось уловить какую-то чёткую эмоцию. Как по щелчку пальцев взгляд в секунду стал агрессивным. Лицо исказилось, и парень почти вскрикнул:       — Ты какого чёрта творишь?!       Ладно, вот это было последним, что в принципе могло произойти. Женя опешила и не могла ни пошевелиться, ни выдавить ни слова. А когда оцепенение прошло, голова начала соображать.       — Что, прости? — только и смогла прошептать она.       Илья не выдержал. Он вцепился в её плечи, встряхнул и припёр к стене — не толкнул, но ощутимо прижал. Его пальцы впились в неё с такой силой, что лицо у Жени искривилось.       — Ты идиотка?! — закричал он громче. — Я спрашиваю, ты что устроила?!       Девушка совсем потерялась и вдобавок испугалась. Никогда прежде она не сталкивалась с подобным — а пришлось в исполнении Ильи. Тот, кто носил её на руках, кто целовал её в лоб перед сном, кто шептал «я тебя люблю». Метаморфоза «от любви до ненависти» в прямом смысле. Это словно был кто-то другой.       Илья понял, что от неё сейчас толку нет, и продолжил, перестав подбирать слова, выкладывая всё, что вертелось на языке:       — Какого хрена ты открыла свой рот? Тебя же просили не высовываться! Теперь проблемы у всех, но только не у тебя! Ты довольна?!       По мере сказанного он всё сильнее сжимал её плечи, и Женя наконец поняла, о чём он. В секунду пазл сложился, а страх отступил, уступая место ответной агрессии. Она резко стряхнула его руки и выкрикнула:       — Это ты что творишь?! Тебя это вообще не касается!       — Ещё как касается! — он перешёл на крик. — Из-за тебя моего отца затаскали по допросам! Ты пыталась добиться справедливости, но она не всегда торжествует!       — Я не могу сидеть сложа руки, когда...       — Правильно! — перебил он. — Лучше поступить как полная идиотка и выдать СМИ свои проблемы с федерацией и Кристиной!       Женя замахнулась и отвесила ему звонкую пощёчину. Только легче не стало. И зачем вообще?..       Показать, что его слова ощущаются именно так.       Звук разнёсся по пустому коридору, и на секунду оба замерли.       — Не смей так со мной разговаривать, — её голос дрожал, но звучал достаточно внушительно. Только не для Ильи, не сегодня.       Тот лишь истерически усмехнулся, потирая щёку:       — Как? Так, как ты этого заслуживаешь?       А вот это уже слишком. Она снова замахнулась, но он перехватил её руку и заломил в обратную сторону, заставляя её согнуться. Слёзы выступили на глазах, но не столько от физической боли, сколько от ужаса, от непонимания, как они дошли до такого. Это был её Илья. Её Илья делал ей больно.       Он осознал это в ту же секунду. Его хватка ослабла, и он отпустил её, отступив на шаг. С полминуты простояла гробовая тишина, теперь слов не было ни у кого. Женя не поднимала головы и не смотрела на него.       Прошла ещё одна долгая, мучительная пауза. А потом Женя, проглотив ком в горле, заговорила уже спокойным голосом:       — Это всё не зря. Стало бы только хуже, если бы эту ситуацию продолжили замалчивать. Так будет правильно.       Илья грустно усмехнулся, и в голосе содрогнулись подступающие слёзы:       — Да ты можешь наконец посмотреть дальше своего носа? На Кристину наложили санкции, но она подала ответный иск против отца. Обвинила его в клевете и превышении полномочий. Понимаешь? Она хочет лишить его тренерской лицензии. Этого могло не быть, если бы ты не взболтнула лишнего, но теперь абсолютно всё летит к чертям. Умница, Женя. Так держать.       Закончив свой короткий монолог, Илья развернулся и пошёл прочь, в сторону выхода. Только сейчас она заметила, что он был не в коньках. Он вообще не собирался на тренировку.       Женя осталась одна в пустом коридоре. Ладони прижимались ко рту, пытаясь сдержать рвущуюся наружу истерику, но слёзы уже текли. Её колотило от ужаса, от боли, от осознания того, что только что случилось. Она хотела как лучше, а в итоге — разрушила абсолютно всё, что для неё сделали. Ноги подкосились, и девушка медленно сползла по стене на пол, уткнувшись лицом в колени.       Из груди вырвался звук — не крик, не всхлип, а какой-то сдавленный, отчаянный стон поражения, который она не смогла сдержать. Женя плакала не просто от боли — от бессилия, от осознания того, что всё, чего она касалась в последнее время, рассыпалось в прах.       Она ведь правда хотела как лучше. Когда давала показания, когда соглашалась на интервью, ей казалось, что это правильно. Что она наконец-то взяла ситуацию в свои руки. Что одна маленькая ложь, которую так долго замалчивали, должна быть разоблачена. А что в итоге? Романа таскают по допросам, Илья смотрит на неё с такой ненавистью, какой она никогда не видела даже в худшие дни их ссор, Арутюнян молчит, а сама она действительно смогла сделать хуже там, где, как казалось, было нечего усугублять.       Кристина понесла наказание. Это же хорошо?       Но тут же перед глазами вставало лицо Ильи. Этого могло не быть! Найти хоть что-то правильное в том, что случилось, уже не представлялось возможным. Она не герой. Она дура, которая полезла туда, куда не просили.       А что, если ещё не всё потеряно?       Что, если она сама пойдёт к Кристине и попробует всё исправить? Объяснит, что погорячилась, что её неправильно поняли, что она готова забрать свои слова обратно. Она же имеет право? Это же её показания, она может от них отказаться. Кристина — деловая женщина, и если ей предложить что-то взамен — она согласится отозвать иск против Романа. Это должно сработать!       Что предложить, идиотка?! Свою душу?       Женя и не догадывалась, что Кристина уже подала ответный иск не просто так, а с конкретными обвинениями. Не знала, что юридическая машина, запущенная её собственными словами, уже не может быть остановлена простым «я передумала». Она не знала, что Кристине не нужны извинения — ей нужна победа. Но даже если бы знала — она всё равно бы поехала, потому что сидеть и ждать, пока всё рухнет окончательно, она тоже не могла.       Тренировка началась не в то время и не в том месте. Женя понимала это с первых минут. Она вышла на лёд, всё ещё чувствуя дрожь в пальцах и тяжесть в груди, которая не проходила уже больше получаса после стычки с Ильёй, но надеялась, что лёд, как всегда, спасёт её от собственных мыслей. Но сегодня всё было по-другому.       Вращения разваливались на второй смене позиции, и центровка уходила так быстро, что девушка чуть не врезалась в борт. Ноги заплетались на ровном месте и даже на самых простых петлях она упала на колено. Поднялась, отряхнулась, попробовала снова. Ещё хуже. Прыжки (те немногие, которые она планировала отработать сегодня), превратились в катастрофу.       Под конец Женя уже даже не пыталась взять себя в руки. Внутри был такой шум, что голос разума тонул в нём. В голове крутились обрывки:       «Ты довольна?»       На этот раз она не стала подниматься сразу, когда сальхов чуть не стал роковым, очень опасно приземлившись на ранее травмированную ногу. Просто села на лёд, опустила голову, и обидные слёзы вновь потекли из глаз.       Арутюнян не подъехал к ней, лишь молча смотрел издалека. Всё он понимал. И почему тренировка не пошла, и почему Женя так поступила, и почему сейчас жалеет. Чувствовал он и свою вину, ведь это он рассказал ей про все те интриги, которые проходили параллельно с восстановлением. Но мог ли тренер взять и сказать ей успокоиться в этой ситуации? Не будет ли это слишком подло с его стороны?       Еще минуту Женя собиралась с силами, а затем подняла на него заплаканные глаза и прошептала:       — Простите. Я не могу сегодня.       Более чем ожидаемо. Арутюнян коротко кивнул, не стал останавливать или спрашивать.       — Иди.       В раздевалке девушка сорвала с себя коньки, даже не расшнуровав до конца, бросила их в сумку и вышла на улицу. Ещё пять минут она просидела в машине, просто пытаясь согреться, глядя в лобовое стекло. Мысли метались, как загнанные звери. Ещё чуть-чуть — и голова лопнет.       Объяснить. Попросить. Умолять. Может быть, Кристина — не монстр. Может быть, она поймёт. Может быть, если Женя скажет, что забирает свои слова обратно, та согласится отозвать иск против Романа. Это же логично? Это же должно сработать?       Всю дорогу до того самого ледового дворца в соседнем городе она прокручивала в голове диалог. Что скажет, как объяснит, какие слова подберёт. Её сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели на руле. Она не знала, что Кристина уже запустила юридическую машину на полную мощность, не знала, что ответный иск подкреплён документами, а обвинения в клевете — это не эмоции, а уголовная статья. Она просто хотела всё исправить и верила, что ещё возможно.

***

      Кристина Уолш всегда была достаточно прямолинейна и упряма, но предпочитала скрывать это за молчанием. Женщина, за весь свой тренерский стаж, хоть и не успела ещё воспитать больших чемпионов, но гордилась своими достижениями в работе с американской федерацией. Она являлась представителем тренерской ассоциации их округа, а значит, имела определённый авторитет. Пусть это никак не развязывало ей руки, но давало определённые преимущества, как минимум со стороны начальства.       Большую часть времени, в связи с последними событиями, она сидела в своём кабинете, просматривая бумаги, которые теперь составляли большую часть её работы. К полноценным тренировкам её всё ещё не допускали — расследование формально продолжалось, федерация держала паузу, и Кристина прекрасно понимала, что эта пауза может затянуться навсегда. Санкции, наложенные после публичных показаний Соловьёвой, ударили по ней сильнее, чем она ожидала. Её имя трепали в прессе, бывшие коллеги отводили глаза при встрече, а федерация, которая ещё год назад считала её своим доверенным лицом, теперь дистанцировалась. Никто не хотел быть рядом с человеком, на которого повесили ярлык «тренера, ломающего спортсменов».       Скандал перевернул её жизнь с ног на голову. Она была взрослым человеком, опытным профессионалом, но где-то глубоко внутри отказывалась верить, что всё это — дело рук какой-то девятнадцатилетней девчонки. Малолетней фигуристки, которая возомнила, что может сломать систему. Систему, которую Кристина выстраивала годами, которая кормила её, давала ей статус, делала её значимой. И вот теперь она сидела в полупустом кабинете, отстранённая от любимой работы, и думала о том, как несправедливо мир обошёлся с ней.       Ход с ответным иском она держала в голове ещё с того самого дня, когда Скорняков и Арутюнян явились к ней на каток и дали понять: если что — молчать не будут. Тогда же она поняла, что однажды этот конфликт может вспыхнуть. И когда «однажды» настало, решила: если тонуть, то только вместе. Скорняков хотел войны? Он её получит. Его обвинения в халатности, его вмешательство в её тренировочный процесс, его угрозы — всё это теперь было оформлено юридически. Она собиралась отсудить у него всё, что можно, — репутацию, лицензию, возможно, даже свободу (маловероятно, но почему не предположить?). И ей было плевать, что это ударит по его сыну. В конце концов, Малинин тоже был частью этой истории.       Когда в дверь постучали, Кристина подняла голову и приготовилась увидеть кого-то из администрации. Но на пороге стояла она, та самая девчонка, из-за которой всё началось. Вид у Жени был не самый презентабельный: красные глаза, растрёпанные волосы, мятая кофта. Кристина на мгновение удивилась, она совершенно не ожидала увидеть её здесь, но быстро взяла себя в руки.       — Мисс Соловьёва, — произнесла она спокойно, но в голосе уже звенели нотки строгости. — Какими судьбами?       — Я хотела поговорить, — Женя вошла и остановилась у двери, не решаясь сесть.       — Присаживайтесь, — Кристина кивнула на стул. — Раз уж пришли. Воды? Чай, может?       Глухой бы понял, что это блеф и ехидство. В интонации было чётко ясно «только попробуй согласиться».       Женя села, нервно сжимая руки на коленях. Она выглядела разбитой, и Кристина это отметила с мрачным удовлетворением. Она начала первой:       — Что случилось? Федерация прислала вас извиняться? Или вы сами додумались?       — Я сама. Я хотела... — Женя запнулась. — Я хочу всё исправить.       — Исправить? — Кристина приподняла бровь. — Вы уже всё исправили. Моя карьера висит на волоске, ваши тренеры под следствием, а вы хотите «исправить»? Каким образом?       — Я могу забрать свои показания, — Женя заговорила быстрее. — Я могу сказать, что была неправа, наговорила лишнего. Что это были эмоции после травмы, а не правда. И тогда ваш иск против мистера Скорнякова...       Кристина усмехнулась, откинулась на спинку кресла и смерила Женю долгим взглядом. У неё чесался язык ответить резко, сказать всё, что она думает об этой девчонке, но она сдержалась. Профессионализм — это всё, что у неё осталось.       — Вы действительно думаете, что это так работает? — спросила она с ледяной вежливостью. — Что вы можете прийти сюда, сказать «я передумала», и всё рассосётся? Юридическая система — не лёд, мисс Соловьёва. Здесь нельзя просто перекатать программу заново. Это как Олимпийские игры, где если упал — медали не будет. Вам ведь не понаслышке знать.       Хоть так, хоть подло, но уколола. Женщина заметила, как искривился её рот, но внутреннего удовлетворения не показала, сделав вид, что происходящее за окном её больше интересует.       — Но я готова, — Женя подалась вперёд. — Я готова заявить публично. На конференции, на интервью — где угодно. Скажу, что сделала это из-за обиды.       Кристина на мгновение замерла, а потом уголки её губ дрогнули в почти незаметной усмешке.       — Вы готовы солгать, — произнесла она, — чтобы защитить Скорнякова. Весьма благородно с вашей стороны, но вы опять не подумали об одной детали. Если вы сейчас выйдете и скажете, что всё выдумали, тогда мой иск против Скорнякова потеряет обоснование. Но знаете, что будет дальше? Все поймут, что вы лжёте. Потому что ваши показания были слишком детальными, и тогда мы утонем вместе. Вы, я и ваш драгоценный Скорняков.       Плечи девушки опустились. Абсолютное поражение по всем фронтам. И на что она только рассчитывала? Кристина видела это — видела, как последняя надежда гаснет в её глазах, и чувствовала странную смесь злости и удовлетворения. Она не могла отказать себе в удовольствии добавить ещё одну фразу, произнесённую с тем же с ядом, сочащимся сквозь слова:       — Знаете, Дженни, — специально сделав ударение на американскую форму имени, зная, что ей это не нравится, — если бы вы не были столь наивны, вы бы, возможно, стали неплохой фигуристкой. Но вы всегда думали, что мир вертится вокруг вас. Что ваша правда — единственная. Только мир, увы, устроен сложнее.       — Но вы же понимаете, что то, что я озвучила на публике, — правда, — перебила Женя, не выдерживая.       Её пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. Кристина понимала, и именно поэтому злилась ещё сильнее. Но признать это вслух она не могла.       — Твоя правда, — произнесла она, и это был единственный раз за весь разговор, когда она перешла на «ты». — А теперь оставь меня. Я не буду докладывать об этом разговоре, хотя это было бы отличным аргументом для суда.       Женя поднялась, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась, и Уолш осталась одна. Где-то глубоко внутри неё ворочалось то, что она никогда бы не признала: эта девчонка была смелее, чем она сама когда-либо была. Либо, в худшем случае, достаточно глупа, чтобы творить подобное.       Проходя по коридорам бывшего тренировочного комплекса, девушка не поднимала головы. Было ощущение, что её просто стошнит, если она увидит это место целиком. Когда Женя вышла на улицу и села в машину, солнце уже почти село, и мир за окном погружался в сумерки. Она вцепилась в руль, но не завела мотор. Голова кружилась, к горлу подступал противный ком. Всё, что она сделала, обернулось против неё. Ей казалось, что она задыхается, а стены машины смыкаются вокруг неё.       А что, если просто уехать?       Куда угодно. В Канаду, в Россию, в никуда. Бросить всё: каток, тренировки, эту бесконечную борьбу, в которой она всегда проигрывает. Перестать быть Женей Соловьёвой, исчезнуть, начать с нуля там, где её никто не знает, где она никому не успела навредить.       А что, если вообще бросить фигурное катание?       Эта мысль была горькой, но уже не новой. Она возвращалась к ней снова и снова в самые тёмные моменты. Зачем всё это? Ради чего? Ради медалей, которые никто не считает настоящими? Ради славы, которая обернулась хейтом? Ради любви, которую она сама же и разрушила? Может быть, хватит. Может быть, пора признать: это не её путь.       А потом — ещё темнее. Мысль, которую она гнала от себя, но которая всё равно прокралась в голову.       Если бы меня не стало...       Она зажмурилась и тряхнула головой, отгоняя это наваждение. Нет. Это не выход. Она не имеет права так думать.       Всё, к чему она прикасалась, ломалось. Все, кого она любила, страдали. Она хотела быть сильной, а стала разрушительной силой. Хотела справедливости, но принесла только новые беды. Хотела любви — осталась одна, в тёмной машине, на пустой парковке, без единой идеи, как жить дальше.       Эгоизм. Вот что это было. Она думала только о себе. Была только Женина правда, мир вокруг — слеп.       В итоге всех размышлений, Женя опустила голову на руль и закрыла глаза. Больше сил не было даже плакать.

***

      Татьяна Малинина всегда считалась женщиной с тонкой душевной организацией. Она могла расплакаться над трогательным фильмом, переживала за каждого своего ученика, а когда кто-то из детей падал на льду, её сердце сжималось, даже если падение было пустяковым. Но когда беда пришла в её собственный дом, она удивила саму себя: не сломалась. Новости обрушились лавиной — иск Кристины против Романа, допросы, угроза потери тренерской лицензии, что тянуло за собой проблемы в карьере Ильи в том числе, и бесконечные звонки от юристов. Всё это свалилось как снег на голову, и поначалу Татьяна просто сидела на кухне, глядя в одну точку и пытаясь осознать происходящее.       Но уже через час она встала и начала действовать. Это был её дом, её семья, её муж, и она не собиралась сидеть сложа руки, пока кто-то пытался разрушить то, что она строила десятилетиями. Если у неё и была ранимость и эмпатия, то компенсировалась их она стальным стержнем, который ранее сама в себе не подозревала.       Она не винила Женю, не позволяла себе. Да, поступок девушки принёс много боли. Да, можно было сказать: «моя семья рушится из-за одной девчонки». Но Татьяна знала — за каждым поступком стоят определённые обстоятельства, своя боль, своя правда. Женя совершенно очевидно не хотела навредить. Она просто не подумала о последствиях. И теперь, вместо того чтобы тратить силы на пустые обвинения, женщина решила направить их туда, где они действительно были нужны.       Её главной целью стало полное погружение в дело Кристины. Она понимала: чтобы защитить мужа, нужно понять, что именно ему угрожает. А для этого требовалось узнать всё в деталях, без утайки. Но Роман, как всегда, пытался справиться сам.       Одним вечером он сидел на диване в гостиной — небритый, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он плохо ел, почти не спал, но держался. Татьяна ходила кругами перед ним, фактически силой вытягивая слово за словом.       — Рома, — её голос дрогнул. — Пожалуйста, расскажи мне. Как всё было в тот день? За что она тебя обвиняет? Что за клевета?       — Таня, не лезь, — он даже не поднял головы. — Я сам разберусь.       — Ты это говоришь уже неделю! — она остановилась перед ним, сжав руки в кулаки. — Тебе ломают жизнь, а я должна сидеть и ждать?       — Именно. Я не хочу, чтобы ты пострадала.       — Я уже страдаю! — её голос сорвался, и она опустилась перед ним на колени, беря его руки в свои. — Рома, посмотри на меня, — тот поднял глаза. — Я страдаю больше от бездействия. Мне больно смотреть, как ты угасаешь. Я так сильно тебя люблю, что не могу позволить себе сидеть сложа руки. Умоляю, расскажи мне всё.       Скорняков мог выдержать что угодно — давление федерации, угрозы Кристины, даже собственный страх. Но слёзы жены сломали его окончательно.       — Хорошо, — выдохнул он, опустив плечи.       Рассказ вышел достаточно сжатым, но информативным. А ещё болезненным для Татьяны, ведь её муж невесть сколько держал это в себе. Она узнала и про тот день в Турине, и про то, как случайно Роман услышал разговор Кристины с японскими представителями, и про то, что Женю сознательно убрали с пьедестала, заставив отказаться от четверных. Сейчас мужчине было стыдно за то, что он тогда промолчал, а теперь это молчание стало его главной ошибкой. И само обвинение в клевете строится на том, что у него нет доказательств, а значит, всё сказанное им было ложью.       Татьяна слушала молча, и с каждым словом её лицо становилось всё более сосредоточенным. Когда он закончил, она поднялась с колен и вытерла слёзы.       — Если есть прецедент, — произнесла она твёрдо, — будет и решение.       — О чём ты? — он не отрывал от неё уставших глаз.       — Неважно, — она наклонилась и поцеловала его в лоб.       В голове уже начал складываться план. Если Кристина вступила в сговор, значит, есть и другая сторона — те самые японцы. А у японцев были свои тренеры, свои чиновники, свои протоколы. И кто-то из них наверняка знал больше, чем следовало.       Но нужно ли усложнять?..

***

      Утро началось на удивление приятно. Осеннее солнце заливало улицы мягким золотом, и Кристина, сидя за рулём, позволила себе ненадолго забыть обо всём. Музыка из динамиков звучала ненавязчиво, в подстаканнике дымился кофе из любимой кофейни, и женщина чувствовала почти забытое удовольствие от простого движения по утреннему городу. Вчерашний разговор с Соловьёвой помог ей выпустить пар. Эта девчонка пришла унижаться, просить, и Кристина, вспоминая её потерянное лицо, испытывала мрачное, но такое сладкое удовлетворение. Вечером она закрепила успех бутылкой наивкуснейшего вина — и пусть наутро проснулась слегка отёкшей, настроение было отличным.       Она припарковалась у ледового дворца, взяла сумку, поправила волосы и вышла из машины. Солнце приятно грело плечи, и она невольно замедлила шаг, наслаждаясь моментом. Ещё подъезжая к зданию, она заметила женщину, стоящую у входа — невысокая, со светлыми распущенными волосами, нервно переминающаяся с ноги на ногу. Сначала Кристина приняла её за чью-то маму, но когда их взгляды пересеклись, стало ясно, что это к ней.       — Кристина Уолш? — спросила она, её голос был максимально мягким и дружелюбным.       — Да, — та остановилась, прищурившись. — Мы знакомы?       — Меня зовут Татьяна Малинина, — произнесла женщина, и лицо Кристины мгновенно изменилось.       Улыбка сползла, уступая место холодной настороженности. Она никогда не встречалась с ней лично, но знала, кто это. И интуиция тут же подсказала: эта женщина здесь не случайно.       — Чем обязана? — спросила Кристина, моментально перестроившись в оборонительный настрой.       — Я хотела поговорить, — Татьяна продолжала спокойно, без агрессии. — Всего несколько минут, если вас не затруднит.       — Мне не о чем с вами говорить, — она попыталась обойти её, но Татьяна чуть сместилась, не преграждая путь, а скорее приглашая задержаться.       — Я понимаю, — сказала она. — Ситуация непростая для всех. Я просто пытаюсь разобраться и услышать вашу сторону.       Кристина замерла и повернулась к ней:       — Мою сторону? Ваш муж меня оклеветал, ваша подопечная меня уничтожила, а вы хотите услышать «мою сторону»?       — Да, — с каждой секундой Малинина удивляла всё больше своим спокойствием и уверенностью. — Я правда хочу понять, как всё выглядит с вашей точки зрения. Что произошло в тот день? Почему вы считаете, что мой муж вас оклеветал?       Кристина фыркнула, но что-то в лице собеседницы заставило её ответить:       — Потому что он заявил, что я вступила в сговор. Видите ли, у меня были какие-то «договорённости» с японской федерацией. Абсурд. У него нет никаких доказательств, потому что этого не было.       — С японской федерацией? — Татьяна чуть склонила голову, изображая лёгкое удивление. — Надо же. А я думала, речь шла только о методах тренировок.       — Нет, — Кристина махнула рукой, уже заводясь. — Ваш муж пошёл дальше. Он утверждает, что я специально занизила результаты Соловьёвой, чтобы на пьедестал попала японка. Якобы у меня был сговор с их представителями в Турине. Это смешно. Я просто делала свою работу. Да, я общалась с японцами — как и с любыми другими коллегами. Мы обсуждали фигурное катание, а не заговоры, но мистер Скорняков ухватился за это и раздул целую историю.       — Значит, вы всё-таки общались с ними? — Татьяна произнесла это наигранно рассеянно, словно переспрашивая, поправляя сумку на плече.       — Конечно! Это нормальная практика — обсуждать судейство, элементы, протоколы. В этом нет ничего криминального.       — И вы обсуждали с ними результаты Соловьёвой?       Кристина замялась на короткое мгновение, что не укрылось от глаз Татьяны.       — Я обсуждала её форму. Это моя работа — давать оценку своей спортсменке. Если мистер Скорняков решил, что это «сговор», то это только его фантазии.       — Но ведь после этого разговора Соловьёва действительно не прыгнула четверные, которые были запланированы в протоколе, — мягко заметила Татьяна.       И с этого момента женщина потихоньку начала подкладывать карту за карту, доставая козырную масть.       Кристина остановилась и, сама того не замечая, повысила голос. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы эта женщина поняла её — не как врага, а как профессионала, который просто делал свою работу.       — Поймите, — она развернулась к Татьяне, — я не делала ничего такого, чего не делают другие тренеры. Да, я обсуждала с японцами их спортсменку. Да, я знала, что если Соловьёва не прыгнет четверные, их девочка попадёт на пьедестал. Это называется стратегия, так работают все. Я просто дала им понять, что Соловьёва не в форме и что им не о чем волноваться.       — Вы дали им понять, — медленно повторила Татьяна, но теперь в голосе появилась какая-то новая, звенящая нота. — То есть вы подтверждаете, что обсуждали с представителями другой страны выступление вашей собственной спортсменки, гарантируя им её провал?       Кристина осознала, что сказала, только когда слова уже слетели с губ. Она открыла рот, чтобы возразить, но Малинина чуть склонила голову набок и добавила, всё с той же участливой интонацией:       — И я так понимаю, эти «рычаги давления» — это и был ваш приказ ей не прыгать четверные? Который вы отдали, зная, что она не посмеет ослушаться? Потому что к тому моменту вы уже сломали её психологически?       Кристина побледнела. Она смотрела на Татьяну и вдруг поняла: эта женщина не просто слушает. Она запоминает. Она знает. И каждая фраза, которую Кристина произносит, ложится в какую-то невидимую копилку.       — Это не то, что я имела в виду, — произнесла она, но голос уже дрогнул.       — Конечно, — Татьяна мягко улыбнулась. — Я понимаю. Спасибо, что уделили мне время.       Кристина развернулась и быстрым шагом направилась ко входу, а Татьяна проводила её взглядом, медленно спустилась по ступенькам и, оказавшись на безопасном расстоянии, достала телефон из кармана. На экране горела красная точка — запись продолжалась уже несколько минут. Она нажала «стоп» и немного печально улыбнулась. Всё оказалось проще, чем она думала. Достаточно было просто дать человеку выговориться.

***

      Всё закончилось буквально через три дня. Федерация фигурного катания США выпустила официальное заявление, и новость разлетелась по спортивным изданиям в одно мгновение.       «Кристина Уолш лишена тренерской лицензии сроком на пять лет в связи с установленным фактом превышения полномочий и нарушения профессиональной этики по отношению к спортсменам. Все обвинения, выдвинутые против Романа Скорнякова, признаны необоснованными и сняты в полном объёме. Действия спортсменки, выступившей с публичными показаниями, признаны следствием длительного давления со стороны тренера».       Жизнь Романа вернулась в привычное русло быстрее, чем он ожидал. Уже на следующий день после выхода заявления Скорняков экстренно собирал чемодан. Канадский этап Гран-при был на носу, и он не мог позволить себе пропустить его второй раз подряд. На американском этапе Илью выручил Арутюнян — тот без лишних слов встал у бортика и вышел с парнем в кисс-энд-край, и Илья, даже без отца, без проблем вырвался на первое место. Но сейчас, когда всё было кончено, Роман должен был быть рядом с сыном.       А Женя осталась одна.       Первый заявленный этап Гран-при для неё был во Франции, и, по иронии судьбы, прямо в её день рождения. Все дни до этого она провела в состоянии, которое позже мысленно окрестила «тренировочным алкоголизмом». Только лёд, только работа до изнеможения, и в прямом смысле до потери сознания. Она выходила на каток с утра и уходила последней, потом шла в зал, а потом снова на лёд. Впервые в жизни она узнала, каково это — когда в один момент, выходя со льда, ты съезжаешь по стеночке вниз, ловя перед глазами вспышки и слыша звон в ушах. Арутюнян ругался, просил её поберечь себя, но она не слушала. Всё что угодно, только не чувство вины. Только не одиночество, которое настигало её каждый вечер в пустой квартире. Она делала всё, что могла, и даже больше.       Из хорошего — смогла добить тройной аксель. Попытки вышли довольно удачными, но брать его на Гран-при было бы опрометчиво. Она просто хотела знать, что он с ней, так было спокойнее.       И вот, день рождения, юбилей, который девушка встречала в номере отеля во Франции совершенно одна, сидя на подоконнике, поджав под себя ноги. В руках — кружка с шампанским (поиски бокала выдали бы её перед тренерами). За окном шумел незнакомый город, а в груди было так пусто и холодно, что кружка казалась единственным источником тепла. Она держалась из последних сил весь день, но ближе к полуночи слёзы потекли сами. День рождения только усугубил её состояние, а канун двадцатилетия, которое она встречала в полном одиночестве, словно издевался над ней.       Она так ни перед кем и не извинилась — ни перед Романом, ни перед Татьяной, ни перед Ильёй. Старалась никому не показываться на глаза, оправдывая себя тем, что ждёт «лучшего момента», хотя ей становилось тошно от самой себя.       В полночь она подняла кружку, глядя на экран телефона.       — С днём рождения, Женя, — прошептала она сама себе и залпом допила остатки.       Бросив последний взгляд на вид за окном, Женя поставила кружку на подоконник, сползла на кровать и, даже не накрывшись одеялом, провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.