36. «Чемпионы по страданию»

      После Франции всё покатилось под откос. Женя вернулась в Америку с серебром — неплохой результат для первого этапа после возвращения, когда внутри у неё была пустота. Она смотрела на медаль, которую бросила на тумбочку, и не чувствовала ничего. Ни гордости, ни радости, ни облегчения.       Дальше дни ничем не отличались друг от друга. Она просыпалась затемно, ехала на каток, тренировалась до изнеможения. Арутюнян пытался её тормозить — огрызалась. Пробовал по-хорошему — кивала, соглашалась, а потом снова уходила на лёд, когда он уже собирался домой. Однажды он застал её в зале для ОФП в одиннадцать вечера — Женя стояла в планке на локтях и считала про себя минуты. Мужчина ничего не сказал, только поставил перед ней бутылку воды и ушёл. Она оценила это молчание больше, чем любые слова.       Всё это время Женя входила в ужасное ментальное состояние, не резко, как-то плавно, незаметно для самой себя. Сначала просто перестала звонить родителям так часто, как раньше. Потом начала избегать зеркал. Потом заметила, что еда потеряла вкус, а жизнь — краски, как бы прозаично не звучало. Она больше не плакала по ночам, теперь это была выматывающая апатия, которая наваливалась на неё каждый вечер, как тяжёлое одеяло.       В самые паршивые дни она открывала бутылку вина. До крепкого алкоголя не опускалась — то ли страх сдерживал, то ли остатки здравого смысла. Но бокал-другой белого помогали отключить голову. Зачастую девушка просто сидела на диване, поджав ноги, смотрела в стену и пила маленькими глотками, чувствуя, как напряжение медленно отпускает, сменяясь лёгкостью мышления и тяжёлой головой. А утром было стыдно. Приходилось прятать бутылку подальше в шкаф и обещать себе, что это в последний раз. Но проходило несколько дней — и она снова доставала её.       Бывали дни и получше — их становилось всё меньше, но они случались. В такие моменты Женя могла нормально общаться с людьми, адекватно реагировать на замечания Арутюняна, даже отвечать на сообщения Саши. Приходила на каток и отрабатывала программу от и до, чувствуя удовольствие от движения. Но хорошие дни были как эффект от лекарства, которое временно глушило неприятные ощущения. После них всегда наступало «отрезвление», и пустота возвращалась с новой силой.       Она знала, что это ненормально, что так нельзя, но не могла остановиться. Тренировки, сон, вино, повтор. Если убрать из этого уравнения хотя бы один элемент — всё развалится. Поэтому Женя держалась за свой график, как за спасательный круг. Лучше изматывать себя до потери пульса, чем лежать в тишине и слушать собственные мысли. Лучше заснуть от усталости, чем лежать без сна и думать об Илье.       На следующем этапе Гран-при она смогла взять бронзу, когда казалось, что завтра может не наступить. Однако физическая подготовка наконец дала о себе знать. Её техника понемногу выравнивалась, аксель становился стабильнее, но до прежнего блеска было далеко. В финале она (вновь) заняла четвёртое место. Обидное, как и в Пекине.       Снова недостаточно хороша.       Но даже это не ранило так сильно, как тишина на душе. Гораздо приятнее, как оказалось, испытывать ежедневный всплеск эмоций, не важно по какому поводу, только не вечная темнота. Новости о том, что Илья снова победил, добили, а Женя не может даже порадоваться за него, потому что они теперь (снова) чужие.       К концу года она чувствовала себя выжатой до последней капли, а впереди был чемпионат мира. Женя готовилась к нему как к последнему бою, потому что где-то глубоко внутри понимала: дальше так продолжаться не может. Либо она выплывет, либо утонет окончательно. Мало того, от него же напрямую зависело её карьерное будущее.       Тренировка в тот день шла тяжело с самого начала. Женя чувствовала это ещё на разминке — мышцы были ватными, реакции замедленными, а ноги чужими. Она списала это на пятый день без алкоголя — организм перестраивался, требовал привычного допинга и мстил ей за отказ вязкостью в теле и туманом в голове.       Она билась над дорожкой шагов. Не над прыжками, с ними как раз наметился прогресс, а над этой чёртовой дорожкой, которую хореограф усложнил до предела. Там была одна связка — глубокий подсед на правой ноге с переходом во вращение. Элемент, который она должна была щёлкать на автомате, но сегодня он не шёл категорически. Нога совершенно не держала вес, колено уходило в сторону, корпус заваливался, и вместо плавного перехода получался дёрганый рывок. И то, что вся эта «красота» стояла в конце программы, вообще не способствовало освоению. Женя пробовала снова и снова: выходила на дугу, делала крюк, уходила в выпад — и на подседе всё разваливалось. На примерно десятой попытке она в сердцах ударила ладонью по бортику.       — Чёрт.       Рафаэль Владимирович, стоявший неподалёку, покачал головой:       — Ты слишком резко заходишь на подсед. Дай ноге время почувствовать собственный вес. Ты с амплитуды выйти не успеваешь и получается, что резко тормозишь, вот тебя и заносит.       — Она у меня не гнётся так, как надо! — огрызнулась Женя и тут же пожалела.       — Она у тебя гнётся ровно настолько, насколько ты ей позволяешь, — спокойно ответил он.       На этот раз она замедлилась, позволила колену мягко уйти вниз — и поймала равновесие. Переход вышел не идеальным, но уже лучше. Обычно после такого наступало долгожданное удовлетворение, но сегодня — только раздражение. Даже маленькая победа не принесла радости.       Пятый день без алкоголя давался тяжелее, чем она ожидала. Решение вернуть здоровый образ жизни пришло не от хорошей жизни — ей просто перестало нравиться собственное отражение в зеркале. Отёки по утрам стали заметны не только ей: однажды Татьяна, встретив её в коридоре, слишком пристально посмотрела на её лицо, хотя и ничего не сказала. Этого хватило. Женя поняла: она катится по наклонной, и если не остановится сейчас, будет только хуже.       В перерыве она спустилась в буфет. Очередь была небольшая, и она уже мысленно выбрала капучино с карамельным сиропом и какой-нибудь круассан. В конце концов, она заслужила, после такой-то тренировки. Но когда подошла к стойке, что-то внутри щёлкнуло.       Фигура спасибо не скажет.       Выбор пал на классический американо. Девушка расплатилась и отошла, морщась от первого глотка. Кофе был горьким и водянистым. Иронично, прямо как и её общее состояние.       Она повернулась в поисках, куда бы присесть — и замерла. За дальним столиком у окна сидел Илья. Он был один, и, уткнувшись в телефон, с аппетитом поедал шоколадный батончик. Вид у него был абсолютно расслабленный, даже, кажется, довольный. Женя смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость.       У него всё хорошо. У него всё просто. Он сидит тут, жрёт свой дурацкий батончик, листает ленту, и ему плевать. Плевать на неё, на всё, что между ними было. Он живёт свою лучшую жизнь, пока она считает дни без алкоголя и бьётся над дорожкой, которую не может сделать из-за чёртового негнущегося колена. И этот батончик — просто символ всего. Символ того, как легко ему всё достаётся.       Стаканчик с недопитым кофе глухо стукнулся о дно мусорки. Звук получился громче, чем она рассчитывала. Илья поднял голову. Их взгляды встретились на какую-то долю секунды, и Женя, не выдержав, резко развернулась и вышла из буфета.       Вечером она сорвалась. Это был не запланированный бокал — это была капитуляция. Она открыла бутылку, налила почти до краёв и выпила залпом, как воду. И так ещё разок. Женя плакала не из-за Ильи — из-за себя. Потому что дала себе слово и не сдержала. Это уже не шутки — это перерастает в настоящую зависимость. «По чуть-чуть» давно превратилось в «каждый раз, когда плохо». А плохо было почти всегда. Значит, она пьёт почти всегда. Значит, она алкоголик. Это слово обожгло сознание, и она всхлипнула, уткнувшись лицом в ладони.       Неожиданно пришла спасительная, и, пожалуй, достаточно логичная мысль: помириться с Ильёй — всё наладится — перестать пить — все проблемы уйдут. Она не думала, насколько это наивно, просто ухватилась за эту мысль, как за единственный шанс. Тут же схватила телефон, открыла чат и начала писать, особо не разбирая букв:

Женя:

«Я знаю, что ты не хочешь меня слышать, но я должна сказать».

Женя:

«Мне безумно жаль».

Женя:

«Я скучаю».

Женя:

«Я не знаю, как жить без тебя. Я думаю о тебе каждый день. Мне плохо».

Женя:

«Ты мне нужен».

      Она нажала «отправить» раньше, чем успела подумать. А потом её уже было не остановить. Следом полетело ещё:

Женя:

«Но ты тоже хорош».

Женя:

«Ты просто взял и вычеркнул меня, как будто ничего не было. Это я должна на тебя обижаться».

Женя:

«Ты даже не представляешь, через что я прошла».

Женя:

«Ты осёл».

      Может, магия спонтанных решений. Может, наконец-то груз с плеч спал. Может, просто высказалась. Но полегчало мгновенно. И тут её как ледяной водой окатило. Что она делает? Что она натворила? Пишет ему пьяные сообщения в час ночи, как какая-то...       Руки дрожали, когда Женя открывала чат. Ей повезло — в мессенджере была функция удаления у обоих. Она быстро выбрала все сообщения, нажала «удалить», подтвердила. Никаких следов минутной слабости. Сердце колотилось как бешеное. Кажется, пронесло.

***

      Телефон разрывался, но понять, что это всего лишь звонок, а не пожарная тревога, удалось не сразу. Женя с трудом разлепила глаза и попыталась понять, где находится. Полулёжа на диване, в той же одежде, что и вчера. Голова гудела, во рту был противный привкус, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь неплотно закрытые жалюзи, резал глаза. Звонок не умолкал, пришлось кое-как дотянуться до телефона, щурясь, чтобы разглядеть имя на экране.       «Сашка».       — Чёрт, — прошептала девушка и резко села, от чего комната опасно дёрнулась перед глазами.       Нет, секундочку, она не может сбросить. Это же Саша, она редко звонит, а если звонит, значит, что-то важное. Но отвечать в таком виде? Нет.       Женя вскочила с дивана и понеслась в ванную, на ходу стаскивая с себя вчерашнюю одежду. Холодная вода в лицо, зубная щётка, ободок на волосы, чтобы хоть как-то выглядеть собранной. Она включила воду для видимости, накинула халат и, прислонив телефон к зеркалу, нажала «принять».       На экране появилась Саша. Она тоже была в ванной — это стало понятно по кафельной стене за её спиной и приглушённому свету. Вид у неё был... странный. Глаза бегали, и она то и дело оглядывалась на дверь, словно боялась, что кто-то войдёт.       — Саш, что случилось? — Женя постаралась придать голосу бодрости, хотя язык едва ворочался. — Что-то с Макаром? Ты меня пугаешь.       — Нет, с Макаром всё хорошо, — быстро ответила та и замолчала, кусая губу. — Просто... Я никому не могу позвонить. У нас ночь, Макар спит, а я не могу держать это в себе. Ты единственная, кто...       — Да что такое? — Женя почувствовала, как внутри всё сжалось. — Говори.       Саша выдохнула и показала в камеру то, что держала в руке. Чтобы узнать в этом положительный тест на беременность, потребовалось всего несколько секунд.       Ладонь сама собой взлетела ко рту, прикрывая беззвучный возглас. Несколько секунд она просто смотрела на экран, не веря своим глазам. Саша смотрела на неё, всё с тем же испуганным выражением, но теперь в её глазах читалось ещё и ожидание.       — Сашка, — выдохнула Женя, и голос её дрогнул. — Ты... ты беременна?       Она кивнула, и губы её расплылись в дрожащей улыбке.       — Кажется, да…       — Кажется?! — Женя вскочила с края ванны и запрыгала на месте, хлопая в ладоши. — Саша! Ты беременна! У тебя будет ребёнок! О Боже мой!       — Тише, тише! — Саша замахала на неё руками, но уже смеялась. — Макара разбудишь! Он не знает!       — Как не знает?! — Женя остановилась и уставилась на подругу. — Ты ещё не сказала ему?       — Я только что сделала тест. Он спит. Я вышла в ванную, потому что... ну, ты понимаешь. Я просто почувствовала и сделала. А теперь не знаю, что делать…       — Как что делать? — Женя снова запрыгала. — Иди и разбуди его! Дурочка, это же прекрасно! Ты так хотела этого! Вы оба хотели!       — Я знаю, — девушка прикусила губу и погладила себя по животу — ещё плоскому, но уже не просто своему. — Просто это так волнительно… Я думала, что буду готова, а оказалось — совсем нет. Мне немного страшно…       — Это нормально, — Женя наконец перестала прыгать и уставилась на подругу, приближая лицо к камере. — Это же настоящее чудо, Саш. Ты будешь мамой. Представляешь?       Саша всхлипнула и закивала. По её щекам потекли слёзы, но это были слёзы счастья.       — Сейчас ты единственная, кому я могу вот так позвонить в час ночи и не бояться, что меня не поймут.       — Я так рада за тебя, ты даже не представляешь, — прошептала Женя и почувствовала, как к глазам тоже подступают слёзы. — И даже не смей сомневаться! Тебя все поддерживают и любят, я более чем уверена. И я безумно благодарна за честь узнать одной из первых.       — Только молчи пока, — Саша прижала палец к губам. — Я боюсь спугнуть. Всякие там приметы, первый триместр...       — Могила, — Женя сделала жест, будто закрывает рот на замок. — Ключ проглочу.       — Вот и хорошо, — Саша улыбнулась, вытерла слёзы и оглянулась на дверь. — Ладно, мне пора, а то папаша проснётся, а меня нет. Я, наверное, ему скажу как сама до конца осознаю.       — Скажешь, когда будешь готова. Это, в первую очередь, твой момент.       Долго не болтая, подруги попрощались и отключились. Женя осталась сидеть на краю ванны, всё ещё прижимая телефон к груди. В ушах звенело от тишины, которая наступила после их разговора. Саша беременна. У неё будет ребёнок. Это так будоражило, так отрезвляло, что Женя не могла до конца осознать.       Она медленно поднялась и подошла к зеркалу. В отражении — бледная девушка, с припухшими глазами, но с улыбкой. Она посмотрела на себя и вдруг задумалась. А смогла бы она? Смогла бы она уже сейчас стать мамой? В голове начали всплывать образы: уютный дом, небольшой дворик, детский смех. Кто-то рядом — сильный, надёжный, родной.       Илья.       Он стоял у окна, держа на руках их ребёнка, и улыбался ей. И всё это представлялось таким чётким и реалистичным, словно она уже пережила.       Женя открыла глаза, повернулась боком к зеркалу и, чуть выпятив живот, положила на него ладонь. Представила, каково это — носить под сердцем новую жизнь. Маленького человека, который взял бы от папы упрямство, а от мамы — нежность. Она улыбнулась, погладила воображаемый живот и замерла, глядя на своё отражение.       А потом реальность ударила её, как пощёчина.       Кого она обманывает? Она стоит с похмелья, после ночи, проведённой с бутылкой вина, и мечтает о семье. О том, чего у неё нет и, возможно, никогда не будет. О человеке, который не хочет её видеть. О ребёнке, для которого она сейчас — просто пустой сосуд, наполненный алкоголем и жалостью к себе. Она — лицемерка. Ночью напивается до беспамятства, а утром стоит перед зеркалом и улыбается, представляя себя беременной. Какое право она имеет даже думать об этом? Какая из неё мать? Она себе-то не может помочь.       Улыбка сползла с лица. Женя опустила руку с живота и долго смотрела в глаза своему отражению. А потом тихо произнесла, прочувствовав вес слов:       — Сначала приведи себя в порядок.       Холодная вода была как никогда целительной. До тренировки оставалось два часа, и сегодня, кажется, будет день, когда она не сорвётся. Было ли это самовнушение, или Женя уже настолько погрузилась в себя — как знать. Но на этот раз что-то действительно ощущалось по-другому.

***

      Время шло, но не лечило. Илья понял это примерно на третий месяц после их разрыва, когда однажды утром поймал себя на том, что проснулся и не сразу подумал, что они больше не вместе. А потом вспомнил — и весь день пошёл насмарку. Ему становилось проще — да, объективно. Он больше не плакал по ночам (да, бывало), не разбивал вещи (пострадало много чего), не срывался на родителей (каждый раз извинялся). Илья научился жить без Жени: просыпаться, тренироваться, есть, общаться с людьми, даже смеяться над шутками. Со стороны могло показаться, что он справился, что время сделало свою работу, но разлюбить её не получалось.       Днём он держался. Он мог не думать о ней часами, особенно на льду, когда тело работало на пределе, и сознание было занято только прыжками и дорожками. Он запрещал себе смотреть в её сторону, когда они случайно оказывались на одном катке, не открывал её соцсети, даже удалил все фотографии с ней из галереи — все до единой. Но ночью, перед тем как провалиться в сон, она всё равно приходила. Это было на грани бреда: её волосы, щекочущие ему шею; её ладонь, сжимающая его пальцы; её дыхание где-то у его плеча. Илья мог закрыть глаза и почувствовать её так явственно, что сердце начинало колотиться быстрее. Может, это уже клиника? Может, он сходил с ума?       Вместе с тем, в спорте он становился только сильнее. С каждым стартом, с каждым прокатом он утверждал себя как номер один мирового фигурного катания. У него не было конкурентов — только соперники, которые с каждым разом отставали всё дальше. Он (буквально) прыгал выше головы, усложнял контент, добавлял элементы, которые никто не решался повторить. Был наглым, упрямым, бесстрашным на льду, и совершенно потерянным за его пределами. Потому что в обычной жизни он продолжал жить прошлым. Отказывался признаваться себе, что каждое утро просыпается с одной и той же проблемой. Что каждый вечер засыпает с той же мыслью. Что все его усердия — это, в первую очередь, просто способ заглушить тоску.       В тренажёрном зале было душно и шумно. Илья заканчивал подход на жиме лёжа, когда Джейкоб — его друг и по совместительству партнёр по ОФП — протянул ему бутылку с водой. Джейкоб был полной противоположностью Ильи: лёгкий, улыбчивый, никогда не унывающий. Он мог болтать без остановки даже во время самых изнурительных тренировок, и обычно это не раздражало, а наоборот, отвлекало. Но сегодня Джейкоб был как-то особенно задумчив.       — Слушай, — начал он, когда Илья сел на скамью, переводя дыхание, — я, конечно, всё понимаю. Ты чемпион, ты машина, ты великий и ужасный. Но ты похож на человека, который вот-вот сдохнет от тоски.       — Спасибо, — сухо ответил Илья и сделал глоток. — Очень поддерживающе.       — Я серьёзно. Ты уже полгода ходишь как в воду опущенный. Тренируешься как бешеный, но я же вижу — ты не кайфуешь. Ты просто загоняешь себя до изнеможения.       Илья ничего не ответил. Парень помолчал, а потом выдал:       — Может, тебе развеяться? Ну, знаешь... Найти себе кого-нибудь. Интрижку, а? Если не на время, то хотя бы на одну ночь.       Сначала Илье показалось, что ему послышалось. Однако Джейкоб не шутил — он смотрел более чем уверенно.       — Ты серьёзно?       — А что такого? Ты молодой, свободный, знаменитый. Девушки на тебя вешаются пачками. Может, хоть это наконец поможет.       Илья отвёл взгляд и уставился в стену напротив. Он попробовал представить незнакомое лицо, чужие руки, чужой запах. Кто-то другой, не она. Но почему-то с такими же волосами, чертами лица и манерой. Он попытался вообразить совсем иной образ — и ему стало физически противно. Не просто неприятно — тошнотворно. Как будто он уже в мыслях делал что-то грязное и неправильное, словно они с Женей просто в ссоре, а она всё ещё его. Словно любое прикосновение к другой женщине было бы предательством. Но какое предательство? Они не вместе почти полгода. Они друг другу формально никто. Так почему же сама мысль о ком-то другом вызывает такое отвращение?       — Всё с тобой ясно, — Джейкоб вздохнул и покачал головой. — Это клиника. Серьёзно, чувак, тебе нужна помощь. Ты всё ещё любишь её. Это не лечится.       Илья решил отмолчаться и дослушать.       — У тебя два варианта, — продолжил друг, загибая пальцы. — Либо ты что-то делаешь: идёшь к ней, говоришь, миритесь — короче, действуешь. Либо смиряешься с тем, что тебе придётся прожить остаток жизни, страдая по первой любви. Но так, как сейчас, — нельзя. Ты посмотри на себя — живёшь на льду, а вне его — просто существуешь.       Илья перевёл дыхание и опустил голову, уставившись в пол между ног. В обоих случаях Джейкоб был прав. И это было невыносимо. Потому что «действовать» означало признать, что он всё ещё любит её и готов на всё, чтобы вернуть. А «смириться» — значило отказаться от единственного человека, ради которого он вообще хотел просыпаться по утрам. Ни то, ни другое не казалось возможным. И поэтому он просто сидел и молчал, чувствуя, как внутри в очередной раз что-то неприятно переворачивается.

***

      Весна пришла незаметно, сначала лёгким ветерком, потом первыми цветами на клумбах у ледового дворца, а потом и вовсе залила всё ярким солнцем. И вместе с этой весной постепенно начала расцветать и Женя. Это не произошло в один день — никто не щёлкает выключателем, чтобы переключиться с «плохо» на «хорошо». Но где-то в феврале она вдруг заметила, что просыпается не с мыслью «надо», а с мыслью «хочу». Хочу на лёд. Хочу работать. Хочу жить.       Она действительно начала работать над собой, без фанатизма, но с той же упрямой последовательностью, с какой когда-то восстанавливалась после перелома. К психологу она пока не решилась — всё ещё боялась открываться чужому человеку, но нашла другой путь. Она зачитывалась научной литературой: книги по когнитивно-поведенческой терапии, статьи о спортивной психологии, дневники известных фигуристов, которые переживали травмы и возвращения. Подчёркивала маркером важные мысли, делала заметки на полях, а однажды даже распечатала таблицу с триггерами и повесила на холодильник. Ей казалось, что она черпает достаточно, во всяком случае, столько, чтобы начать выкарабкиваться.       Подготовка к чемпионату мира наконец перешла в нормальный темп. Тренировки стали продуктивнее: она перестала изнурять себя до потери пульса и вместо этого сосредоточилась на качестве. Арутюнян, заметив перемену, однажды похвалил:       «Птичка вернулась».       Это было лучше любой медали. В конце февраля она съездила на Чемпионат четырёх континентов — и наконец-то привезла долгожданное золото. Оно стало таким ценным, таким символичным, что в ночь после турнира Женя не сняла медаль даже на сон — так и уснула, сжимая её в ладони. Наутро проснулась с отпечатком на щеке и чувством, что что-то внутри неё наконец встало на место.       Прыжковый набор, который она установила к тому моменту, впечатлял: тройной аксель, четверные сальхов и риттбергер. Она всё ещё не вернула лутц, но уже не горевала об этом. Заявка была что надо. С подобным можно было уверенно выходить на лидерство чемпионата мира.       Но спорт — это только половина. Гораздо сложнее было разобраться с тем, что творилось внутри. Она долго откладывала разговор с родителями, и не потому что не хотела, а потому что не знала, с чего начать. Как объяснить им всё? Как рассказать про алкоголь, про отчаяние, про ту ночь, когда она сидела в машине и думала о самом страшном? Но когда наконец приехала домой, всего на пару дней, всё вышло само собой. Они сидели на кухне, пили чай, и мама что-то рассказывала про соседей. А Женя вдруг поняла, что больше не может держать это в себе. Она тихо расплакалась, и слова полились сами. Про всё. Про Кристину, про Илью, про вино по вечерам, про одиночество, про то, как ей было страшно и как она боялась, что не справится.       Мама заплакала вместе с ней. Она обняла дочь и всё повторяла мольбы о прощении, что позволила дочери пройти через это одной. Женя понимала, что это формальности — родители были рядом всегда, просто она сама не позволяла им помочь, но от этих слов становилось легче. Как будто кто-то снял с её плеч невидимый груз, который она тащила в одиночку. Два три дня дома пролетели как полноценный ретрит — не хватало только умываться в ледяной речке и ходить мимо горных козлов. Она вернулась рабочий режим с чувством, которое давно забыла: покой.       Следующим шагом было искупление — и это оказалось самым трудным. Женя очень долго собиралась с мыслями, чтобы поговорить с Романом и Татьяной. Ещё дольше вылавливала их обоих одновременно, так, чтобы поблизости не было Ильи. Она до смерти боялась столкнуться с ним, и эта трусость её саму раздражала, но ничего поделать она не могла. Когда момент наконец настал — все заготовленные слова в один миг вылетели из головы. Она стояла перед ними, мяла край футболки и вдруг опять расплакалась.       — Татьяна Валерьевна, Роман Игоревич, простите меня, пожалуйста. За всё. Вы меня защищали, а я всё испортила…       Татьяна первая шагнула к ней и обняла. Роман стоял чуть в стороне, но его лицо смягчилось — он никогда не умел выражать эмоции словами, но Женя знала: он не злится.       — Мы не держим зла, — сказала Татьяна, гладя её по спине. — Все совершают ошибки. Главное — то, чему они тебя научили.       Женя всхлипнула и кивнула. Самому главному её уже научила карма — нельзя решать проблемы в одиночку. Нужно думать, прежде чем действовать. И что семья — это не только кровь, но и люди, которые продолжают любить тебя, даже когда ты оступаешься.       С лёгкостью на сердце, какой она не испытывала уже много месяцев, Женя отправилась на чемпионат мира. Впереди был главный старт сезона, и она была к нему готова.

***

      С первого дня чемпионата мира Женя полностью погрузилась в себя. Она не давала интервью, не появлялась в микст-зоне без крайней необходимости, а на все вопросы журналистов отвечала короткими, заученными фразами. Она не грубила — просто не оставляла пространства для разговора. После победы на Четырёх континентах пресса снова заинтересовалась ею, но многие журналисты, особенно молодые, не сразу узнавали в этой сосредоточенной, отстранённой девушке ту Соловьёву, которая когда-то плакала в прямом эфире после командного серебра. Перемены, как оказалось, стали очевидными для всех.       Концентрация стала её главным оружием. Она просыпалась в шесть утра, делала растяжку, завтракала в номере и отправлялась на каток. В наушниках играла одна и та же музыка, которую она слушала перед прокатами уже несколько месяцев. Она не отвлекалась на соцсети, не читала новости, не обсуждала соперниц. Её мир сузился до размеров льда, хореографии и дыхания. Она не позволяла себе думать ни о чём, кроме предстоящего проката. Ни о прошлом, ни о будущем, и уж точно ни о нём.       Но были моменты, когда всё шло не по плану. Делегация сборной США передвигалась вместе: общие автобусы, тренировки, собрания. Илья был везде. Она видела его в холле отеля, на разминке, в столовой. Иногда они оказывались в одном лифте — и тогда воздух сгущался до такой степени, что, казалось, его можно резать ножом. Они не разговаривали, даже не здоровались. Но каждый раз, когда его плечо случайно касалось её в толпе, когда их взгляды пересекались на долю секунды, земля уходила у неё из-под ног. Женя анализировала каждое его движение, словно семиклассница, влюбившаяся в старшеклассника. Это было мучительно, и это было единственное, что выбивало её из состояния боевой готовности.       Илья чувствовал то же самое. Он пытался держаться, пытался сосредоточиться на своей подготовке, но каждый раз, когда видел знакомый силуэт — собранный, спокойный, красивый до рези в глазах, его выдержка летела к чертям. Женя даже не смотрела на него! Она просто существовала, где-то в том же пространстве, дышала тем же воздухом, и этого было достаточно, чтобы вывести из равновесия.       За день до короткой программы у женщин он возвращался с тренировки и, проходя мимо кафетерия, замер. Сквозь стеклянную стену он увидел отца. Роман стоял рядом с Женей, и они о чём-то спокойно разговаривали. Илья не слышал слов, но видел лица: она — серьёзная, но расслабленная, он — с умиротворением и одобрением. А потом отец вдруг приобнял её за плечи и показал большой палец вверх. Женя улыбнулась. Она улыбнулась — впервые за всё время, что Илья видел её на этом чемпионате.       Он дождался, пока девушка уйдёт, и быстрым шагом направился к отцу. Тот всё ещё стоял у столика с кофе и, заметив сына, приподнял бровь:       — Что-то случилось?       — Это ты мне скажи, — выпалил Илья, это прозвучало резче, чем он хотел. — О чём вы разговаривали? С каких это пор вы вообще взаимодействуете?       Роман сделал глоток кофе и посмотрел на сына расслабленным взглядом, только сильнее выводя на нервы.       — Она извинилась. Мы уже давно поговорили. Я не держу зла, и тебе не советую.       Илья открыл рот, но осёкся. Он не знал, что ответить. Женя сама пришла к его отцу, нашла слова, признала свою ошибку. А он? Он до сих пор цеплялся за свою обиду, как за спасательный круг. Он до сих пор не мог решить, что для него важнее — гордость или она.       — Ты не представляешь, через что она прошла, — добавил Роман тише. — И через что она проходит сейчас.       Отец смотрел на него и ждал. А потом спросил:       — Ты её всё ещё любишь?       — Я не знаю, — выдавил Илья, и это было самой большой ложью в его жизни.       — Врёшь, — спокойно констатировал тот и, хлопнув сына по плечу, направился к выходу.       Илья остался стоять посреди кафетерия. В голове билась одна мысль: ситуация сдвинулась с мёртвой точки. И следом — другая, которую он гнал от себя все эти месяцы:       Может, это и есть зелёный свет?       День короткой программы начался для Жени с ощущения странного, неестественного спокойствия. Она проснулась раньше будильника, полежала немного, глядя в потолок, а потом встала и проделала привычный утренний ритуал: растяжка, душ, лёгкий завтрак. Никакой спешки и паники, она знала, что готова.       На арену она приехала задолго до выхода. В раздевалке было немноголюдно — несколько девушек из других сборных, кто-то сосредоточенно разминался в углу, кто-то слушал музыку в наушниках. Женя села на скамейку, зашнуровала коньки и закрыла глаза, прокручивая в голове программу. Столько повторений уже было, что тело не нуждалось в подсказках.       Для короткой программы она выбрала достаточно популярную классическую композицию, но хореограф сумела разбавить знакомую мелодию собственной энергией Жени. От резкого вступления, до плавного скольжения. И финал — мощный, торжествующий, как молния. Это была программа о борьбе, о том, как зима сменяется весной, и как после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет.       Её выход был в последней разминке. Всё же Женя была далеко не последней в общем рейтинге , даже после внушительного перерыва. Когда она выехала на лёд, трибуны взорвались аплодисментами — домашний чемпионат давал о себе знать. Она не улыбалась, но внутри всё пело. Ноги чувствовали лёд, и он отвечал ей взаимностью.       Впервые за два проклятых года, Женя собрала абсолютно всё и откатала идеально. Это ощущение победного проката не сравнить ни с чем. То, с какой лёгкостью она заходила на тройной аксель, а затем без особых усилий прыгнула на плюсы лутц-риттбергер, не забудется никогда. Словно и не было никакой нагрузки на тело, только отдышка и сердце, стремящееся вырваться из груди, напоминали, что она только что откатала программу.       Трибуны встали, аплодисменты гремели так, что, казалось, дрожали стены. Женя опустила руки и только теперь позволила себе улыбнуться по-настоящему. Это лишь победа в маленькой битве, а послезавтра решится всё.       В кисс-энд-край её сопровождал Арутюнян. И то, что она увидела на его лице, заставило её замереть. Он не просто сдержанно кивал, не хмурился,— он улыбался. С отцовской гордостью, которую она так редко видела даже после самых удачных прокатов. Даже на Четырёх континентах, когда она взяла золото, он просто похлопал её по плечу и коротко похвалил. А сейчас — сейчас он светился.       — Вы чего? — спросила она, всё ещё тяжело дыша после проката.       — Ничего, — он покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Просто смотрю на тебя.       Тренер тоже выдохнул. Весь этот долгий путь — от её первого падения на лутце до сегодняшнего проката — он прошёл вместе с ней.       После оглашения результатов, Женя прижала ладони к лицу и почувствовала, как к глазам подступают слёзы, только на этот раз от счастья. Арутюнян обнял её, и она услышала, как он шёпотом, произнёс:       — Я горжусь тобой, птичка.       Это было лучше любой медали.       Прекрасно прошла короткая программа и у Ильи. Он вышел на лёд с такой уверенностью, которая вырабатывается только годами побед, и откатал так, будто это был не чемпионат мира, а рядовая тренировка. Он даже не запыхался, просто сделал свою работу.       Сто десять за короткую, с отрывом от ближайшего преследователя в пятнадцать баллов. Он лишь сдержанно кивнул и пожал руку отцу. Никаких криков, никаких бурных эмоций, но внутри у него всё ликовало. Второе подряд чемпионство мира практически у него в руках. Всё было не зря: бессонные ночи, изнурительные тренировки, бесконечная борьба с самим собой. Он подошёл к этому на абсолютном пике.       А потом случилось то, чего никто не ожидал. Медиа, всегда охотившиеся за сенсациями, мгновенно сложили два плюс два. Два американца на первых местах в одиночном катании. Оба с одного катка, тренируются у одних и тех же людей. И главное — оба, оказывается, знакомы уже много лет. Журналисты, особенно те, что специализировались на фигурном катании, помнили их старые совместные фотографии с шоу, случайные кадры с тренировок, даже тот давний пост в соцсетях, где они стояли слишком близко друг к другу. Ничего криминального, ничего откровенного, но если знать о подтексте, всё складывалось в единую картину. За сутки интернет взорвался теориями.       «Малинин и Соловьёва — пара?»       «Скрытый роман чемпионов»       «Любовь на льду: правда или слухи?»       Никто из этих людей не знал, что последние полгода эта «пара» не разговаривала друг с другом.       В день перед произвольной программой у женщин Женя возвращалась с тренировки. Она шла по коридору в наушниках, мысленно прокручивая, чем сегодня будет ужинать, когда путь ей преградили двое. Журналист и оператор с камерой.       — Извините, я не даю интервью до произвольной.       — Всего один вопрос, мисс Соловьёва! — журналист, молодой мужчина с хитрым взглядом, шагнул ближе. — Это правда, что вы и Илья Малинин состоите в романтических отношениях?       Всего лишь «да» или «нет». Скажи она «нет» — и всё закончится. Формально это будет правдой: они не вместе уже полгода. Но сказать «нет» — значит сделать заявление за двоих. А что, если Илья не хотел, чтобы их личную жизнь вообще обсуждали в прессе? Он всегда оберегал их отношения от публичности, и она уважала это.       — Я не комментирую личную жизнь, — произнесла она и попыталась обойти их.       Но журналист не отступал. Он пошёл за ней, продолжая сыпать вопросами:       — Вас видели вместе на протяжении нескольких лет. Вы тренируетесь на одном катке. Ваши тренеры и вы — практически одна семья. Неужели между вами ничего нет?       — Пожалуйста, оставьте меня в покое, — голос её стал твёрже.       — Вы боитесь подтвердить? Или боитесь опровергнуть?       Женя резко остановилась, повернулась к ним и молча, глядя прямо в объектив камеры, демонстративно вставила наушники в уши. Потом развернулась и пошла прочь быстрым шагом, не оглядываясь. Оператор ещё какое-то время снимал её удаляющуюся спину, но журналист понял: продолжать бессмысленно.       Этот инцидент напомнил ей о том, о чём она так старательно забывала все эти дни: их прошлое никуда не делось. И чемпионат мира, при всём его блеске, не мог этого изменить.       Но даже произошедшее не смогло сбить Женю с настроя. Она слишком долго шла к этому моменту, чтобы позволить каким-то вопросам о личной жизни выбить её из колеи. Она уже приготовилась забирать своё золото, и хотя в уговоре с представителями федерации было условие «пьедестал чемпионата мира», даже второе место сейчас казалось ей недостаточным.       В день произвольной программы она почти не разговаривала. По старой доброй привычке коммуницировала с тренерами короткими жестами и кивками. Рафаэль Владимирович непривычно много напоминал про дыхание, про ось, про то, что она готова. К моменту разминки Женя ушла в себя настолько глубоко, что почти не замечала происходящего вокруг.       Когда она выехала на арену, трибуны взревели, подогретые медийным всплеском и позавчерашним триумфом. Она встала в начальную позу, опустила голову и закрыла глаза. А потом её как будто выключили. Тело двигалось само, Женя не думала и не контролировала, только плыла по течению музыки, как лист по воде, который и олицетворяла своей программой. Она не считала обороты, не следила за выездами. Она просто существовала в этом моменте, как бы прозаично не звучало.       И лишь на концовке, замерев, её будто включили обратно. Стояла, оцепенев, тяжело дышала и не могла вспомнить, что только что сделала. Падала ли? Нет, падение она бы запомнила. А всё остальное — как в тумане. Она оглядела трибуны, увидела людей, которые аплодировали стоя, и растерянно моргнула. Неужели всё настолько хорошо?       В кисс-энд-край она села рядом с Арутюняном и вцепилась в его рукав. А потом цифры ознаменовали личный лучший результат сезона. Ну и итоговое первое место.       На этом моменте стало плевать абсолютно на всё. Женя вскочила, закричала, подпрыгнула на месте и, рыдая, бросилась на шею тренера.       — Мы победили! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Мы сделали это! Теперь никто нас не разъединит!       Эта медаль значила не только большое возвращение, но, в первую очередь, правильный выбор. Рафаэль Владимирович обнял её в ответ девушка почувствовала, как его плечи вздрагивают. Плечи человека, который прошёл с ней через всё. Они действительно взяли эту медаль вместе, и никто не мог у них этого отнять.       Илья смотрел на неё с трибун, и всё это время его нижняя челюсть была где-то на полу. Он не заметил, когда это произошло, кажется, где-то между её четверным сальховом и финальным вращением. Оба проката — и короткий, и произвольный — были чистейшими. Ни одной помарки, ни одного касания. Он знал, чего ей это стоило. Не вдавался в подробности её тренировок, но понимал: для неё эта победа была важнее, чем просто золото. И Илья, глядя, как она рыдает на шее у Арутюняна, поймал себя на том, что улыбается. Невозможно было не радоваться за неё. Даже через боль, которая была уже скорее напоминанием, и обиду.       А дальше наступил его черёд.       Собираться на произвольную программу на следующий день оказалось сложнее, чем он ожидал. Над головой парило незримое напоминание: нельзя быть хуже. И это было не из разряда «превзойти» — они физически не могли соперничать, а скорее «быть подстать». Илья Малинин, чемпион мира прошлого года, топовый фигурист, думает, как бы не упасть в грязь лицом перед возлюбленной. Вот что любовь творит с людьми. Чемпионат мира проходил в Бостоне, но по ощущениям голова осталась дома. Хотя нет, там он ей тоже особо не пользовался.       Когда он вышел на лёд, всё лишнее исчезло. Остался только он, музыка и программа, которую он знал наизусть. Он откатал её феерично, на пределе возможностей, вкладывая в каждое движение всю ту бурю, что копилась в нём месяцами. И закончил её в фирменной позе, лёжа на льду на боку, закрыв глаза. Он не хотел видеть реакцию зала. Он просто хотел отдышаться. Всё-таки смог — ещё на год обеспечил себе статус номера один.       Итоговое первое место, голос диктора, объявляющий его двукратным чемпионом мира. Илья стоял на пьедестале, прижимая к груди золотую медаль, и смотрел куда-то вдаль. Прокаты мужчин закрывали этот чемпионат, оставались только показательные выступления. Как итог, он и Женя — чемпионы мира. Это ли не знак (крик) Вселенной, что пора?

***

      Сегодня сборная Америки стояла на ушах. Три золота из четырёх дисциплин — такого не случалось уже давно. Отель гудел от смеха, музыки и бесконечных поздравлений. Повсюду мелькали люди с американскими флагами на плечах, кто-то дурачился в лобби, кто-то заказывал шампанское в номер, и никто не думал о тишине.       Женя появилась на банкете ненадолго — приняла поздравления от федерации, пообнималась с девчонками из команды, даже сфотографировалась с кем-то из фанатов, чего старалась не делать до, избегая лишнего попадания на глаза. От алкоголя отказалась напрочь. Она держалась уже несколько месяцев и не собиралась срываться даже в такой день. Когда шум стал невыносимым, а улыбка слишком натянутой, девушка тихо извинилась и ушла к себе. Поднялась на свой этаж, закрыла дверь и выдохнула.       Она переоделась в домашнее, сняла макияж и уже собиралась залезть под одеяло, когда вспомнила: телефон. Последний раз она держала его на банкете, и видимо, оставила на столике. Чёрт. Придётся спускаться.       Женя мигом накинула поверх пижамы толстовку и вышла в коридор. Едва успев сделать три шага от двери, чуть не споткнулась, когда посмотрела перед собой.       Прямо перед ней, в нескольких шагах, стоял Илья. В одной руке он держал её телефон и тоже замер, увидев Женю. В этой неловкости была слышна музыка из лобби отеля, что никак не способствовало ситуации. Прошла, наверное, целая вечность до того, как парень заговорил первым.       — Ты забыла, — произнёс он, его голос прозвучал хрипло, словно он не пользовался им несколько часов.       — Спасибо, — прошептала она и шагнула вперёд, протягивая руку.       Вместо того, чтобы просто отдать его, развернуться и уйти, Илья бесстыдно уставился на её руки. Женя видела, как в его глазах борются сомнение и желание, обида и тоска. А потом он медленно, боясь спугнуть, подошёл ближе. Протянул телефон, но когда её пальцы коснулись его ладони, он не отпустил. Перехватил её руку, притянул к себе.       Его губы коснулись её губ так мягко, словно он боялся, что она исчезнет, растает, окажется миражом. Но Женя замерла на секунду, чувствуя, как внутри что-то обрывается и одновременно встаёт на место. Его руки всё ещё держались за неё, и девушка выдохнула, прикрывая глаза, и сама подалась вперёд, прижимаясь ближе. Ей было так хорошо в родных руках, так правильно, что она забыла обо всём, в первую очередь о том, что это, возможно, неправильно. Сейчас имело значение только то, что Илья здесь, что он целует её, что его сердце колотится так же бешено, как и её.       Когда воздух закончился, они отстранились, но только чтобы посмотреть друг на друга. Его глаза были тёмными, расширенными, полными того же смятения, что и у неё. Женя не знала, что сказать, поэтому вместо слов просто взяла его за руку и молча потянула в сторону своего номера, и он пошёл за ней без колебаний. Дверь закрылась за ними, и в тишине номера поцелуй возобновился. На этот раз гораздо глубже и настойчивее. Его руки скользнули по её талии, притягивая её вплотную, и Женя вжалась в него всем телом, чувствуя каждую мышцу под своими пальцами.       — Илья, — выдохнула она между поцелуями.       Они не дошли до кровати. Он прижал её к стене — не грубо, но крепко, и Женя, оказавшись между холодной стеной и его горячим телом, почувствовала, как голова идёт кругом. Его руки блуждали по её спине, по плечам, по шее, то сжимая, то гладя, то притягивая ещё ближе, хотя уже было некуда. Поцелуи стали настойчивыми, даже какими-то отчаянными. Они не могли остановиться, не хотели. Минуты растянулись в вечность, прежде чем они наконец отстранились, тяжело дыша, ловя воздух ртами.       Женя подняла руку и погладила его затылок, зарываясь пальцами в мягкие волосы. Он всё ещё был совсем близко, а лбы почти соприкасались. Она смотрела в его глаза и хотела что-то сказать. Что-то, что объяснило бы всё. Но слова не шли, застряли где-то глубоко, и оставалось смотреть прямо в глаза, надеясь, что он поймёт без слов.       А потом Илья вдруг уткнулся лбом в стену прямо рядом с её головой, и его волосы защекотали её щёку.       — Что происходит? — прошептал он, и голос его был каким-то страдальческим, будто каждое движение причиняло ему боль.       — Илья, — позвала она тихо.       Он отстранился от стены и, не глядя ей в глаза, быстро проговорил:       — Прости. Я не должен был так поступать.       А дальше, словно решив окончательно добить, просто развернулся и вышел из номера, даже не обернувшись. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Женя осталась стоять, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как внутри закипает ярость. Не грусть — нет. Самая настоящая ненависть, смешавшаяся с желанием ему что-нибудь оторвать. Она схватила первый попавшийся под руку предмет — им оказался тапочек, — и швырнула его в дверь.       — Осёл!