Пролог 0,4: Теперь мы Знакомы и тебе Однозначно Нравится Футбол

Рео сидит в своей комнате. Пакет с покупками — на коленях. Она смотрит в него, и внутри пусто. Совсем. Она опускает руку, водит по дну, будто надеется нащупать что-то. Но нет. Ничего. Даже украшения, которые она купила растеряла где-то по дороге. — Спускайся! Господин Танака Хидэнори с сыном уже приехали! Голос мамы за дверью бодрый, требовательный. Рео сжимает пакет, комкает его, отбрасывает в сторону. Он падает на пол бесшумно. Она прячет лицо в коленях. Может, просто крикнуть: «Не могу! Уроки! Экстренная домашка»? Нет. Мама такое выкупит. Мало того — еще этого богатенького пасынка в ее комнату приведет сидеть. Не дай боже. Что мама только не сделает, чтобы Рео хоть на каплю заинтересовалась хоть одним мальчиком. Каждый день — новый обед, новая корпорация, новый наследник. Первый, второй, третий. Все они проходят через их столовую, как картотека. Все они смотрят на нее оценивающе, как на актив. Все они улыбаются одинаковыми улыбками, говорят одинаковые слова. «Как вы похорошели, Рео-сан». «Какая честь разделить с вами ужин». «Ваш отец рассказывал о сделке, я так заинтересован...» Заинтересован, да. Не в ней. Рео поднимает голову. Смотрит на дверь. Мама кажется поднялась по лестнице. Рео слышит ее дыхание — нетерпеливое, нервное. Семнадцать. Ей стукнуло семнадцать, и началось. Будто кто-то нажал кнопку, и все корпорации Японии выстроились в очередь за куском Микане. За ней, и за ее фамилией. За ее телом, которое должно рожать следующих наследников. Кретинство. Рео встает. Подходит к зеркалу. Короткие волосы, бледное лицо, красные глаза — она терла их, сама не заметила. Платье? Она не купила платье. Идти в старом? О, точно.. Она выкинула их в истерике вместе с копной волос когда отстригала патлы. Или идти в том, в чем пришла? Мама убьет. Или хуже — заставит надеть одно из своих. Рео смотрит на свое отражение, в глазах усталость. И где-то глубоко, на самом дне что-то твердое, что не дает сломаться. Она открывает шкаф. Достает черную водолазку. Брюки. То, что носила в Хакухо до того, как форма стала обязательной. Мама скажет, что это неподобающе. Скажет, что господин Танака был шокирован. Рео натягивает водолазку. Ей плевать, ведь отец дал ей сделку. Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть папаша с сыночком передают друг другу шепотом: «Микане сошла с ума, оделась как парень, волосы обрезала, и что вообще с ней не так?» Рео смотрит в зеркало последний раз. — Я спускаюсь, — говорит она громко. Мама едва успела отойти от двери, когда та распахнулась. Из комнаты вышло что-то высокое, худенькое, неловкое в своих брюках и водолазке. Совершенно не то, что ждали внизу. — Мое милое создание, — мама взяла ее за щеки, и Рео вздрогнула, но не отстранилась. Только отвела взгляд — поникший, пустой. — Ты себя лучше чувствуешь? Ты.. Мамина рука скользнула по затылку, пальцы замерли на коротких волосах. Глаза прищурились, в них читалось что-то неприязненное, едва сдерживаемое. — Ты должна довериться маме. Поверь, господин Танака вмиг развеселит тебя. А видела бы ты его сына! Они такая смеющаяся, улыбчивая семья. — Голос стал мягче, почти умоляющим. — Милая, прошу, не будь такой кислой сегодня. Ты знаешь, как ты нужна маме, правда? Пойдем, я найду тебе платье. Мать взяла ее за запястье, но Рео резко вырвалась. — Нет. Мама. Мама. — Она выдохнула, почти горячо. — Папа и я договорились. Я больше не буду привередничать в обмен на то, что буду носить всё что захочу. Слова выходили сквозь стиснутые зубы. Рео отвела взгляд, говорила тихо, почти шепотом — и уже знала, что сейчас будет. Лицо матери помрачнело. Рео угадала. — Как это? Вы с отцом договариваетесь за моей спиной? За вид Микане отвечаю я! Что скажет господин, если увидит тебя в таком?! — Голос взлетел, стал резким. — Милая, ты должна понимать... одевать тебя — это важно. Это не каприз, это... Она снова схватила Рео за руку, потащила силой. — Ни один парень не посмотрит на тебя! Все будут смеяться! Мой муж совершенно ничего не понимает, если совершает такие дурацкие сделки. Это позор! Слова вырвались из уст матери, и в тот же миг ее пальцы впились в короткие волосы Рео, дернули, потащили. Дверь маминой комнаты захлопнулась за ними с глухим, окончательным звуком. — Мало того, что ты уже с собой натворила?! Мать ткнула Рео в зеркало. Сильно схватила за волосы, затем за щеки, развернула лицом к стеклу, заставила смотреть. — Посмотри на себя! Смотри! Смотри, что стало с твоими волосами! Рео смотрела. В зеркале отражалась девушка с короткой стрижкой, неровной на затылке, с покрасневшими глазами, в черной водолазке, которая делала ее еще бледнее. Рядом мать. Красивая, ухоженная, с идеальной укладкой, в платье, которое стоило больше, чем месячная зарплата обычного человека. И в ее глазах ужас. Не от того, что дочь несчастна. А от того, что это увидят другие. Рео молчала. Она смотрела на свое отражение и чувствовала, как мамины пальцы впиваются в щеки, как ногти оставляют следы. Но внутри — там, где еще утром была пустота, — теперь разрасталось что-то холодное и твердое. — Я не надену платье, — сказала она тихо. Голос не дрогнул. Мать держащая ее за волосы швырнула ее на пол. Рео упала на колени, ладони впечатались в ковер, и в тот же миг слова вырвались сами — громко, бездумно, с той слепой яростью, которую уже нельзя было сдержать. — И не буду я трахаться с кем попало ради вашей с отцом компании и этих грязных денег! Она смотрела матери прямо в глаза. В них не было страха. Мать подбежала, рука зажала рот, сдавила, не дала дышать. — Как ты смеешь так говорить?! Внизу сидят сын и господин Танака! Я — твоя мама! Я! Я вырву тебе твой грязный язык за такие слова, если узнаю, что они это слышали! — Голос матери дрожал. В нем была злоба и страх, перепутанные так плотно, что их уже нельзя было разделить. Рео оторвала ее руку от своего лица. — Если ты еще раз скажешь надеть эти тряпки, я.. — она говорила, задыхаясь, — я клянусь, что скажу господину это лично в лицо что не собираюсь спать с его проклятым сыном! Мать от этих слов обхватила свои уши руками, ее лицо озарилось физической болью будто ее оглушило. Рео схватила мать за плечи. Сжала так, что побелели пальцы. И смотрела прямо, жестко, не отводя взгляда. Мать замолчала. В ее глазах мелькнуло что-то испуганное, растерянное. Она покачнулась. — Господи.. подай в шухляде таблетки мои. Рука матери опустились с ушей, вцепилась в ткать под грудью, в то место, где должно болеть сердце. Рео отпустила плечи, и мать осела на колени, тяжело, всем телом. — Я вырастила неблагодарную сволочь. Сволочь. Слова выходили вместе с дыханием, прерывистые, скорбящие. Мать стонала, держалась за сердце, будто вот-вот умрет. Прямо здесь на ковре. Рео нашла таблетки и швырнула на пол рядом с матерью. Потом глядя на мать, повременив, уже немного спокойнее поставила воду. — Я уже спускаюсь. Ты тоже вставай. Говорит Рео матери сухо, выходя из комнаты матери. В коридоре — тишина. Только собственное дыхание, слишком громкое, и тяжесть в груди, которая не проходит. Рео проводит пальцами по губам, они опухли, наверное, будут синяки. Проводит по волосам — коротким, неровным. Рео идет по лестнице медленно. С каждым шагом лицо становится спокойнее, холоднее, непроницаемее. Внизу под лестницей в роскошном золотом зале особняка Микане слышны голоса: мажорные, уверенные. Гости. Рео делает последний шаг и выходит в свет. — О.. — сынок встает, оживляясь. — Госпожа Микане, вы.. Он запнулся. Взгляд скользнул по Рео сверху вниз — оценивающе, сбивчиво, будто видел перед собой не то, что ожидал. Рео знает этот взгляд. Она почти уверена что он ее не узнал. Этот сынок наверняка видел ее только в журнале, где ее фото выглядело иначе. Длинные волосы, платье, идеальная улыбка. Не эта девушка в водолаке с короткой стрижкой и пустыми глазами. — А нет, кажется, просто прислуга, — машет рукой парень, откидываясь на стуле. — Эй, принеси воды, я заждался уже свою Микане-сан! — Эй, Айхо, веди себя более мило! Старшая Микане-сама тебя слышит! — Да нету ее здесь, папа! Только эти глупые бегают кругом. Эй, я же сказал, принеси воды! Блондин в галстуке рычит, судя по всему, его зовут Айхо. Рео подходит ближе. Медленно, спокойно. — Убери ноги с моей скатерти, — говорит она очень тихо под нос и садится за стол, даже не взглянув на него. Взгляд скользит по портретам на стене без интереса, без оживления. Ей все равно на эту семейку. — Эй, ты чего уселся за стол, мальчишка фиолетовый?! Айхо рычит, но в тот же миг дверь распахивается. С главного входа тянет свежим ветром. Входит отец — только что с работы, в костюме, с тем самым выражением лица, которое умеет держать только глава корпорации Микане. — О, господин Танака Хидэнори, — отец кланяется вежливо, ровно. Затем переводит взгляд на дочь. — Привет, моя Рео-чан. Он улыбается ей сдержанно. Рео машет рукой, не вставая. — Да, здравствуй, отец. Отец снимает уличный жакет. Айхо и его отец сидят с открытыми ртами. — Ой?! Это вы — госпожа Микане Рео?! Айхо вспыхивает. Краснеет до корней волос, до кончиков ушей. Вскакивает, едва не опрокинув стул. — Госпожа, извините, вы просто.. вы.. позвольте вам помочь разложить еду! Он густо краснеет от собственной глупости. Отец Айхо смотрит на сына с такой злостью, что можно расслышать немые слова: «Как ты мог ее не признать? Пять часов пялился на ее фото, Айхо!» Рео смотрит на них. На Айхо, который мечется между стыдом и желанием услужить. На его отца, который уже прикидывает, как исправить впечатление. На свою мать, которая, наверное, стоит где-то наверху и молится, чтобы этот вечер не рассыпался. — Ничего..— говорит Рео ровно. — Я постоянно меняю образы. Голос звучит устало, безжизненно. Она снова смотрит на картины, высоко, на втором этаже. Пусть смотрят, и пусть пялятся. Пусть видят ту, которую сами создали, а теперь не узнают. Айхо мнется рядом, все еще красный, все еще бормочет что-то о воде и извинениях. Рео не слушает. *** У него были серые глаза, светлые, прозрачные, как утро перед дождем. Солнечные лучи ложились на лицо, золотом играя на белоснежных волосах, делая их почти нереальными, будто сошедшими с черно-белой фотографии, которую кто-то раскрасил небрежными мазками. Он волочился пешком до школы в своей новой форме. Белая рубашка, белые брюки — все это сидело на нем так, будто он надел чужую одежду, просто потому что надо. Каждый шаг давался с трудом, ноги путались, веки слипались, и мир вокруг существовал где-то в тумане. Взрослые и дети оборачивались. Шептались. — Вау! Что, школьник из Хакухо делает в метро? — О боже, какая красивая форма! Папа, я тоже такую хочу! — Пф, наверное, спер у кого-то или подделка! Не может быть, чтобы ученик Хакухо пешком ходил! «Могли бы и побольше престижных школ построить, чем мне плестись так далеко», думает Наги, хотя сам уже не понимает, где находится. Ноги путаются, через шаг он спотыкается. Сознание давно плывет где-то между сном и явью, и кажется, что он все еще в метро, или в машине, или где-то там, где можно просто закрыть глаза и ничего не делать. Он не заметил, как оказался внутри школьного двора. Шаг. Еще шаг. И он падает всем телом, животом утыкаясь в траву, и это даже не больно, просто мягко, тепло, и можно было бы так и остаться, если бы не голоса. — Аууу.. больно, — произносит он через минуту. Или через час. — Ой, парень! Кто-то уже подлетает, хватает за локти, тянет вверх. — Ты чего тут прилечь решил? Не время, урок вот-вот начнется! Кто-то благородный. Кто-то, кто еще не понял, что Наги это груз, который лучше не поднимать в одиночку. Он отряхивает его, что-то говорит, а Наги только улюлюкает спросонья — что-то похожее на «спасибо». Издалека доносится смех. — Ой, а кто он? Такой неуклюжий, ха-ха! — Совсем неряха! — Как он сюда вообще добрался? Наги не слушает. Его медленно тащат куда-то, но он все еще не проснулся до конца, и ноги не слушаются. Старшеклассник-герой спотыкается, и Наги заваливается на него, разлегшись прямо на своем спасителе, продолжая дрыхнуть. — Спасите! — голос героя срывается на фальцет. Школа взрывается смехом. — Ух! Это тот проблемный из 2А! Вчера в туалете заснул, уборщица как увидела метлой отмутузила! — Вот умора, ха-ха-ха! — А он ничего такой! — Куникиба, спасайся! — КАЖЕТСЯ, Я ЗАДЫХАЮСЬ! Куникиба уже посинел, когда Наги наваливается всем телом. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что надо бы подвинуться, но тело не слушается. Кажется, это только второй день в Хакухо. Четверо парней с усмешкой хватают Наги за ноги. Волокут по траве — от Куникибы прямиком к классу. Живот скользит по асфальту, и Наги морщится — уже не от боли, от неудобства. Когда его тащат дальше, он чувствует, как ноги напрягаются сами собой. Одно движение — и он подпрыгивает, выворачиваясь из захвата. Парни, державшие за щиколотки, валятся на землю, не понимая, что произошло. А Наги уже стоит ровно как ни в чем не бывало, поправляет форму, щупает карман — телефон на месте. И медленно, сонно, плетется в кабинет, оставляя за спиной гул голосов и чей-то растерянный смех. — И правда все это.. нереальная скука. Наги заходит в класс. Обреченно падает на свое место — за последнюю парту у окна, где можно хотя бы делать вид, что смотришь в учебник, а на самом деле смотреть в небо. Сейчас учитель войдет. И скажет то же самое, что говорил вчера. И позавчера. И, наверное, все тридцать лет своей жизни до этого. Тот же голос, те же фразы, те же правила, в которых никто не будет нуждаться через неделю после экзамена. Наги лениво достает из сумки тетрадь. Одну на все предметы. Листает страницу — чистая. Вчерашняя — чистая. Зачем писать, если можно просто запомнить, а потом забыть? Он смотрит куда-то в сторону доски, но не видит ее. Видит другое. Вот он вырастет. Устроится на работу. Будет приходить в одно и то же время, сидеть в одном и том же кресле, нажимать одни и те же кнопки. Получать деньги. Тратить их. Снова нажимать кнопки. Тридцать лет. Сорок. Пятьдесят. А потом — пенсия. И можно будет наконец лечь и ничего не делать. Но сил уже не будет даже на это. Что за дурацкий расклад? — Учить. Спать. Учить. — бормочет он себе под нос, пока класс медленно заполняется голосами. — Запомнить то, что никогда не пригодится. Снова спать. Потом сдавать. Получать А+. Забыть. Спать дальше. Потому что кому-то нужна бумажка, где написано, что я достаточно хорошо проделал то, что делаю уже десять лет подряд. Около Десять тысяч одинаковых дней. Десять тысяч раз открыть учебник, закрыть учебник, открыть глаза, закрыть глаза. Наги кладет голову на парту. Тетрадь съезжает на пол — он не поднимает. — И зачем все это? — шепчет он в столешницу. — Можно же просто.. лечь и не вставать. И ничего не доказывать. Разве это не проще? Тишина в ответ. Только скрип мела по доске, когда учитель начинает выводить очередную формулу, которая завтра уже не понадобится. Наги закрывает глаза. Может, если проспать достаточно долго, этот дурацкий сценарий закончится сам собой. Или кто-то придумает другой. Где можно просто быть. Без оценок. Без доказательств. Без бесконечного цикла «учи-сдай-забудь». Где можно просто лежать на траве и смотреть в небо. И чтобы никто не говорил, что это неправильно. Наги шмыгнул носом, закрыл глаза. Открыл — уже перемена. Вокруг него собралась толпа. Голоса налетали со всех сторон, перебивая друг друга, как назойливые мухи над банкой с вареньем. — Эй! Может, сходишь с нами поиграть в карты? — Эй, не хочешь пойти с нами в магазин через дорогу? — Наги-сан, давай разделим обед!~ — Пойдем покурим. Ты куришь, Наги-сан? Вчера, в первый день, когда он пришел в Хакухо, было шумнее. Все тянули его за лацканы, чтобы познакомиться, кричали громко, будто он был новой игрушкой, которую нужно было срочно опробовать. — А кто твой папа? Ой, «Сей-Ши-Ро!» Впервые слышу такую фамилию! Ты приезжий?! — У тебя прикольные эмодзи в игре Но сегодня после вчерашнего сухого «Ммммм» в ответ стало меньше тех, кто лез. Слава богу, отвязались. Но все равно — много, слишком много. Гул в классе почти не отличался от старой школы, от той же самой суеты, того же самого шума, от которого хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть. Наги глубже уткнулся носом в телефон. Без реакции, без движения. Только большой палец лениво скользил по экрану, не делая ничего конкретного. — Эй, ну ответь что-нибудь! Ты слышишь нас? Сей-Шииии-Ро! — Да отвалите уже, — буркнул он равнодушно. Даже головы не поднял. Половина тут же отклеилась. Заелозили, переглянулись, разошлись. Кто-то обиженно фыркнул, кто-то дернул плечом, мол, ну и ладно. Все сверстники везде одинаковые. В одной школе — шумные, в другой — шумные. Тянутся, спрашивают, зовут, а потом — отваливаются. И снова тишина. Наги сильнее согнулся в спине, прячась в себя. — Еще хуже.. — прошептал он. — Одни богачи тут. И те болваны, и те двоечники по блату. Такие же подростки, только разве что богатенькие. И что это дает? Они только больше его обсуждают с осуждением и смехом. Над его «бедными» повадками, над формой, которая сидит не так, над тем, что он ходит пешком, над тем, что не знает в столовой какой прибор для чего предназначен. Наги зевнул в ладонь. Вспомнились наставления мамы. Дни назад, перед отъездом: «Найди друга, Наги. Обязательно подружись с кем-то». Она говорила это с такой надеждой, будто дружба это то, что можно купить в автомате за монетку. Нажать кнопку, и выпадет друг. Самый лучший. Да у него и в прошлой школе, где одни лохи, друзей не было. А что должно измениться? Чем богаче человек, тем придирчивее. Так что тут Наги точно не в плюсе. Каждый пытается найти хоть одну крошечную мушку на его одежде. Но слава богу не одно здешнее хулиганье еще не вмазало по лицу, как в прошлой школе чуть что им не нравилось. Может, не все так плохо? Хотя и все таки странная тут привычка у всех.. Улыбаться в лицо, а за спину шептать чуть что. Наги потер переносицу и выдохнул. Экран телефона залипал перед глазами, но он даже не видел, что там. Просто смотрел в одну точку, чувствуя, как шум вокруг постепенно становится тише, дальше, неважнее. В классе все так же гудели. Кто-то смеялся, кто-то бегал между партами, кто-то уже снова подходил к нему, но уже робко, неуверенно. Наги закрыл глаза. Снова перемена. Снова урок. Снова день. Он просто ждал, когда все это закончится. Или когда появится кто-то, совершенно похожий на него, кто бы возможно, хотя бы на каплю понял. Но пока таких не было. И, наверное, не будет. Как всегда. Он такой в своей голове: совершено один. — СЕЙШИРО! *** Наконец, через пятнадцать минут, к шести пятидесяти вечера, они все сидели за столом. Рео, отец, мать, сынок с отцом. Серебро, хрусталь, белая скатерть — идеальная картина идеального вечера. — Ваша дочь очень красива, — говорит Хидэнори, косясь в сторону Рео. — Наверное, она нарасхват! — О, это правда! — мать сияет, ее голос льется как патока. — Наша Рео умница! Высшие баллы по всем предметам — и как такое возможно? Мало того, умеет петь, танцевать, шить, рисовать, играет на инструментах и даже в шахматы! Такая умница! — Рео смотрит на скатерть. Конечно умеет. У нее и свободного времени не было, чтобы что-то не уметь. — А кем она хочет быть в будущем? — спрашивает Хидэнори. — Рео резко поднимает голову. В ее глазах что-то блестит, но отец перебивает: — Конечно, унаследует этот дом. И компанию. Я для своей дочери ничего и никогда не пожалею. Он пожимает плечами, отсекая ножом стейк. Спокойно, уверенно. Как будто все уже решено. — Вы такой великодушный, — жует, говорит сынок, играя со шнурком на ботинках. Рео шмыгает носом. — Но для начала.. пока мне еще нет восемнадцати, я бы очень хотела получить еще один навык. Мне бы хотелось поиграть в футбол. Она выпаливает это резко, смотря в скатерть. Не на отца. Не на мать. На белую ткань с золотыми узорами. — О.. это так мило! Ты бы хотела поиграть и заняться спортом в кружке? — мать мурлычет, поворачиваясь к гостю. — Ты слышал, Айхо? Может, ты умеешь играть в футбол и составишь моей дочери компанию? Айхо гудит, согласно кивая. Рео стискивает зубы сильно. До скрежета, до боли в челюсти. — Ваша дочь такая талантливая и жаждущая нового, это невероятно, — говорит Танака. Рео молчит. Под столом она сжимает пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь. Ей не нужен Айхо. Ей не нужен кружок. Ей не нужно, чтобы ее желание превращали в очередной навык в списке достижений; очередную галочку для резюме будущей наследницы. Она хочет играть не для галочки. Не для компании сынка богатого папы. А потому что там, на экране в Ginza Six, она видела что-то настоящее. Свободное. Живое. Но сейчас она сидит за белой скатертью, в водолазке, с короткими волосами, и улыбается вежливо, пусто. — Да, — говорит она тихо. — Футбол. Мне это интересно. И никто за столом не понимает, насколько. Ей было отвратительно находиться здесь. Она чувствовала будто кто-то сжал горло и не давал вставить ни слова. Каждое дыхание давалось с трудом, каждый глоток воздуха через силу. — Я не про.. кружок. — Рео поднимает голову. Впервые за весь вечер смотрит на мать, на отца, на гостей. Голос звучит тихо, но твердо. — Я.. бы хотела, чтобы меня заметили и.. возможно, вступить в лигу нашей страны. Слова падают в тишину. Гробовую. Абсолютную. Даже ветер перестал дуть сквозь щели в окнах. Секунда. Две. Три. — Пх.. Айхо первый издает этот звук. Сдавленный, неуверенный. — Хаха — АХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХХАХАХААХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХХААХАХХА Смех разрывает тишину, как удар грома. Весь стол плачет от смеха. Неважно, что они в самом дорогом особняке этого района. Неважно, что вокруг хрусталь, шелк и аристократические манеры. Весь стол смеется будто удавной сжатые свиньи. Две минуты как безумные, как будто услышали лучшую шутку в своей жизни. Рео опускает голову. Брови сходятся к переносице от боли. — Рео, милая, ты такая шутница, не могу! — мать смеется, запрокидывая голову. — Она правда такая забавная! — Я обожаю вашу дочь! — господин Танака хохочет, прикрывая рот ладонью, но глаза его остаются холодными. Айхо едва не грохается со стула. Он смеется громче всех, с открытым ртом, и в этом смехе нет ничего, кроме насмешки. — Я бы хотела составить им.. конкуренцию. Выдавливает пискляво Рео, почти плача. Кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони до крови. Она не чувствует боли. Только жар, разливающийся по лицу, по шее, по груди. — Ну ты видела себя и их?! Пхахахахпхахаха! Мать все еще смеется, но в ее голосе уже слышно напряжение. Она пытается превратить все в шутку, прикрыть дочь, сделать вид, что Рео просто дурачится. Чтобы гости не подумали ничего лишнего. Но кроме матери уже никто не смеется. Господин Танака смотрит на Рео внимательно, изучающе. Его сын открыто вертит пальцем у виска, указывая на нее отцу. В этом жесте — все. Все, что они думают. Сумасшедшая. Неадекватная. Недостойная для Айхо партия. — Милая, не пойми неправильно, ты.. — отец начинает, но не заканчивает. Слова застревают у него в горле. Или он просто не находит их. Рео срывается со стула. Резко, и стул с грохотом отъезжает назад, но она не оборачивается. Ноги несут ее к выходу из зала, и каждый шаг дается тяжело, будто она идет не по паркету, а по раскаленным углям. Глаза застилает влагой. Она не плачет. Еще нет. Но дыхание сбивается, и в груди что-то колотится, рвется наружу, кричит, но не может вырваться. Коридор встречает ее тишиной. Рео останавливается у двери, прижимается лбом к холодной деревянной поверхности, закрывает глаза. За спиной — все еще слышен приглушенный говор, мать что-то быстро объясняет гостям, а отец мрачно молчит. *** — СЕЙШИРО СЕЙШИРО СЕЙШИРО!!! Наги потер виски. Мигрень нарастала, пульсировала где-то за глазами, мешая думать. Он все-таки встал. Сорок минут перемены. Голоса, смех, топот, кто-то кричит через весь класс, кто-то роняет стул, кто-то лезет с разговорами, которые ему не нужны. Он поплелся к выходу. Ноги несли его по коридору, мимо толпящихся у стен учеников, мимо распахнутых дверей других классов, откуда тоже доносился гул. Казалось, в этой школе нет ни одного тихого места. Будто сам воздух здесь был настроен на громкость выше средней. Наги свернул в боковой коридор. Потом еще раз. Потом нашел лестницу, которая вела куда-то вниз, в недра здания младшеклассников. Шум постепенно стихал, оставался где-то наверху, за толстыми стенами, и это было похоже на то, как ныряешь в воду и слышишь только глухой стук собственного сердца. Он спустился на полпролета. Прислонился спиной к холодным ступенькам прямо на лестнице. Закрыл глаза. Тихо. Никто не спрашивает, не зовет, не лезет с обедами и картами. Никто не пытается узнать, кто его папа и откуда такая странная фамилия. Никто не требует ответа будто Наги очередной тест в контрольной работе. Наги выдохнул. Медленно. Глубоко. Голова перестала раскалываться, и это было почти хорошо. Он достал телефон. Посмотрел на заставку на главном екране — Чоки, стоит на подоконнике в его комнате родительского дома. Кактус был все таким же колючим, зеленым, молчаливым. — Хорошо тебе, — прошептал Наги. — Сидишь один, и никто не трогает. Сверху, где-то далеко, все еще доносился приглушенный гул школы. Но здесь, на этой лестнице, было спокойно. Наги почему то не хотелось спать и он поспешно разблокировал телефон открывая какую то рпг. Наги слышал первый звонок на урок. Где-то наверху, сквозь бетонные перекрытия, прокатился этот тоскливый, требовательный звук, но сил подняться не было. Ноги казались тяжелыми, веки налитыми свинцом, и мысль о том, чтобы встать и куда-то идти, вызывала почти физическое сопротивление. Он остался сидеть на той же лестнице. — Ладно, ничего не случится, если опоздаю на десять минут, — прошептал он в пустоту. — И доиграю еще игру. Нос сам собой кивал в такт этой логике. Десять минут это не время. Десять минут можно подарить себе. Он вернулся к экрану, пальцы задвигались по стеклу, и мир снова сузился до размеров телефона. Десять минут прошли. Он не заметил. Пальцы сами нажали «продолжить» на экране победы. Еще одна игра. Еще одна партия. — Ох, ну вот, — сказал Наги вслух, смотря куда-то вдаль, на пустой лестничный пролет. Потом перевел взгляд на телефон. — Случайно. Но что делать? Игра есть игра. Одна сессия идет сорок минут. А проигрывать где-либо совершенно не в стиле Наги. Тем более здесь, на этой лестнице, куда, кажется, никто никогда не спускается. Он осмотрелся. Еще раз. Внимательнее. И правда. Никого. Ни учителей, мелькающих между этажами. Ни старшеклассников, которые могли бы сдать прогул Наги. Только бетонные стены, тусклый свет и тишина, нарушаемая редкими звуками откуда-то сверху. Наги взял это на заметку. Если никто не ходит по этой лестнице, то.. почему бы не пропустить и второй урок? И третий? Мысль скользнула ленивая, но убедительная. Его никто не ищет. В классе, наверное, уже давно забыли, что он вообще существовал. Он уставился в экран, где на автономном воспроизведении горело «Победа!». Где-то вдалеке прозвенел второй звонок, но Наги даже не повел ухом. — Еще одну, — сказал он сам себе. — И все. Вдруг в его спину влетело что-то мощное. Наги настолько потерялся во времени и игре, настолько уверовал в то, что здесь никого нет и ничто не прервет его покой, что удар стал полной неожиданностью. Руки дернулись, пальцы разжались сами собой — и телефон полетел. Вниз по лестнице кувырком. Верхом, через первую ступеньку, вторую, шестую, двадцатую. Секунда и он разобьется в дребезги. Экран с Чоки, который он так берег. Все чаты, все сохранения, все игры, все — насмарку. Бесполезно. Зря. В ушах Наги гулко ударил резкий сигнал, который он слышал даже без наушников. ПРОИГРЫШ. И что-то было в его глазах — почти скорбящее, почти отчаянное, то, что заставило тело дернуться раньше, чем мозг успел подумать. Секунда. Он сорвался с места, перепрыгивая через ступени, не чувствуя ног, не чувствуя тела — только этот летящий вниз кусочек стекла и пластика, который был его миром. Еще секунда — и телефон мягко приземляется на носок кроссовка. Наги приседает на корточки, гася движение, и ловит его — легко, нежно, почти невесомо — в раскрытую ладонь. Тишина. Телефон цел. Экран горит ровным светом. — Ого! Голос — резкий, громкий, полный восторга — разрывает тишину лестничной клетки. — Парень, ты где так научился?! Ты.. Ты футболист, что ли?! — Вот блин.. Подох, — Наги смотрит на экран разочарованно. «ПРОИГРЫШ» горит крупными буквами, и где-то внутри что-то неприятно ноет. Но он тут же заходит в новую игру. Все же это лучше, чем если бы аккаунт ушел в помойку вместе с разбитым в дребезги телефоном. Он усаживается на последнюю ступень у поворота, сгибаясь в привычную ленивую дугу, и продолжает играть. Пальцы скользят по экрану, глаза прикованы к пикселям, мир снова сузился до безопасного, знакомого размера. Незнакомец стоит наверху. Наги уверен, что тот просто пройдет мимо. У каждого в этой школе свои дела, свои уроки, своя жизнь, и до Наги тут никому нет никакого дела. Но незнакомец медлит, а после вовсе всем корпусом разворачиваясь лицом к Наги громко но безумно удивленно полыхает: — Кто ты вообще такой?! — голос гремит на всю лестницу, полный какого-то непонятного, почти детского изумления. Наги не оборачивается, но готов поспорить, что челюсть у этого парня отвисла до самого пола. — Давай вместе в футбол играть!! Заявление звучит так громко, так внезапно, что Наги все-таки поворачивает голову. Перед ним — высокий парень в такой же чопорной форме Хакухо. Но форма на нем сидит иначе, изумительно, будто он родился в ней. Фиолетовые волосы неровно состриженной челкой с явно каким то привкусом богатенького стиля падали на немного загорелое лицо с приоткрытыми, изумленными губами. А глазницы вообще большущие, яркие, горят каким-то лихорадочным блеском, часто моргая, смотря на Наги так, будто перед ним не просто сонный школьник с телефоном, а что-то эдакое, невероятное, редкое, бесценное. Наги смотрит в ответ. Медленно. Сонно. — Ты же сын очередного здешнего миллионера? — спрашивает он лениво. В голосе нет ни капли интереса только привычный расчет. — Может денег дашь? Он решает воспользоваться этой неподдельной, сумасшедшей заинтересованностью. Потому что такие взгляды обычно означают одно: этот парень что-то от Наги хочет. А если он чего-то хочет, то готов за это платить. Фиолетововолосый кашляет. Поперхнулся. — Сын? — переспрашивает он, будто не расслышал. Забавно видеть лицо фиолетового, когда до него доходит что в школе для богатеньких кто-то на серьезе просит денег — Тоесть.. Че?? Деньги? Он таращится на Наги своими огромными глазищами, и в них нет ни капли осуждения, которое Наги привык видеть. Только шок. Чистый, неподдельный, почти смешной. Свет из подвальных окон падает на его лицо, и фиолетовые волосы ловят розоватые отблески вечернего неба. Он стоит, раскрыв рот, и смотрит на Наги так, будто тот сказал что-то невероятное. Или будто сам Наги — невероятный. Наги лениво ждет. Пальцы все еще скользят по экрану, но он уже не видит игру. Он смотрит на этого парня, на его глаза, на его лицо, на то, как быстро меняются выражения, одно за другим. — Футбол я не играю. И спортом я не занимаюсь. Наги выдыхает эти слова спокойно, ровно, как констатацию факта. Но почему-то не отводит взгляд от утонченного лица напротив. Смотрит, как на том медленно меркнет улыбка; гаснет, как лампочка в старом фонаре, съеживается, бледнеет. Сейчас уйдет, думает Наги. Скажет что-то вежливое, развернется и пойдет наверх, к своей богатой жизни, к своим богатым друзьям. И все вернется на круги своя. Тишина, лестница, телефон. Но почему-то Наги продолжает. — Моя бы воля, я бы и не учился даже.. Слова падают в тишину тяжело, ведь он всегда привык говорить правду. Всегда, как есть: в лоб без прикрас, без смягчений. Не умеет иначе, да и не хочет. Он смотрит в глаза незнакомца, фиолетовые, глубокие, живые и видит: тот не уходит. Брови чуть нахмурились, тень легла на переносицу, но глаза все те же. Большие. Светлые. — Так что извиняй.. — голос Наги делает паузу. Невольную, неловкую. Он чего-то чувствовал себя так не привычно. — Так денег дашь все-таки? Голос выходит сухим, как всегда. Но внутри что-то странное, будто он сказал что-то не то, и это что-то теперь повисло между ними, тонкое, зыбкое, как паутина. Секунда. Парень напротив тихо хохотнул. Звук вырвался неожиданно мягкий и теплый. Он прочистил горло, поправил воротник. — Погоди, парень. У тебя же и физика, и техника есть.. — голос стал ниже, задумчивее. Он сделал шаг ближе. — Слушай, я серьезно! Тебе точно в футбол надо. Он присел на корточки напротив Наги так близко, что можно разглядеть каждую ресницу. Ладони легли на холодный пол, пальцы чуть касаются бетона, будто он боится нарушить тишину этого места. Фиолетовые волосы скользнули вперед, упали на плечи, и в них запутался розоватый свет из окна. И та первая улыбка вернулась на его лицо. Только теперь она была другой. Во много раз лучезарнее и ярче. И что ужасало - полностью не поддельная для этой школы. — Давай вместе играть! Постараешься — и станешь профи! Он почти подпрыгивает на месте, ноги ерзают, не в силах удержать ту энергию, что распирает его изнутри. Глаза горят, щеки чуть порозовели, и весь он — как фейерверк, который вот-вот взорвется. — Че, прям стараться надо? — Наги морщится, потирая глаза. — Нудный какой-то этот футбол. Я такое не люблю. Слишком напряжно. Он зевает широко, по-детски, прикрывая рот ладонью. И в этом движении есть что-то такое беззащитное, неуклюжее, что парень напротив не выдерживает. Смеется. Тихо сначала, потом громче — заливисто, свободно, будто давно не смеялся так. Голос его разливается по лестничной клетке, отражается от стен, и даже серый бетон будто светлеет. — Пх!! — он вытирает выступившие слезы, качает головой, и волосы качаются вместе с ним, мягко, плавно. — А ты забавный. Оставайся таким всегда. Будем играть вместе! Наги смотрит на него и не понимает. Не понимает, как можно так смеяться из-за ничего. Как можно светиться изнутри, предлагая какому-то сонному парню заняться тем, что он никогда не пробовал. Как можно не уйти, когда тебе уже сто раз сказали «нет». Он все еще держит телефон в руках. Экран погас. Игра забыта. Наги смотрит на парня напротив — на его растрепавшиеся волосы, на счастливые глаза, на то, как он подается вперед всем телом, будто хочет утянуть Наги за собой. А ведь кажется что улыбка у него и правда.. Ярче самого сквозь окна небесного солнца.