Пролог 0,5: Мы не Близки но ты уже Заставляешь меня Делать то что я не хочу

— П..Привет.. Голос тихий, неуверенный. Наги лежит лицом на парте, руки вытянуты вперед, пальцы касаются края столешницы. Он лениво поводит зрачками, даже головы не поднимая на человека перед собой что уже пятый раз тихо повторяет «Привет», с каждым разом все робче. —При.. Пиии.. Весь класс сегодня гудит. С утра, с первого звонка, с той самой минуты, как открылись двери. Шепотки перекатываются от парты к парте, как морская галька, которую волна перебирает снова и снова. — Микане, Микане из Б класса перевелась! — шепчет кто-то справа, и голос дрожит от восторга. — Она такая красивая! — вторит другой, и в этом шепоте слышится что-то похожее на молитву. — В Б классе одна элита, и все равно она перевелась сюда, в класс отбросов! Странно, почему это? — Может, попытать мечту и пригласить ее куда-то?~ Наги слушает этот гул краем уха, но не вникает. Ему нет дела до какой-то Микане, до того, куда она перевелась и почему. В его мире есть только парта, на которой можно лежать, и телефон, который можно достать но так лень. Все остальное лишний шум, который можно пропустить мимо. Он моргает. Медленно, тяжело, как человек, который только что проснулся и еще не понял, где находится. И думает о том, как странно устроены люди. Вчера еще к нему липли. А сегодня тишина. Узнали, какой он на самом деле..Сонный, неразговорчивый, неудобный. И теперь даже не смотрят в его сторону. Наги снова закрывает глаза. Ему не больно, все равно. Даже лучше, тишина у его парты это подарок, который он принимает с благодарностью. Но где-то в самой глубине, там, где он сам себе не признается, мелькает мысль о том парне с фиолетовыми волосами. Слишком громком, ярком, самым настойчивым. Тот, который ни разу отвял после колкостей и безразличия Наги, не смотрел с осуждением, не смеялся над его «бедными» повадками. Который смотрел на него так, будто он не просто сонный неудачник на лестнице, а что-то важное, ценное. Наги закатывает глаза, отгоняя эту мысль. Его нет сегодня. Ну и ладно. Лучше потратить силы на размышления о том, полил ли он Чоки. Бедный Чоки. — Ну услышь меня, Наги-сан! Голос почти орет, врывается в сознание резко и Наги содрогается всем телом. Зрачки дергаются вверх, цепляясь за источник писка, и в этот самый миг все звуки в классе, все шепотки, все шорохи обрываются. Мгновенн, словно кто-то нажал на паузу. Перед ним стоит он. Тот самый мальчик с фиолетовыми волосами. Такой же яркий, как в день их первой встречи. Такой же живой, такой же громкий, такой же невыносимо настоящий. Наги смотрит на него, и где-то глубоко в сонном сознании шевелится мысль: так вот кто всё это время, пока он притворялся спящим, стоял рядом и тихо, неуверенно, снова и снова шептал «привет». Наги поднимает голову. Медленно, тяжело, как будто шея налилась свинцом. Лицо его не выражает ничего, только легкая озадаченность, та самая, на которую он вообще способен, когда мир выбивает его из привычной колеи. — О.. фиолетовый.. — бормочет он. И фиолетовый подпрыгивает. Буквально, на месте. Радостно так, так порывисто. И в следующую секунду он уже кланяется. Низко. Часто. Так низко, что фиолетовые волосы падают вперед, закрывая лицо, и каждый поклон кажется глубже предыдущего, словно он пытается достать головой до самого пола, до самых корней, до того места, где рождается благодарность. В классе впервые за все время тишина. Не та тишина, когда все заняты своими делами. Другая. Густая, плотная, почти осязаемая.. Такая, в которой слышно, как кто-то задерживает дыхание, как кто-то переводит взгляд от одного к другому, как воздух становится тяжелым от чужого внимания. Весь класс смотрит на них. На этого странного парня, который кланяется перед сонным отличником из второго А. На того, кого еще минуту назад никто не замечал, а теперь все. — Наги, я.. Наги-сан, привет! Впервые его голос звучит четко, уверенно за все те 10 минут приветствия Наги. Без той робкой неуверенности, что была минуту назад. Словно этот поклон, эта тишина вокруг, этот момент — все это дало ему всеобщее внимание, которые он искал все утро. И сразу же волна шепота. Но уже Наги не слышит их. Или слышит, но не разбирает. Слова распадаются на отдельные звуки, теряют смысл, превращаются в белый шум, в который он обычно погружается с закрытыми глазами. Люди шепчутся на ухо друг другу, но так тихо, так осторожно, будто боятся спугнуть то, что происходит у парты Наги. Наги смотрит на фиолетового. На его волосы, которые сейчас, после всех поклонов, растрепались и падают на лоб. На его глаза, поднятые наконец от пола — большие, светлые, в них что-то горит, что-то живое, что-то.. от чего трудно отвести взгляд. И Наги не понимает, почему этот парень здесь. Почему кланяется. Почему смотрит на него так, будто он что-то важное. Почему не ушел, как все кто узнал, какой Наги на самом деле. — Я хотел спросить по поводу.. вчера. Ты ведь помнишь меня? Помнишь, как мы встретились на лестнице? Ты помнишь, как мы говорили с тобой, и я сказал, что у тебя быстрая реакция и шикарный контроль? Парень говорит, и на его лице расцветает улыбка. Он впервые отводит взгляд в сторону, от Наги. Смотрит куда-то в окно, в стену, в никуда, лишь бы не встречаться глазами. И на щеках его проступает розовый, такой яркий, такой живой румянец, что кажется, будто кто-то аккуратно коснулся их кисточкой, обмакнутой в акварель. Фиолетовый начинает тараторить. Быстро, без запинки, будто боится, что если остановится, то не сможет продолжить. — Мне очень интересно, ты часто так просто лежишь и спишь? Ты значит не просто тогда был на лестнице сонный, а всегда такой? Ты ночью не спишь или только в школе такой уставший? Я хотел спросить, может сегодня ты наберешься все-таки сил и составишь мне компанию в футбоолеее? Он часто-часто моргает, ресницы трепещут, как крылья бабочки, а руки его тем временем роются в рюкзаке, шарят по отделениям, что-то ищут, нащупывают, проверяют. Наги опускает с парня глаза, уткнувшись лицом в парту и слушает этот поток слов, который льется на него. И где-то внутри, в том месте, где обычно спит его внимание, что-то начинает шевелиться. — Я не сонный, — говорит он протяжно, лениво приподнимаясь на локтях, но все еще низко склоняясь над столешницей, разглядывая дорогой узор дерева. — Просто скучаю. От того и спать хочется. — Ого, какая логика. Голос незнакомца становится тише, задумчивее. Всего на секунду он поникает, будто не нашел того, что искал в рюкзаке. Но в следующий миг его подбрасывает, словно пружину от счастья, он нащупал что-то в рюкзаке, пальцы сомкнулись, и он весь подался вперед, оживая, расцветая. — Но мне нравится! И правда есть в этом смысл! И мир озаряется. Наги чувствует это кожей, каждой клеткой своего сонного, вялого тела. Голос незнакомца становится мягче, темнее, глубже. И весь мир вокруг.. все эти шепотки, все эти взгляды, все эти люди, которые еще минуту назад казались такими плотными, такими назойливыми… все это вдруг отступает. Становится легким, прозрачным, неважным. Менее важным, чем когда-либо прежде. — Вот.. раз ты скучаешь, я подумал, что это тебе поднимет настроение. Парень говорит, и его руки, чуть дрожащие, ставят на парту что-то, завернутое в элегантный фиолетовый платок. Такой глубокий, благородный оттенок в тон его волосам. Аккуратные уголки, ровные складки, будто он заворачивал это с особенным старанием, с особенной мыслью. Ланч-бокс. Наги смотрит на него, и взгляд его, обычно тусклый и рассеянный, вдруг оживает. Зрачки чуть расширяются, тело подается вперед, и он сам не замечает, как начинает ерзать, как пальцы тянутся к фиолетовой ткани. Незнакомец замечает. И улыбается так широко, так ярко, так счастливо. — Возьми, — говорит он, подталкивая бокс ближе к краю парты, ближе к Наги. — Пусть все здесь тебе будет. «Наверное, у него много друзей, — думает Наги, разворачивая платок — Со всеми так дружелюбно». Но где-то глубоко, в той части сознания, которая не спит никогда, он знает, что это неправда. Что так бережно, трепетно, почти благоговейно не кладут еду перед каждым. Платок разворачивается. Под ним коробка. Простая, но дорогая. И из нее идет пар — легкий, почти невесомый, но Наги чувствует его даже на расстоянии. Еда горячая. Будто ее только что приготовили. Будто кто-то бежал с ней через весь город, чтобы она не остыла. Наги сглатывает. Пальцы сами тянутся к еде. Он промямливает что-то невнятное, похожее на «спасииибо», и принимается есть руками, потому что свои палочки с собой не берет, как и еду.. Он вообще не любит тратить время на такие вещи как собирание еды с утра после того как стал жить один. Рис теплый. Мясо мягкое. Овощи хрустят на зубах. И все это пахнет не так, как еда в столовой прошлой школы, не так, как обеды, которые готовила мать в младших классах. Такие простые ингредиенты, но такие сочные, сказочного сорта. Наги жует медленно, просто чувствуя вкус на языке. Незнакомец наконец садится на стул напротив, лицом к лицу, так, чтобы видеть каждое движение, каждую морщинку на лице Наги — любой другой бы смутился при таком тщательном осматривании. Фиолетовый подпирает щеку рукой: локтем упирается в столешницу, пальцы касаются виска, и вся его поза дышит спокойствием и тем особым, пристальным вниманием. Он улыбается, глядя, как Наги высовывает язык, прикрывает глаза и морщится всем лицом — горячо, слишком горячо, рис только что с плиты, обжигает губы, язык, нёб. Наги машет рукой, будто это может помочь остудить еду, и в этом жесте есть что-то детское, беззащитное, совсем не похожее на того сонного, отстраненного парня, который лежал на парте еще минуту назад. — Пхаха, не ешь руками, Наги-сааан! — смех фиолетового звенит, разливается по классу, но теперь в нем нет той неловкой резкости, что была раньше. Только тепло и мягкость, только какое-то нежное удивление после — Там лежат палочки в ланч-боксе. Или ты иностранец? Вроде акцент и внешность японца.. — Я умею пользоваться палочками, — Наги кивает, не поднимая глаз, и в его голосе слышится что-то похожее на оправдание. — Но брать чужие не этично. Незнакомец разражается смехом громким, искренним, таким, от которого у него сами собой зажмуриваются глаза и голова откидывается назад. — О, так ты этичный? И спишь на парте этично? Брезгливый ты мой! Наги ничего не отвечает на этот смех. Только берет палочки из ланч-бокса — тонкие, лакированные, с каким-то незаметным узором — и сжимает их в пальцах. Они чужие, не его, и это чувствуется в том, как они лежат в руке, как скользят между пальцами. Но он не выпускает их. — Ну а вдруг у тебя герпес? — говорит Наги отряхивая обожженные руки, даже не глядя на собеседника, и в его тоне нет ни капли насмешки. Только та самая странная, неуклюжая прямота, которая у него всегда. — Пф! — фиолетовый вздыхает так, будто только что услышал что-то невероятно смешное и нелепое. — Наги, ты просто.. Ахахаахаа! Я не могу с тебя. Ешь спокойно, клянусь, я не ел с этих палочек, они новые! Он смеется но в этот раз нежнее, и свет из окон падает на его лицо, на фиолетовые волосы, на шею, открытую воротником формы. Незнакомец снова роется в рюкзаке быстро, привычно, будто знает, где что лежит, и достает вторую коробку. Ланч-бокс, такой же аккуратный, но проще. Обычнее. Без фиолетового платка, без торжественности. — Ого, сколько ты еды носишь.. — Наги кивает, указывая пальцем на второй ланч-бокс, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на удивление. Фиолетовый замирает. На секунду его лицо становится растерянным, глаза бегают, пальцы сжимают коробку чуть крепче, чем нужно. Он явно не ожидал, что его спросят. Не ожидал, что придется объяснять. Но всего на секунду. А потом он находит что сказать, выпрямляется, кивает, и в его глазах появляется та самая уверенность. — Ну да! — говорит он бодро, даже слишком бодро, запрокидывая ногу на ногу. — Я много ем. Сам знаешь, будущему футболисту никак без этого! Он кивает, словно подтверждая свои слова. Наги смотрит на палочки в своей руке, потом на фиолетового, потом снова на палочки. — Кстати об этом.. Не буду я играть с тобой в футбол только потому что ты поделился едой один раз. — …. — Но Наги, постой не отказывайся так быстро!! Неловкая пауза. — Палочки нужны? — спрашивает он Наги через минуты, протягивая свои. Те самые, чужие, белые, которые только что были в его рту, которые он облизал, поедая рис. В его голосе нет ни насмешки, ни проверки — только простая, искренняя вежливость. Незнакомец машет рукой, отодвигая предложение. — У меня свои есть, вот! Он достает из рюкзака свои палочки — фирменные, фиолетовые, с каким-то тонким золотистым рисунком, который виден только на свету. Красивые, дорогие, Личные. — А зачем тебе тогда эта пара? Наги говорит это без задней мысли. Просто констатирует факт: в ланч-боксе, который предназначался ему, были палочки. Одна пара. И в том, другом, простом ланч-боксе, который фиолетовый достал для себя, тоже есть палочки — свои. Зачем тогда в его боксе лежали лишние? — Ах, у!! Фиолетовый откидывается на стуле, как будто его толкнули в грудь. Щеки его вспыхивают ярко, мгновенно, от шеи до самых ушей. Он краснеет так сильно, что даже кончики пальцев, сжимающие фиолетовые палочки, становятся розовыми. Фиолетовый молчит. Только смотрит куда-то в сторону, на окно, на доску, на потолок — куда угодно, только не на Наги, думая, что Наги рассекретил его с поличным. Наги жует рис и искренне не понимает, что происходит. Почему этот парень так смутился, почему отводит глаза. Почему фиолетовые палочки дрожат в пальцах незнакомца. Наги просто спросил. Потому что это странно — носить с собой две пары палочек, когда у тебя есть свои. Или класть в чужой ланч-бокс лишние, хотя там уже лежат новые. Зачем? Фиолетовый берет палочки. Открывает свой простой ланч-бокс. И они начинают есть вместе — напротив друг друга, за одной партой, в классе, где все еще шепчутся, но шепот этот кажется таким далеким, неважным. *** Уже как три недели она бегала каждый вечер. Юбку, которая должна была развиваться на ветру, та по голень, шелковая, с идеальными складками она бережно сложила и отдала секретарше школы четыре недели назад. С милой, выученной улыбкой попросила штаны. Секретарша улыбнулась в ответ. В этих штанах Рео оббегает одно здание школы, потом второе, потом третье зигзагами. Пять корпусов. Потом еще пять. Потом снова. Каждый вечер по 3 часа. Круг, круг, круг и здание школы превратилось в одну длинную прямую, которую она измеряет собственными ногами. Левая, правая, левая, правая и дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле, но она продолжает бежать. Забегая за этажи, она падает. Каждый вечер в одно и то же место, там где площадка у квартала она валится лицом в песок. Губы, нос, щеки у нее все в ссадинах, все в поту, все в этом мелком колючем песке, который лезет в рот, в глаза, под веки. Она лежит. Выплевывает его раз, другой как верблюжонок. Горло дерет и она кашляет надрывно, сухо, сгибаясь пополам, хватаясь за шею. Глаза слезятся, песок смешивается со слезами, течет по лицу солеными ручьями. Но глаза ее и яростный взгляд решителен. Но проходит минута или две, она вдыхает снова. Глубоко что легкие свистят и так, что ребра трещат. Колени трясутся, мышцы дрожат мелкой, противной дрожью. Она поднимается на ладонях, руки подкашиваются, ноги подгибаются, но она хватается за ледяной ржавый турник, и всеми силами делает единственно сильный толчок от земли, хватаясь за трубу. На детской площадке снова эти дети. Она слышит их, даже когда все мысли заняты одним — следующим движением. — Ой-ой.. опять тот мальчик на турниках… Она висит на руках. Тело тяжелое, чужое, непослушное. Она подтягивается: раз, медленнее, чем вчера. Чем позавчера, от этого взгляд становится яростнее. Подбородок переваливает через перекладину и она падает вниз, выдыхая с рычанием звериным, низким. Двадцать девять. Снова рывок. Зубы сжаты так, что кажется, они сейчас рассыплются в крошку. Челюсти сводит от напряжения, боль разливается по лицу, по шее, по рукам. Она тут же подпрыгивает на сломанных ногах. Тридцать! Крик вырывается из нее такой хриплый, рваный, не похожий на человеческий. Она срывается с турника и падает на спину. Она лежит смотря в небо измученными глазами. Оно высокое, темное, только намеревавшиеся сесть покорившись тьме. — Тридцать — шепчет она победоносно свой рекорд за месяц. — Он такой старательный! Мама, хочу быть как он! — Матери загораживают детям глаза ладонями. — Ух, и правда мальчик какой-то не в себе. Не смотри. — Идиот, еще и на детской площадке разлегся. Наркоман долбаный! Взгляд ее блистает отбивая лучи фонарей, но она еще где то в эйфории, слюна бурлит в ответ, она затягивает воздух глубоко, до хрипа и выдыхает резко, кашель сотрясает тело, но вместе с ним приходит странная ясность. И новый приток сил. Телефон в кармане резко зазвонил. Рео глубоко закатывает глаза, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. На экране сотня пропущенных. Мама. — Доченька, ну ты долго там еще? Милая, пожалуйста, возвращайся домой, уже поздно… Я сказала водителю, он уже выехал за тобой в школу. Руки не держат. Пальцы разжимаются сами, и она сползает вниз, хватается за нижнюю планку. Ту, с которой начинала месяц назад в своей закрытой комнате, оставляя телефон на громкую где то в нескольких метров. Месяц. Она закрывает глаза и видит страницу в статье, которую читала глубокой ночью у себя после того как посетила Gilza последний раз. В телефоне, подсвеченном тусклым экраном, когда все в доме спали. Статья под поиском «как стать футболистом в юношестве» была сухой. Цифры, таблицы, схемы. Никакой романтики, никаких красивых историй о том, как несчастная девушка становится звездой. «Если вы начинаете в 20 с нуля то ваш шанс попасть в профессиональный футбол очень маленький. Профессионалы увлекаются с детства.» Рео перечитывала эту строчку пять раз. Вжимала пальцы в простыни, но продолжала листать текст на экране. «Первая основная цель не стать футболистом. Нужно построить тело и базовую координацию. Без этого дальше не пойти.» «В целом шесть-двенадцать месяцев.» Шесть месяцев. У неё нет шести месяцев. Ей семнадцать. И как только стукнет восемнадцать, родители передадут ей компанию, они не спросят и не подождут. Просто наденут на неё ошейник с фамилией Микане и затянут так, что ей больше никогда не вздохнуть. Она закрыла книгу сжала её руками. И решила: значит, не за шесть месяцев. Значит за три, пусть и в двое больше нагрузки. Она висит на турнике. Пальцы скользят, ладони в мозолях, которые лопаются когда она перечитывает инструкцию в голове. — Да, мам, я уже иду домой, — Рео усмехается в землю, смотрит на свои разбитые костяшки, на песок, въевшийся под ногти. — Ты отвлекаешь меня, хватит звонить! Она делает паузу. Смотрит на турник, на площадку, на пустые качели, раскачивающиеся от ветра. И внутри что-то щелкает. — Хотя.. пожалуй, я останусь у себя в квартире. Приглашу туда нескольких госпож, не ждите меня с отцом в особняке. «3–4 подхода по 6–12 повторений. Для худых — набор массы критично важен.» Она худенькая же была. «+5–10 кг массы за год — норма». За месяц она набрала два. Железо, яйца, гречка, творог — всё, что она раньше не ела, потому что мать учила есть маленькими кусочками и пить чай с лимоном. Теперь она жуёт быстро, глотает, почти не чувствуя вкуса. Тело растёт, и это странно чувствовать, как плечи становятся шире, как под кожей проступает что-то твёрдое. «Взрывная сила — ключ для футбола. Важнее, чем просто качаться.» Она подвелась после планки подпрыгивая уже почти не ощущая боли. Box jump — в книге была картинка, и Рео прыгает на скамейку, спрыгивает, снова прыгает. Десять раз. Двадцать. Квадрицепсы горят, икоты сводит, но она помнит: «слабая взрывная сила все равно что ты медленный на поле. А медлительные никому не нужны». — Сами знаете про эти кружки.. госпожа Шию и Норка такие милые! Не могу перестать пить с ними чай и хохотать — вот так: ха-ха-ха! Рео делает самый пушистый и милый голос, на который способна, с которым она смеялась на ужинах, когда внутри закипала от ненависти, который мама хочет слышать. На том конце провода тишина. Рео задерживает дыхание. — Да, конечно, милая, все, как ты скажешь! — мамин голос теплеет, становится почти медовым. — Может, они помогут тебе мальчика получше приглядеть?~ Ты такая примерная девочка, обзаводишься связями с такими благородными дамами.. За тем Рео делает приседания, без штанги, своего веса пока хватает по 3–4 подхода, но Рео делает шесть. Или семь. Она так хочет кричать. — Да, мам, — говорит она ровно. — Обязательно. — Ну все, целую! Не задерживайся слишком, и передавай госпожам привет! — Передам. Трубка клацает. «Даже если ты станешь сильным — тебе нужен мяч каждый день.» У неё есть мяч вместе с кучей книг теории; просто гуглить инфу три дня подряд надоело, она обменяла браслет за пол миллиона на материал. Она не хотела тратить деньги с карт, к тому мать или отец могли бы проверить ее траты. Потому было забавно смотреть на лицо продавщицы. Все футбольное она прятала в спортивной сумке что носит каждый день, которую мать не проверяет, предназначенную для школьной формы Рео. Каждый вечер, после бега, после силовой, она достаёт мяч с сумки. Жонглирует. Сначала не получалось совсем мяч то улетал, то падал, то бил по лицу. Книги под лампой говорили: «техника требует часов». Рео даёт себе два часа каждый день. Сейчас она бьёт по мячу, пяткой, носком, внутренней стороной стопы. Мяч подпрыгивает, падает на грудь, она ловит его, снова подбрасывает, она чувствует, как мышцы запоминают движение. Как тело становится инструментом, который она настраивает каждый день. «Я хочу играть в футбол». Она может только смотреть и чувствовать, как где-то глубоко, под усталостью, под ссадинами, под песком, там под ребрами расцветает что-то огромное вновь. *** Наги прячется в спортивном зале. Он нашел это место случайно — или, может быть, его нашел сам зал, открывшийся перед ним в тот момент, когда шум коридоров стал невыносимым. Здесь, за матами, сложенными в позу домика, пахло резиной и старым деревом, и этот запах казался ему почти родным. Младшеклассники, наверное, снова строили халабуды вместо урока физкультуры — их творение осталось здесь, ненужное никому, кроме Наги. Он выдыхает медленно, протяжно. Глаза закрываются сами собой, и он чувствует, как тело становится мягким, текучим, почти невесомым. Спокойным, почти как дома. Почти как в своей комнате, где Чоки стоит на подоконнике неся благодать и мир. Он ложится на живот, вытягивая руки вдоль тела, и маты принимают его с глухим, уютным стуком. Последний раз смотрит по сторонам медленно, лениво, проверяя границы своего маленького убежища. И видит дырку. Маленькую, предательскую щель между матами, через которую пробивается солнечный свет, яркий, назойливый, нарушающий покой. Наги морщится. Это неправильно. Свет не должен сюда попадать. Здесь должно быть темно, спокойно, безопасно. Он медленно выползает из своего домика — плавно, как тюлень и оглядывается. Внимательно и тщательно. Это чувство кстати, ему в новинку. Раньше он никогда так не парился по поводу укрытий. Раньше ему было все равно, найдут его или нет. Сейчас Наги хочется, чтобы его не находили. Чтобы эти полтора часа тишины принадлежали только ему. Он находит еще один мат, тяжелый и старый — и тащит его к своей норе. Ноги путаются, мат скользит по полу, и Наги пыхтит, но не бросает. Заделывает дыру, аккуратно, почти с любовью, пристраивает мат так, чтобы ни один луч не просочился внутрь. Он забирается обратно, сворачивается калачиком на мягком, пахнущем пылью и покоем мате, и достает телефон. Теперь внутри темно. Солнце из огромных окон зала больше не тревожит его. И на душе становится так спокойно, так тихо, что Наги почти счастлив. Экран загорается мягким светом, и он нажимает на кнопку старта игры. Только он и игра. Только пиксели, которые слушаются его пальцев. Он только начинает; еще не успел сделать и первого хода, — как сверху обрушивается что-то тяжелое, громкое, живое. — НАГИ!! Я НАШЕЛ ТЕБЯ!!! ВОТ ТЫ ГДЕ ПРЯЧЕШЬСЯ?! Маты разлетаются в стороны, как карточный домик, который сдуло ветром. Халабуда, которую он так бережно строил, рассыпается в дребезги, и солнечный свет врывается внутрь, ослепляя, лишая защиты. Наги чувствует, как его накрывает чем-то тяжелым — сначала мат ударяется об его тело сверху, потом вес человека, и все это вместе сдавливает его хлебом, как котлетка в бутерброде. Он даже не пытается выбраться. Просто лежит, придавленный, и думает: «Нашел. Все-таки нашел. Уже третий раз за неделю» Голос над ним тот самый, который он почему-то запомнил с первого раза. Тот фиолетовый пацан, слишком громкий.. Слишком яркий. От которого Наги прячется больше всех. Лучше бы его телефон разбился в дребезги на той лестнице. Возможно тогда бы этот тип не увидел в Наги какой то там потенциал к футболу. И теперь, из-за такой ошибки Наги не знает сколько еще терпеть этого фиолетового чудака. Через минуту маты начинают разлетаться в стороны, когда человек выше подпрыгивает— Наги издает тихий «Ау-ч» — и копает руками доставая Наги как репку за корешек. Руки хватают его за запястья, дергают, пытаются вытащить из груды резины и поролона. Сильные пальцы сжимают его руки так, будто боятся, что он снова сбежит. — НУ ДАВАЙ ПОИГРАЕМ В ФУТБОЛ!! Пожалуйста! Пойдем, Наги! Наги ты же такой талантливый! И тяжелый! — Пойдем играть в футбооол!! Фиолетовый тянет его изо всех сил, с какой-то отчаянной, почти детской надеждой. Но Наги не двигается. Он просто лежит на мате, раскинув руки, и чувствует, как его волокут по скользкому покрытию. — Хууу.. Не будууу.. хватит, отстань, — бормочет Наги, закрывая глаза. Он не спит. Но притворяется так убедительно, как только может. Сопит, расслабляет лицо, делает вид, что его тело это просто груда костей и плоти, которую невозможно сдвинуть с места. — Я знаю, ты можешь, Наги!! Я видел тебя на лестнице! Ты же такой поразительный, ты просто не пробовал играть! Вот увидишь, тебе понравится, Наги! Голос фиолетового дрожит от возбуждения. Он трясет его за руки сильно, нетерпеливо, будто от этого зависит что-то ооочень важное. Но Наги лишь открывает рот в зевке, медленном и протяжном, как у кота, который не хочет просыпаться. — Ай-ай.. харе уже меня тянуть и преследовать.. — он лениво приоткрывает один глаз. — И откуда ты .. знаешь мое имя? Фиолетовый присаживается на корточки рядом. Его лицо оказывается совсем близко, глаза большие, светлые, с каким-то внутренним свечением, которое трудно описать словами. Он улыбается, и в этой улыбке нет ничего, кроме тепла. — Я знаю все о том, что меня интересует, — говорит он, и голос его звучит мягко — Ты Сэйширо Наги из 2А. Безумно одаренный отличник с круглым лицом. И точно — лучший будущий футболист. Он кивает, словно подтверждая собственные слова, и прикрывает глаза, улыбаясь чему-то своему. В этом жесте есть что-то доверчивое, почти детское, будто он не сомневается в том, что говорит, ни на секунду. — Ух, многое знаешь.. и это стремно — Наги пыхтит, и почти обиженно добавляет — И у меня овальное лицо. Он хмурится для вида, но когда видит этот взгляд — очарованный, направленный прямо на него, как луч прожектора, — что-то внутри него дает слабину. Глаза открываются сами собой, и он смотрит на фиолетового, на его сияющую улыбку, на руки, которые все еще лежат на его плечах. — У тебя пластинка заела? — бормочет он через минуту молчания, когда фиолетовый просто смотрел на Наги будто зачарованный. Наги старается говорить сухо, да бы убрать с лица незнакомца яркую улыбку, но выходит скорее сонно, чем сердито. — Сказал же, что не буду пробовать футбол. — Ну один раз! Пожалуйста, Наги, пожалуйста, пожалуйста! Фиолетовый трясет его с новой силой, и Наги чувствует, как его голова болтается из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Он не сопротивляется. Просто пускает пузыри из носа — медленно, с достоинством, — думая об одном: «Надо валить. Пока этот псих не убил». Он смотрит в сторону, туда, где в углу зала стоит кулер с водой, и в голову приходит мысль простая, но, возможно, спасительная. — Вон.. пить хочу, — произносит он, кивая в сторону кулера. Фиолетовый срывается с места и бежит. Так быстро, будто его подбросило пружиной. Подошвы кроссовок скрипят по полу, тень мелькает между матами, и через секунду он уже стоит у кулера, набирая воду в пластиковый стаканчик. Наги смотрит на него, на то, как быстро, как искренне он выполняет его просьбу, даже не задумываясь, даже не сомневаясь. На то, как его фиолетовые волосы развеваются на бегу, как свет из окон ложится на его плечи, делая их золотыми. И в этот момент Наги понимает, что у него есть шанс. Он лениво, неторопливо, как во сне, достает телефон из-под матов. Смотрит на экран: игра все еще идет. Медленно поднимается, чувствуя, как тело протестует, как мышцы болят от долгого лежания на твердом полу. Рео уже бежит обратно, высоко держа стаканчик, чтобы вода не расплескалась, и на его лице такая радость, будто он совершил подвиг. — Наги! Я принес! Но Наги уже исчез за приоткрытой дверью. —…Наги? — Ну вот.. опять сбежал. *** Ее квартира находится прямо за тремя многоэтажками, рядом со школой. Родители учеников Хакухо часто перепродают и покупают здесь жилье для своих детей — удобно, когда школа в двух шагах. В этих стенах всегда пахнет деньгами и правильной жизнью. Мать изначально была против. Настаивала, чтобы Рео возил личный водитель, чтобы она всегда была вовремя дома, чтобы ни одна минута не выпадала из-под контроля. Но после того срыва — когда Рео вырвала волосы на голове, а потом резала и шиповала их в ванной тупыми ножницами, глядя на себя в зеркало с пустыми глазами — мать испугалась. По строгой просьбе отца не наседать, она стала мягче. Лояльнее. Потому что если дочь готова уничтожить себя, значит, контроль зашел слишком далеко. А после той ссоры и приходом Хидэнори, когда Рео вышла к гостям в том, что мать назвала «одними обносками» в черной водолазке, с короткими неровными волосами — мать рыдала две недели и сердце ее болело невыносимо. Она говорила одно и то же, как заезженную пластинку: «Моя дочь психически не здорова. Она серьезно, серьезно думает о футболе? Моя дочь больна.. она больна, милый. Больна». Рео подслушала этот шепоток в их спальне, и то как после отец отрезал жестко: «Не дави на нее. Дадим ей больше свободы.. мы же не хотим что бы она наложила на себя руки, верно?». Мать сквозь слезы простонала «у..ухгуу» соглашаясь. Сквозь страх, сквозь непонимание она согласилась как минимум для социального статуса семьи: пусть лучше это будет «разгульная» чем мертвая дочь. Потому и когда Рео объявила, что решила вступить в кружок «элитных дам», мать была на седьмом небе. — Госпожа Шию? О, это чудесно! Такие связи, такие перспективы! — она хлопала в ладоши, и глаза ее сияли той самой надеждой, которая всегда находилась где-то рядом с деньгами и статусом. — Милая, я так рада, что ты наконец взялась за ум! Рео улыбалась, кивала. Смотрела матери в глаза и не моргала, потому как знала что этот вечер она не проведет с госпожой Шию или любой другой. И на следующий тоже. Она бежала сквозь дома, на детскую площадку, в песок и пот, к турнику, который царапал ладони. Она занималась для футбола, для той жизни, которую никто в ней не видел. И все по прежнему для людей вокруг: мать думает, что Рео пьет чай с благородными дамами. Отец думает, что дочь успокоилась и приняла свою судьбу. Водитель каждый вечер получает смс: «Сегодня не надо, я остаюсь у подруги». Она входит в квартиру, закрывает за собой дверь. Первым делом ладонь к стеклу. Она проводит пальцами по раме, по углам, туда, где в прошлый раз казалось, что отсвет падает иначе. Выглядывает жучки, камеры. Родители не успокоятся, пока не будут знать, где она каждую секунду. Она поменяла замки, но Рео думает что этого мало ведь они наймут кого угодно, откроют любую дверь если захотят. Рео опускает взгляд к полу. У порога шпилька, тонкая, почти невесомая, лежит на ковре так, как она ее оставила. Она видела этот трюк в детективном фильме много лет назад. Если шпилька сломана или сдвинута значит, здесь были чужие. Шпилька на месте. Рео выдыхает, но не расслабляется. Она обходит квартиру медленно, по периметру, проверяет каждую ловушку. Волосок на дверце шкафа. Крошечный кусочек скотча на ящике с бельем. Книга, которая лежала под определенным углом, — она знает, как падает тень, и любое изменение выдаст чужую руку. Но всё по прежнему на своих местах. Только тогда она позволяет себе выдохнуть. Она раздевается медленно, стягивая с себя старую, порванную одежду в которой можно падать в песок, не боясь испортить. Форма Хакухо висит в шкафу, идеальная, нетронутая. Рео комкает грязные вещи и выбрасывает их в корзину, не глядя. Она набирает ванную. Вода льется горячая, пар поднимается к потолку, запотевают зеркала. Она стоит перед ними, пока ванна наполняется, и смотрит на себя. Ее тело все еще такое же. Плоское до безумия, до отчаянной, былой ненависти того, что не могла отделится самой круглой задницей в классе. Ее всегда сдувало при малейшем порыве ветра, она была похожа на высокую и тонкую ветвь, но теперь, если присмотреться, под кожей проступают прожилки мышц. Рео хмурится. Недостаточно. Надо сильнее. Грудь почти мужская.. она помнит, как мать говорила, что это неправильно, что женщина должна быть мягкой, округлой, удобной для чужих рук. Рео смотрит на свое отражение и чувствует только облегчение. Меньше того, что мешает, меньше того, что делает ее слабой для игры. Она переводит взгляд ниже. Ягодицы ее квадратные, жесткие, на них, как и на ногах, появляется силовая масса. Еще месяц назад здесь были только углы и впадины. Теперь твердые, упрямые мышцы. Рео смотрит в зеркало. Вода шумит, пар затягивает стекло, но она видит себя. Всего месяц прошел.. Всего тридцать дней песка, пота, крови на ладонях. И ее фигура, которая раньше казалась хрупкой и дорогой, как фарфоровая кукла, теперь становится цепкой, готовой к мечте. Она улыбается. И ныряет в воду рыбкой, всем телом, разрезая горячую гладь. Вода принимает ее, обжигает открытые раны, и Рео шипит сквозь зубы, но не выныривает. Лежит на дне, глядя в мутный потолок, и чувствует, как боль расходится по телу волнами. Завтра она замажет ссадины тоном. Скажет матери, что была на кружке. Наденет форму, улыбнется, скажет правильные слова. А потом — снова спортом на площадку. Она выныривает, откидывает мокрые, короткие волосы со лба. Смотрит на свои руки грубые, сильные, чужие. И знает: каждый шрам, каждая мозоль, каждый сантиметр этой новой, жесткой плоти это шаг к мячу, к полю. К той жизни, где она не будет чьей-то дочерью, чьей-то женой, чьим-то наследством.