Пролог 0,6: Это до жути Запарно и Нудно, но я Попробую Сыграть с Тобой

      — А что в этом такого? Хочу перевестись! Рео хлопает ладонями по столу громко, что пепельница подпрыгивает и окурок выпадает из нее, оставляя серый след на полированной поверхности. Завучка не моргает. Она сидит в своем дорогом кресле, поправляет очки, докуривает сигару и смотрит на нее поверх дымной завесы с той смесью усталости и равнодушия, которая бывает у людей, видевших слишком много истерик наследников. — И папе скажите! Пусть слышит, если он не согласится, я.. Я убью себя! Голос Рео срывается на протяжный рык, в котором слышится и ярость, и отчаяние. Завучка молча тянется к телефону, нажимает кнопку громкой связи. В кабинете повисает тишина, нарушаемая только треском динамика. — Дочь, моя Микане. Голос отца спокойный, ровный, без единой эмоции. Он говорит так, будто обсуждает погоду или курс акций. — Ты знаешь, класс Б намного продуктивнее и лучше в плане учебы. К тому, ты так и не сказала зачем тебе это, и какая причина. Рео сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони. — Ты обещала мне. Дочь, обещала, что не будешь спорить со мной по поводу будущего. Но сейчас ты пересекаешь черту. Ты знаешь, что это помешает твоему будущему. Ты идешь вопреки нашей договоренности. Каждое слово падает тяжелым камнем. Рео чувствует, как они давят на плечи, на грудь, на позвоночник. Она открывает рот, но не успевает сказать ничего. — Господин Микане, — завучка перебивает, и ее хриплый голос вклинивается в разговор, — спасибо вам. Школа второй дом для Микане. И если у нее возникли трудности, она всегда может обратиться к учителям за дополнительным внеклассным материалом.. Или же.. к школьному психологу. Она затягивается сигарой, пускает дым в потолок и стреляет взглядом в Рео. Рео шипит сильнее. Закусывает губу до крови, чувствует вкус железа на языке. Она не может сказать правду. Не может сказать, что виной всему один мальчик. Постойте. Или может? — Не нужны мне ваши советы! — выкрикивает она, голос срывается на высокую ноту. — И дополнительные материалы не нужны! И психолог ваш! У меня с первого класса идеальные оценки, и я здорова как никогда! Она машет руками, и тень от ее фигуры мечется по стенам, по полкам с папками, по лицу завучки, которая даже не шевелится. — Мне просто мальчик один нравится, ясно?! Нравится, вот и причина! Слова вылетают сами, Рео машет руками. Завучка замирает с сигарой у губ. Телефон на столе молчит. Даже воздух, кажется, перестал двигаться. — Кто он? — голос отца спокойный, но в нем появилось что-то новое. Что-то, чего Рео не слышала раньше — настоящее, ревнивое, хищное внимание. Абсурд. Дочь Микане ни разу не влюблялась. — Не скажу!! — кричит Рео, и голос ее разбивается о стены кабинета, рассыпается на осколки. Завучка затягивается глубже, дым выходит из ее ноздрей тонкими струйками, и она смотрит на Рео так, будто только что разгадала головоломку, над которой билась весь год. Рео отворачивается. Смотрит в окно, на облака, на ветки деревьев, которые качаются за стеклом. Губы сжаты, взгляд становится рассыпчатым, зыбким. Она вспоминает лестницу. Как телефон летел вниз, кувыркаясь через ступеньки. Как тело двинулось раньше, чем успела подумать ее голова. Как парень поймал телефон носком кроссовки, мягко, нежно, почти невесомо. И его глаза. Серые, светлые, как утро перед дождем. Сонные, равнодушные, что заставило ее сердце пропустить удар. Она не знает его имени. Они встречались всего один раз, говорили всего несколько минут, и после он отказался играть в футбол. Сказал, что не спортсмен. Что ленивый и к тому ничего не хочет. Но она видела, как он двигался. Как его тело знало, что делать, даже когда мозг спал. Как он изящно поймал телефон будто всю жизнь только этим и занимался. И нет, она не имела в виду «нравится» в том смысле, какой сейчас думают завучка и отец. Она не влюблена в него, конечно нет. Она не верит в любовь с первого взгляда. Это глупость, сказки для тех, кому нечем заняться. Но то, что он ее заинтересовал — это факт. Настолько, что она устроила баталию в кабинете завуча, как только узнала, что тот парень учится в параллели А. Что они ровесники и могли бы играть вместе. Они так похожи. Оба понятия не имеют о футболе, оба без опыта. Но если она уже бегает по вечерам, глотает песок и считает подтягивания до тридцати одного, то он даже не пробовал! Отказывается… Говорит, что скучно, что не хочет, что незачем. Но это пока. Она заставит. Заставит эту грацию и мощь играть на своей стороне. Потому что они могли бы стать отличной парой — ее упорство и его талант. Ее дисциплина и его природная легкость. Они бы отлично сыгрались. Он тот, кто поможет ее мечте стать реальной. Он нужен ей для футбола. Рео поднимает голову, расправляет плечи. Взгляд становится твердым, как сталь. — Что вы думаете, господин Микане? — завучка выдыхает дым, и голос ее звучит устало, она хочет закончить этот разговор как можно быстрее и вернуться к своим бумагам. Тишина. Отец молчит. Рео слышит, как шумят провода в динамике, как где-то далеко сигналит машина, как бьется ее собственное сердце: слишком громко, слишком быстро. — Хорошо, — голос отца звучит неожиданно мягко. — Раз дело такое то.. переводись. *** Наги выходит из школы, покачиваясь в такт своим ленивым шагам. Сумка болтается на плече, почти пустая. Он не носит с собой ничего лишнего, только телефон, наушники и ту самую тетрадь, в которой за всю неделю не появилось ни одной записи. Он идет пешком до метро, которое находится на другом конце этого района, потому что так надо, потому что так быстрее, чем ждать автобус, потому что если идти медленно и ни о чем не думать, то дорога становится почти приятной. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть, какого цвета светофор, — и вдруг замирает. На той стороне улицы, в толпе таких же школьников в белых пиджаках и брюках, мелькает знакомая фиолетовая голова. Слишком яркая, чтобы потеряться в серой массе. Слишком живая, чтобы быть просто частью пейзажа. Фиолетовый болтает с какими-то девушками в той же форме Хакухо. Он выше их всех на голову, дамы облепили его со всех сторон, и то не удивительно — для такого сияющего, харизматичного господина. Смеется, разводит руками, что-то увлеченно рассказывает. Улыбается, всем улыбается. Широко, открыто, так, что даже отсюда, с другой стороны дороги, видно, как светится его лицо. Наги смотрит на него. Ничего удивительного в этом нет. Он всегда такой яркий, громкий, невыносимо живой. Улыбается всем, кто его окружает, и Наги в том числе. Светофор горит красным. Наги стоит, смотрит на фиолетовую голову, которая качается в такт разговору. И вдруг их взгляды встречаются. С такого расстояния трудно разглядеть детали, но Наги видит, как лицо фиолетового меняется. Как глаза его загораются мгновенно, вспышкой молнии, будто кто-то включил свет в темной комнате на закате под лиловым небом вечера. Как улыбка, только что обращенная к кому-то другому, вдруг становится направленной только на Наги, только сюда. — Наги! Наги, постой! Голос перекрывает шум улицы, и Наги видит, как фиолетовый срывается с места. Он бросает компанию девушек — даже не оборачивается, даже не прощается — и бежит через дорогу, расталкивая прохожих, не глядя по сторонам. Наги делает шаг назад. Потом еще один. Потом разворачивается и идет прочь, быстро, почти бегом, туда, где светофор все еще горит красным, где машины на опасной скорости сигналят и визжат тормозами. — ПОСТОЙ ЖЕ! Голос сзади настойчивый, отчаянный. Наги не оборачивается, но слышит, как фиолетовый бежит за ним. Как его кроссовки стучат по асфальту. Как кто-то кричит, как визжат шины, как фиолетового чуть не сбивают — раз, второй. Но он все равно бежит. Все равно догоняет. — Ну постой же! Рука хватает Наги за локоть, и Наги останавливается, обреченно выдыхая. Фиолетовый сразу же крутанулся на пятке, становясь перед лицом беловолосого. — Ты идешь домой, Наги? — фиолетовый запыхался, щеки раскраснелись, волосы растрепались, но глаза все так же горят. — Может, ты хочешь заглянуть на поле неподалеку? Там сейчас матч проводится. Просто взглянуть, как играют в футбол профессионалы! Наги становится почти неловко. Он вздыхает. Длинно, протяжно, с той безнадегой, которая появляется, когда понимаешь, что от этого прилипалы не отделаться. Ни сегодня. Ни завтра. Фиолетовый прыгает на бордюр, узкий выступ, что отделяет сумасшедший токийский трафик от обычного тротуара, где идут люди с сумками, с детьми, с усталостью в глазах. Он балансирует на нем, раскинув руки, как канатоходец, и в этом движении есть что-то детское, беззащитное, совсем не похожее на того уверенного наследника, которого наверняка знает вся школа. — Ты быстро бегаешь со своими короткими ногами, — пыхтит Наги, отводя взгляд в сторону, на машины, на светофор, на что угодно, только не на это сияющее лицо. — А? Э?! Наги-сан! Я всего на пять сантиметров ниже тебя, а ты уже! Фиолетовый идет с ним шаг в шаг на выступе, ставит руки в боки, надувает щеки, изображая обиду. Это выглядит так нелепо, но через секунду уже смеется легко, звонко. — Я просто много бегаю! Каждый день! Вот и догоняю тебя вмиг! — он подпрыгивает на месте, заглядывает Наги в глаза. — А ты мог бы стать намного-намного быстрее, если бы тренировался со мной! — И почему ты так хочешь играть в футбол именно со мной? — голос Наги звучит ровно, почти безразлично. Он смотрит в трещины на асфальте, следит за тем, как серый бетон расползается неровными линиями, как в этих линиях можно угадать карты, реки, границы несуществующих миров. — Из всех тех профессионалов, что на том поле.. Потренировался бы с ними. Фиолетовый смотрит на Наги так, будто услышал что-то неожиданное, будто вопрос этот застал его врасплох, хотя, наверное, должен был быть очевидным. — О.. да, это же так логично спросить такое, — Он отводит взгляд, чешет свой подбородок, и голос его становится тише, мягче. — Я бы тоже задал на твоем месте такой вопрос. — Ну для меня в новинку, что за мной бегает надоеда, который просит сыграть с ним в футбол, — Наги говорит сухо, но без резкости. И вдруг взгляд фиолетовый меняется. Он становится решительным, твердым. — Ты особенный, — и я такого второго нигде не найду. А знаешь почему? Он смотрит Наги в глаза. Взгляд его ясный, чистый, без тени насмешки или сомнения. — Ты такой же, как и я.. Я первого взгляда почувствовал это.. Мы никогда не пытались. Плыли по течению. И голос его становится теплым, душевным. — Теперь ты тот, в ком я воплощу свое стремление, несмотря ни на что. Я верю, что только ты поможешь мне стать лучше. Я доверяю тебе свою первую и единственную возможность обрести предназначение, ту возможность что недавно обрел я сам. — А взамен ты получишь цель во мне. — А я — это футбол. Фиолетовый улыбается зубами. Так, что кажется, будто вокруг них загораются все фонари сразу. — Хочешь за счет меня цели свои воплотить? Вынудить преследовать тебя, невзирая не на что? — Наги смотрит на него, и в голосе его проскальзывает что-то похожее на вызов. — Поработить меня хочешь? — Ох, ставь параллели как хочешь, — фиолетовый смеется — Но я бы сказал: дать смысл. Фиолетовый делает шаг вперед, все еще на бордюре из-за чего сравнял их рост, оказываясь совсем близко, и голос его становится тише, интимнее, будто он говорит секрет, который больше никто не должен услышать. — Это же то, за чем ты гонишься, не так ли? Он разворачивается и идет на несколько шагов вперед, оставляя Наги позади. Спина прямая, плечи расправлены, и в походке его уверенность. Или, может быть, надежда. — Ладно, — говорит он, и голос его звучит хрипло, сонно, но в нем нет прежней пустоты. — Веди на свое поле. Фиолетовый оборачивается и улыбается. Наги делает шаг. Потом еще один. Идет за фиолетовым, чувствуя, как асфальт гудит под ногами, как ветер треплет волосы, как где-то глубоко в груди разливается то самое тепло, которое он никак не может понять и назвать. Фиолетовый идет впереди, балансирует на бордюре, раскинув руки, и кажется, что весь этот шумный, суетливый город существует только для того, чтобы быть фоном для его движений. — Знаешь ли, и мне возиться с тобой одна морока, — говорит фиолетовый, и голос его звучит мягко. Он оборачивается, смотрит на Наги через плечо, и в глазах его пляшут солнечные зайчики. — Вместо вечерней тренировки на поле тебя сопровождаю. Так что не вороти носом, не один ты страдалец! Мы квиты. — Это так не работает, — Наги плетется сзади, ноги сами несут его за фиолетовым, даже когда он не думает о том, куда идти. — Ведь это только твоя идея возиться со мной и придумывать запарные, ненужные цели. Фиолетовый прыгает с бордюра, задевает плечом какого-то прохожего в деловом костюме, но даже не замечает этого. Прохожий что-то бормочет, но фиолетовый делает вид, что не слышит, потому что сейчас есть что-то гораздо более важное, чем чья-то усталая грубость. — Ой, Наги.. — Рео поворачивается, делает шаг назад, оказывается рядом. Он прыгает из стороны в сторону, и блики света скользят по его фиолетовым волосам, по белом жакете, по лицу, которое сейчас такое живое, такое яркое, на что другим невозможно смотреть без улыбки. — Не нуди. Конечно, мы в расчете! Ведь за тобой ухаживает самый харизматичный и умный ученик из Хакухо. Как мы можем быть не в расчете?~ Он кружится на месте на одной ноге, растягивая слова вальяжно, как кот, который знает, что он красив, и наслаждается этим знанием. Движения его плавные, текучие, и в них есть что-то от танца, от игры, от той самой легкости, которой Наги никогда не умел. Рео снимает с плеча Наги его сумку быстро, без спроса. Сумка перелетает на его плечо, и теперь он идет, нагруженный чужими вещами, и это выглядит так естественно, будто он всегда так ходил. Он заглядывает Наги в глаза — близко-близко, так, что можно разглядеть каждую морщинку, каждый блик в зрачках. — Разве ничуть не приятна моя компания?~ — шепчет он почти игриво, и в голосе его слышится что-то теплое, дразнящее, совсем не похожее на тот надоедливый шум, от которого Наги привык прятаться. — Неа, — Наги высовывает язык, прикрывает глаза, изображая усталость, хотя где-то внутри все переворачивается от этого близкого взгляда, от этого голоса, от того, как легко этот фиолетовый носит его сумку, как будто она ничего не весит. — Шумно. Фиолетовый смеется. Звонко, радостно, так, что прохожие оборачиваются, а кто-то даже улыбается, глядя на этого странного парня с фиолетовыми волосами, который бегает вокруг своего сонного спутника, как щенок, который наконец-то нашел хозяина. — Но не раздражает же? — фиолетовый бегает вокруг Наги, то забегая вперед, то оказываясь сзади, и голос его льется отовсюду сразу, как ручей, который невозможно остановить. — Ну же, я намного милозвучнее и интереснее всех твоих мобильных игр!~ Он останавливается напротив, склоняет голову набок. Этот взгляд он не нарочитый, не притворный. — И намного самовлюбленнее, — выдыхает Наги, звучит мягче из сонного клокотания. — Ну уж нет! — фиолетовый взмахивает руками, и в этом жесте целая буря отрицания, яркая, живая. Они идут дальше. Фиолетовый впереди, несет две сумки, свою и Наги, и рассказывает что-то о поле, о матче, о том, как здорово будет просто посмотреть, просто попробовать, просто быть рядом. Голос его льется ровно, тепло, и Наги слушает его не столько слова, сколько тембр, интонации, ту особую ноту, которая появляется, когда фиолетовый говорит о футболе. — Я не самовлюбленный, а честный! — фиолетовый тычет пальцем в грудь Наги, и в этом движении столько уверенности, столько той самой детской гордости, что хочется зажмуриться. — Прямо как ты! — Ну уж нет, я просто прямолинейный, — Наги закатывает глаза, но в этом жесте нет прежней сухости, лишь привычная ленивая тягучесть. — Да нет же, мне кажется, скорее честный. — Рео склоняет голову набок, и в голосе его появляется та самая мягкость — Мы так похожи.. — Да не похожи мы. — Наги смотрит под ноги, на асфальт, на трещины, по которым можно идти, не глядя вперед затем поднимает голову к небу — Или может том, что у нас разное понятие честности. Наги спотыкается о камень маленький но такой коварный, что нога подворачивается сама собой, и мир на секунду теряет равновесие. Небо и земля меняются местами, и где-то в этой кувыркающейся реальности он чувствует, как чужие руки уже готовы поймать, удержать, спасти. — Их! — писк фиолетового звучит так неожиданно, так по-детски, что даже испуг кажется нестрашным. Фиолетовый поддается назад, спиной вперед, подставляя себя под возможное падение. Наги хмыкает. Упирается лбом в чужую теплую спину. Он выравнивается, делает шаг, потом еще один, и ходьба снова становится ровной, привычной. Но на лбу все еще остается чужое тепло, и оно не проходит, не стирается, даже когда он трет это место рукой. — Фу, напугал.. — фиолетовый выдыхает, и в голосе его слышится облегчение, смешанное с тревогой. Он оглядывает Наги с головы до ног внимательно, придирчиво, с той самой заботой, которую Наги привык получать только от родителей. Взгляд задерживается на каждом сонном движении, на каждом неуверенном шаге. — Я бы хотел замечать больше мелочных сходств между нами, — фиолетовый вытягивается, идет на цыпочках, и тень его становится длиннее, а фигура легче, почти невесомой. Солнце над Токио становится ярче, краснее, тяжелее, и весь город погружается в тот особый свет, который бывает только перед закатом, когда каждый силуэт кажется чернильным, каждое движение замедленным, каждый звук — приглушенным. — Разве это плохое желание? — Наверное, безнадежное. Фиолетовый хватает его под руку без спроса, будто для него это самое естественное дело на свете. Их локти сцепляются, и теперь они идут вместе, в одном ритме, в одном шаге. — Думаю, ты прав, — хихикает фиолетовый, и голос его звенит, как колокольчик — И думаю, что.. — Подумай, что с твоим энтузиазмом скорее я становлюсь твоей целью, а не наоборот. Он говорит это и сам удивляется своим словам. Потому что только что, минуту назад, он думал о том, что сказал этот фиолетовый. О том, что хочет, чтобы Наги нашел смысл жизни в нем, а уже фиолетовый нашел этот смысл в футболе. Но сейчас, когда они идут рядом, сцепленные локтями, когда тени их сливаются в одну длинную, изогнутую линию, Наги вдруг понимает, что все на самом деле иначе. Этот фиолетовый, ведь это он бегает за Наги. Он ищет его, находит, зовет, тащит с собой. Он смотрит на Наги так, будто тот — центр вселенной. Он подставляет спину под падение, несет чужую сумку, приносит еду в фиолетовом платке. Он видит в Наги не того, кто может дать смысл, а того, кто сам стал смыслом. — Хм.. А тебе понравились мои слова, Наги! — С чего? — Наги косится на фиолетового, и тот тоже косится на него в ответ, и их взгляды встречаются, переплетаются, не отпускают. Фиолетовый сжимает его руку чуть крепче, и в этом пожатии благодарность, и удивление, и та самая радость от того, что его поняли. Поняли по-настоящему. — Ну ты как минимум понял их смысл и повторил! — восклицает он, и глаза его сияют так, что кажется, будто в них зажглись все звезды, которые еще только собираются появиться на темнеющем небе. — Вот так чудо! — Может быть, — говорит он тихо, — может быть, я просто запоминаю твои глупости. Чтобы знать, от чего отмахиваться. — Ага, конечно! — фиолетовый смеется еще громче, и его смех разлетается по улице, отскакивает от стен, смешивается с шумом города. — Я тебе небезразличен, просто ты еще не понял! Наги фыркает, и отворачивается. — Поменьше бы фантазировал. — Никогда! *** Она идет в школу спокойным, размеренным шагом, особенной походкой, которая рождается после утренней тренировки, когда мышцы еще помнят нагрузку, а дыхание уже пришло в норму. Дорога от квартиры до школы занимает всего десять минут. Рео заглядывает в сумку на ходу, придерживая ее одной рукой за лямку, пока пальцы другой перебирают содержимое. Рабочие тетради на месте, аккуратно сложенные, с чистыми глянцевыми обложками. Мяч новый, купленный три дня назад в спортивном магазине на другом конце города, о котором никто не знает. Майка и штаны для вечерних занятий сложены в отдельный карман, пахнут стиральным порошком и потом. Вечером после занятий она переоденется где-нибудь в школе, в туалете на первом этаже где никто не ходит, а потом выбежит через задний вход. Солнце сегодня особенно яркое, оно бьет в глаза даже сквозь легкие облака, и Рео щурится, прикрывая лицо ладонью. В этом утреннем свете все кажется чуть размытым, чуть нереальным — и деревья, и асфальт, и девочка, которая идет навстречу, махая рукой. — Привет, Шию-сан! Как ты? Рео заводит разговор легко, непринужденно, хотя внутри все сжимается от необходимости говорить, улыбаться, быть той самой Микане, которую все знают. Шию из 2В невысокая, с короткой стрижкой и круглыми очками в тонкой оправе, которые то и дело сползают на нос, смеется, поправляя лямку своего рюкзака, украшенного брелками с котами. — Привет, Рео-сан! Слышала, ты перевелась в класс А два дня назад? — голос Шию звенит искренней радостью, и она хватает Рео за петлю сумки, прижимаясь плечом. — И на кружки не ходишь. Без тебя так одиноко! Рео улыбается краем губ, чуть криво, той улыбкой, которая ничего не выражает, но сходит за вежливость. — Это.. моя инициатива, — говорит она, прикрывая глаза от солнца. — Знаешь, Шию, мне нужно подтянуть пианино. А в классе А два дня в неделю уделяется этому предмету. Она выдумала это на ходу, буквально минуту назад, когда увидела Шию. На самом деле она понятия не имеет, сколько уроков музыки в неделю в 2А, и уж тем более есть ли они там вообще. — Фи, как странно, Рео! — Шию наклоняет голову, и очки съезжают на самый кончик носа. Она поправляет их привычным движением и продолжает, оживляясь: — Ты могла бы пойти со мной на второй дополнительный внеклассный урок после занятий с господином Хироей. Знаешь, он преподает очень круто! — Ох, нет, — Рео качает головой — Он очень строгий! Ты знаешь, после школы у меня много дел, Шию. А господин Хирона даже не послушает мои причины отсутствия и будет кричать! Лучше буду учиться в школе на классных занятиях с госпожой Эйто. Рео смеется, и смех этот звучит естественно, хотя внутри она даже думать не хочет о музыке. О нотах, которые когда-то заучивала наизусть. О пианино, за которым просидела столько часов, что клавиши впились в пальцы. Ей не нужно подтягивать ничего — она играет лучше любого в этой школе, но никто не должен знать, что это правда. — Ага, она и правда милая, — поддакивает Шию, махая рукой в сторону группы девочек, которые только что вышли из-за поворота. Бывшие одноклассницы Рео из Б2 — Норка, Ами, Юри, еще несколько — они идут плотной группой, их сумки стучат в такт шагам, а голоса сливаются в знакомый, назойливый гул. Рео в эту секунду смотрит по сторонам. Быстро, оценивающе как зверь, который ищет путь к отступлению. Она знает, что сейчас начнется. Вопросы, улыбки, колкие замечания под видом заботы. Ей придется отвечать, оправдываться, изворачиваться. А если она скажет что-то не то — слухи поползут по школе быстрее, чем она успеет моргнуть. — О, занятаааая Микане! Иди сюда! Вкрадчивый голос Норки звенит в утреннем воздухе как кошачье мурлыканье. Норка высокая, с длинными черными волосами, которые она постоянно накручивает на палец, и тонкими, как нити, бровями, которые сейчас приподняты в притворном удивлении. Она одета в идеально отглаженную форму, юбка строго по колено, галстук завязан аккуратным узлом. Ни одной лишней складки, ни одного неуместного движения. Компания девочек подбирается к ним, и Рео чувствует, как воздух вокруг становится плотнее. Шию все еще стоит рядом, но ее плечи чуть опускаются, она тоже чувствует напряжение. — Правда хорошо записаться в клуб, чтобы ни разу не появится? — Норка накручивает прядь волос на указательный палец, говорит нежно, почти ласково, но в глазах холод. Она стоит вполоборота к Рео, носки туфель смотрят чуть в сторону, и вся ее поза дышит непринужденностью, тщательно отрепетированной, как у модели на подиуме. — Обещаю, Норка, не злись, — Рео кивает, улыбается — Я приду сегодня. — Ну-ну, — Норка отпускает прядь, и та падает на плечо, блестя на солнце. Она делает шаг вперед, сокращая расстояние, и теперь стоит так близко, что Рео чувствует запах ее сладких, приторных, удушающих духов. — Не думай, что если ты самая прекрасная девочка с самыми идеальными оценками, то можно вот так просто отлынивать от обязательств перед клубом, в котором ты записана. Голос ее звучит непринужденно, но Рео слышит то, что скрывается под словами. Укол тонкий, почти незаметный, но острый, как игла. Девочки вокруг гудят: кто-то тихо ахает, кто-то переглядывается, кто-то прячет улыбку за ладонью. Они стоят полукругом, их тени падают на асфальт длинными полосами, и Рео чувствует себя так, будто ее окружили. — Рео-сан правда имела уважительную причину, Норка-сан, не говорите так, — Шию поворачивает голову, и в ее голосе слышится твердость, которой Рео не ожидала. Ее очки блестят на солнце, и она смотрит на Норку снизу вверх но не робко, а с каким-то упрямым вызовом. — И какая же? — Норка вновь накручивает локон, механическое движение, которое выглядит почти гипнотическим. Она не смотрит на Шию. Она смотрит на Рео. — Бежать в спортзал, натягивать какую-то грязную одежду, кроссовки и идти через задний ход, чтобы смыться? Рео чувствует, как на виске пульсирует мигрень, острая, точечная боль, которая разбегается от одной точки по всей голове. Она сжимает лямку сумки так, что пальцы белеют. Вдох. Выдох. — Ты сама знаешь, — говорит она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что я помогаю госпоже Ямато в саду. — Ты шла в сад через задние двери? — Норка поднимает бровь: одну, правую, и это движение выглядит почти издевательским. Ее губы изогнуты в легкой, едва заметной улыбке, и вся она воплощение спокойного, уверенного превосходства. Рео молчит. Смотрит на Норку, на ее идеальную форму, на ее длинные волосы, на ее руки, которые ни разу не касались турника, ни разу не сжимали мяч, ни разу не падали в песок. И думает о том, что эта девочка никогда не поймет. Никогда. — Если тебе так интересно, — Рео делает шаг назад, сокращая дистанцию, и ее плечо касается плеча Шию легко толкая. — Можешь спросить у госпожи Ямато, она подтвердит тебе.. сталкерша. В голосе льдина, та, когда она устает притворяться. Норка смотрит на нее секунду, другую. Потом отводит взгляд, пожимает плечом, таким легким, таким небрежным движением, будто все это не имеет значения. — Ладно, — говорит она, поворачиваясь к своим. — Увидимся на кружке, Микане-сан. Не опаздывай. — Пока, девочки. Рео криво оборачивается, улыбается, той самой улыбкой, которую надевает как маску. Светлой, вежливой, идеальной. Разворачивается и идет прочь, поправляя сумку на плече, чувствуя, как каждый шаг отдаляется от того места, где осталась Норка с открытым ртом и дрожащими пальцами. И Рео слышит спиной, затылком, кожей. — Вы видели? — голос Норки. — Я чуть не упала! А как плече болит! — Чуть не убила! — И сталкершой обозвала, а глаза какие черные! — Грубиянка.. — И правда значит.. это правда. — Микане больна. Рео не оборачивается. Она продолжает идти, чувствуя, как слова впиваются в спину, как иглы. Рео идет впереди, и девочки плывут за ней в сторону школы, как косяк рыб синхронно, бесшумно, оставляя после себя сладкий запах духов и шелест юбок. *** Они поднимаются по бетонным ступеням трибуны, и каждый шаг отдается глухим эхом в пустом пространстве. Фиолетовый идет первым, тянет Наги за локоть не выпуская его. Две Сумки все еще висят на плече фиолетового, и он то и дело поправляет их когда те сползают, но не отдает Наги его вещи, не предлагает. Просто несет, как что-то само собой разумеющееся. Наги плетется следом, его кроссовки шаркают по ступеням, и он смотрит под ноги, на серый бетон. Солнце садится, и лучи его становятся длинными, тягучими, они ложатся на плечи, на спины, на пустые пластиковые сиденья, которых здесь сотни. — И почему именно футбол? Не баскетбол или теннис? — Наги дуется, но в голосе его нет настоящего недовольства, скорее та самая ленивая резистентность. Фиолетовый оборачивается, смотрит на него через плечо. Они идут под руку, и тени их сливаются в одну длинную, изогнутую, которая тянется по ступеням вверх, к самому верхнему ряду, туда, где лучше всего видно поле. — Очевидно, потому что это намного интересней! — Фиолетовый почти подпрыгивает на месте, и рука его дергается, увлекая Наги за собой. Он выбирает место на самом верху, где можно присесть. Обе сумки летят на соседнее сиденье. Фиолетовый садится, поджимая под себя ногу, и сразу же поворачивается к Наги всем телом, колени почти касаются его бедра. — Садись же, ну! — Обещаю, что сейчас не буду грузить тебя сложностями! — голос его становится тише, но в этой тишине столько трепетной энергии, что кажется, будто он вот-вот взорвется. Он жестикулирует, руки летают в воздухе, описывая круги, линии, траектории. — Я тебе объясню футбол так, чтобы через десять минут ты уже понимал, что к чему! Он сжимает край сиденья пальцами в мозолях, с обломанными ногтями и раскачивается вперед-назад, не в силах усидеть на месте. Наги сидит рядом, откинувшись на спинку, голова его запрокинута, взгляд устремлен в небо где облака подсвечены снизу оранжевым, где первые звезды уже начинают проступать сквозь вечернюю синеву. Его руки лежат на коленях, пальцы расслаблены, и вся его поза дышит той особенной, ленивой грацией, которая раздражает и завораживает одновременно. — Ну и что тут не понятного? — голос его звучит сонно, будто он пробует их на вкус и находит их пресными. — Вон одиннадцать человек против одиннадцати дерутся за мяч. Маяться нечем, стада баранов. Он даже не смотрит вниз, когда говорит это. Взгляд его все еще в небе, и фиолетовый видит, как тени от ресниц падают на щеки, как веки тяжелеют, готовые вот-вот закрыться. Фиолетовый не обижается. Вместо этого он двигается, и его ладони взлетают вверх, пальцы касаются щек Наги: шершавые, теплые, пахнущие потом и травой. Кожа Наги под его пальцами прохладная, гладкая. Фиолетовый разворачивает его лицо Наги мягко, но цепко, не давая отстраниться. Взгляд Наги, только что устремленный в небо, теперь направлен туда, куда нужно фиолетовому, на поле, где бегают маленькие фигуры в белом и синем, где мяч перелетает от одного к другому, где воздух дрожит от криков и свиста. — И правда всё так просто! — фиолетовый кивает, и в его голосе столько тепла, что кажется, будто он говорит не с человеком, который только что назвал игроков его драгоценного футбола баранами. — Ты молодец! Фиолетовый указывает вниз, где на зеленом газоне разминаются игроки. Их фигуры кажутся маленькими, почти игрушечными с такого расстояния. — Представь: ты выходишь с ними на поле, — он подается вперед, и в голосе фиолетового появляется что-то новое, что-то похожее на благоговение. — Одиннадцать человек у тебя в команде, одиннадцать — у соперника. Задача простая: забить мяч в их ворота и не дать им забить в твои. Действительно, это всё! Наги слушает, фиолетовый близко близко держит его голову за виски в ладонях, голова его клонится к плечу, глаза закрываются. Солнце бьет в лицо, и он щурится, но не отводит взгляда смотрит на фиолетового сквозь полуприкрытые веки, на его зрачки, которые продолжают двигаться, на губы, которые не останавливаются ни на секунду. — Однако есть фишки без знания которых можно вечно оставаться новичком — фиолетовый наклоняется ближе, и его голос становится почти шепотом — Первое, что тебе нужно понять это контроль мяча. Не так что "пнул и побежал". Контроль это когда мяч у тебя как привязанный. Ты касаешься его мягко, чаще всего внутренней стороной стопы. Он показывает, как это делается. Нога его в кроссовке делает короткое, плавное движение, будто перед ним действительно мяч. Он указывает взглядом на свои ноги, которые плавно двигаются имитируя распасовку, Наги клонит голову что бы рассмотреть. — Смотри, я не пинаю сильно, ведь не на дальний удар работаю! Я учусь чувствовать мяч. Фиолетовый делает кульбит ногами. Наги смотрит на ногу фиолетового, на то, как напрягается мышца под тканью брюк, как пальцы в кроссовке чуть подворачиваются внутрь. Он зевает, прикрывая рот ладонью, но глаза его открыты. — Если мяч от них отскакивает на метр — то они его уже не контролируют. Если он остается рядом — команда уже начинает играть в футбол. — Дальше, — Рео поднимает указательный палец, и в этом жесте учитель, который знает свой предмет наизусть. — Они не одни на поле. Значит, появляется второе: передача, пас. Это когда отдаешь мяч партнеру так, чтобы ему было удобно его принять. Не "куда-нибудь", а прямо в ноги или чуть вперед, чтобы он мог продолжить движение. Делается это внутренней стороной стопы ведь это самая точная часть ноги. Он показывает на игроке внизу — разворот корпуса, взгляд в сторону, короткое движение ногой. Наги смотрит вниз, на маленькую фигуру, которая двигается по зеленому полю, и голова его чуть наклоняется вбок, следуя за мячом. — Смотришь на партнера. Видишь, свободен ли он, и делаешь спокойный, точный удар. Вот это база. Внизу на поле один из игроков принимает мяч, и фиолетовый хватает Наги за запястье, указывает вниз. — Смотри! Видишь, он не бьет, он останавливает. Внутренней стороной стопы. Мяч ложится прямо под ногу. Это контроль. — Теперь важный момент — позиция, — Фиолетовый отпускает его руку, снова начинает жестикулировать. — Ты не бегаешь хаотично. У тебя есть зона. Если ты нападающий то ты ближе к чужим воротам. Если защитник — ближе к своим. Но даже внутри этого они не стоят как столбы. Они постоянно двигаются, чтобы открыться под пас. Фиолетовый смотрит на поле, на игроков, и голос его становится тише, сосредоточеннее. — "Открыться" это значит встать так, чтобы тебе можно было легко отдать мяч и чтобы рядом не было соперника. Вот смотри, ситуация: у того чела мяч. И его сокомандник не стоит. Он отходит чуть в сторону, показываешься — «вот я, пасуй уже». Наги смотрит на поле, на то, как один игрок отходит в сторону, как другой тут же отдает ему пас, и в этом движении есть что-то отдаленно напоминающее танец. — Теперь про то движение с мячом — дриблинг, — Фиолетовый корпусом подается вперед, локти упираются в колени. — Это когда ты ведешь мяч вперед, но не пинаешь его далеко, толкаешь короткими касаниями. О! Представь, что ты ведешь его как собаку на поводке! Слишком далеко отпустил — потерял. Слишком близко — запутаешься, тут баланс нужен. Он показывает пальцами, как это делается — короткие, частые движения, и Наги смотрит на его руки, на то, как пальцы перебирают в воздухе, будто касаются невидимого мяча. — Теперь слушай правила, — фиолетовый выпрямляется, и голос его становится тверже. Он загибает пальцы, начиная с большого. — Первое: нельзя играть руками. Только вратарь может брать мяч, и то — только в своей штрафной зоне. Второй палец. — Второе: нельзя бить соперника, толкать в спину, подставлять подножки. Футбол — контактная игра, но есть граница. Если ты просто корпусом борешься — нормально. Если бьешь — это нарушение. Третий. — Третье: офсайд. Если ты стоишь ближе к чужим воротам, чем последний защитник, и тебе дают пас — это нарушение. То есть нельзя "ждать у ворот" и получать легкие мячи. Нужно двигаться вместе с игрой. Четвертый. — Четвертое: если мяч вышел за боковую линию — вбрасывание руками. Если за лицевую, у ворот — либо угловой, либо удар от ворот, в зависимости от того, кто последний коснулся. Он опускает руку, смотрит на Наги, и в глазах его вопрос, проверка, понял ли он. — Теперь самое главное, почему тебе это может зайти, — голос фиолетового становится мягче, почти заговорщицким. — Наги-сан, ты высокий и сильный. Это уже преимущество. Ты можешь выигрывать борьбу корпусом, забирать верховые мячи, продавить защитника. — Но ты ленивый. Фиолетовый хмурится но не сердито, а скорее сосредоточенно, как человек, который решает задачу. Его пальцы складываются в щелбан и щелчок обрушивается на лоб Наги коротко, звонко, почти невесомо. — Ты слушаешь меня? Наги откидывается назад, голова его дергается, и он трет лоб ладонью, морщась так, будто ему нанесли смертельную рану. — Больно, — говорит он, и голос его звучит не жалобно, а скорее удивленно. В голосе фиолетового появляется вызов. — И вот тут либо ты остаешься таким же, — говорит он, и голос его становится тверже, — либо начинаешь получать кайф от игры. Он смотрит на него в упор, с надеждой, уверенностью, и тем самым упрямством. — Все равно не заинтересован, и кайфа в этих сражениях не вижу. — Наги отворачивается, откидывается на спинку сиденья, и кажется, что еще секунда и он заснет. Фиолетовый делает паузу. Ветер шуршит по пластиковым сиденьям, внизу слышны крики игроков: резкие, короткие, похожие на команды, которые отдаются на поле, где каждый знает свое место. Только Наги не может себе его найти, и фиолетовый знает этот поникший взгляд. Стук мяча о газон глухой, тяжелый, ритмичный. — О, знаю эту проблему, Наги, — фиолетовый тяжело улыбается, — Проблема будет заставить тебя попытаться захотеть поверить хотя бы в то, что все не так безнадежно. Фиолетовый говорит, сам не осознавая как ему это близко. говорит это так легко, так уверенно, будто уже видел конец этой истории. Будто знает, что пройдет неделя, месяц, год — и Наги будет на поле. С мячом и безумным азартом в глазах. — Мы же.. похожи Наги, помнишь? — Я думаю… Тут же голос налился силой. — Возможно дело в том, что смотреть футбол и играть — разные вещи, — он наклоняется ближе, и голос его становится тише, почти интимным. — Ты смотришь и видишь: бегают, пинают, устают. А когда играешь ты чувствуешь. Он замолкает, подбирая слова. Пальцы его барабанят по колену — нервно, быстро, в такт мыслям, которые никак не могут выстроиться в ровный ряд. — Футбол — это не просто бег, — фиолетовый смотрит куда-то вдаль, на поле, где мелькают фигуры в синем и белом, и глаза его видят не то, что видит Наги. — Это ощущение контроля. Когда ты принимаешь мяч не просто ногой, а всем телом. Когда чувствуешь, как он ложится на стопу, как подчиняется, как становится продолжением тебя. Когда ты убираешь одного движением корпуса, финтом, который родился за секунду до этого. Когда отдаешь пас — и мяч летит точно туда, куда ты задумал, и партнер принимает его без остановки, и ты знаешь, что это ТЫ — Ты создал этот момент. — Для того, что бы стать чем то.. Чем то действительно уникальным и незаменимым. — Почему это так важно для тебя — стать нужным? — спрашивает Наги, и голос его звучит сонно, — Почему? Фиолетовый издает краткий смешок — короткий, горловой, явно от того что вопрос застал врасплох, коснулся чего-то, о чем он сам не часто думает. — Наверное, потому что для меня это и есть суть, — звучит тихое, спокойное знание, которое не нужно доказывать, потому что оно выстрадано. — Моя главная цель — футбол, помнишь? — Ты не будешь футболистом, если не станешь действительно незаменимым. Он поворачивается к Наги, и в глазах его по прежнему — свет, который зажигается, когда говорит о том, что любит. — Становясь сильнее, ты начинаешь чувствовать, что управляешь игрой. Не просто бегаешь за мячом, а создаешь что-то. Каждое твое движение отзывается в движении другого. Каждый пас — это слово, которое ты говоришь команде. И каждый.. Каждый гол — это точка, после которой мир меняется. Он замолкает. Ветер снова шуршит по сиденьям, и где-то внизу кто-то кричит — резко, коротко, и этот крик теряется в вечернем воздухе. — И это затягивает, — говорит он тихо, почти шепотом. — Вот почему я уверен: разыгравшись, тебе точно понравится. — То, что ты говоришь.. — Наги отворачивает голову, и в этом движении есть что-то окончательное, будто он закрывает дверь перед тем, кто слишком настойчиво стучится. Голос его звучит глухо. — Все это проходит. И это пройдет, если забью гол. Стану хоть мировым чемпионом и это.. не принесет ничего, только еще большую усталость. Руки его лежат на коленях неподвижно, и кажется, что он уже не здесь, что он где-то далеко, там, где ничего не имеет значения, где ничто не держит. Фиолетовый смотрит на него. Взгляд его, только что живой и искрящийся, тускнеет, становится тише, глубже. Он не обижен — нет, обида не то слово. Скорее — узнавание. — Ты прав, Наги. Ты даже не представляешь, как я понимаю тебя. Он кладет руку ему на плечо. — Я чувствую то же самое, — слова фиолетового текут медленно. — У меня очень богатые родители. С детства мне доставалось все, чего бы я ни попросил. Он замолкает, смотрит на свои колени, на руки, на шрамы, которые уже начинают заживать, но никогда не исчезнут совсем. — Все, чего я желал, оказывалось под моими ногами, — продолжает он, не с горечью, нет, скорее удивление перед собой прежним. — Я уже и забыл, с каким трудом что-либо может достаться. Пока.. Он кусает губу, привычное движение, которое появляется, когда нужно собраться, но слова слишком тяжелые, чтобы их вытолкнуть. — Пока не понял, что за все нужно платить, — выдыхает он. — Что вся моя жизнь — это ловушка корыстности. И я в ней заключенный. Я совершенно не знал, способно ли хоть что-то вырвать меня из этого дня сурка. Из прошлой жизни, где я лишь никто. Просто очередная пешка, за которую уже отдали цену. Он вздыхает глубоко, протяжно, и плечи его опускаются, будто вместе с выдохом уходит что-то тяжелое, что он носил в себе слишком долго. Наги не смотрит на него. Он смотрит в небо, в звезды, в темноту, которая сгущается над ними, и голос его звучит сухо, отстраненно, как у человека, который давно все решил и не ждет ответа. — Я же не стремлюсь вырываться из чего-либо, — говорит Наги, и рука его проводит черту между ними небрежно, почти невесомо, но эта черта остается в воздухе, разделяя их пространство на две половины. — Я не понимаю, зачем это, если все уже распределено судьбой. Он смотрит куда-то вдаль, и в этом взгляде пустота, которая была с ним всегда, которую он носил как одежду, как кожу, как ту самую скуку, которая въелась в него с детства. Фиолетовый тихо, натянуто смеется. — О.. значит, ты веришь в судьбу? — спрашивает он со скепсисом. — Я верю, что каждый человек гребаный тупица, — говорит Наги, и слова его падают ровно, спокойно, без тени эмоций. — если верит, что существует действительное и одно верное, им выбранное предназначение. — Все это лишь временное отвлечение, чтобы не сойти с ума. Он замолкает, и тишина повисает между ними, слышно, как бьется сердце, как ветер шевелит волосы, как где-то далеко, внизу, мяч ударяется о газон. Фиолетовый смотрит на него. Челюсть его отвисает, и он поводит головой. — Наги.. — выдыхает он, и из легких вырывается резкий смех, удивленный, ошарашенный от чего Наги невольно поворачивает голову. — Я думал, ты просто ленивый болван, а ты, похоже, экзистенциалист! — Прекрати, — говорит он устало. — И хватит вгонять меня в свои рамки. Ты просто узко мыслишь, вот поэтому мы и не походи. Он отворачивается, но фиолетовый не отстает. Он наклоняется ближе, и лицо его оказывается совсем рядом, глаза в глаза, дыхание почти касается его щеки. — Да ладно? — он улыбается — И наверное, сидеть рядом со мной и слушать про футбол — твоя очередная попытка не сойти с ума? Фиолетовый чешет голову Наги, легко и невесомо, пальцы перебирают белые волосы. — Ну уж нет, — Наги пыхтит. — С твоим преследованием с ума сойти можно изначально. — Ты ведь.. любишь футбол с самого начала, — говорит Наги, и голос его звучит тихо — боготворишь его. — Как я могу захотеть быть его частью? — продолжает он — Что, если я выйду на поле, и это не принесет ничего, кроме усталости и безразличия? — Чего только стоит попробовать, Наги. Давай оставим эти размышления на будующее — фиолетовый поворачивается к Наги всем корпусом, колено его касается его бедра. — Ты сказал, что мы не похожи, — начинает фиолетовый — Однако только в том, что ты просто слишком большелобый. Фиолетовый задирает палец, жмурясь от усмешки. Он касается пальцами лба Наги еще раз легко, почти невесомо, и Наги не отстраняется. Пальцы его скользят по коже, чувствуют тепло, гладкость, ту самую линию, которая разделяет лоб и волосы. — И задумываешься о вещах, которые заставляют тебя не видеть всей прелести и возможности почувствовать реальное наслаждение, — продолжает он, и рука его опускается, ложится на плечо Наги. — И смысл делать что-то. Он делает паузу, подбирая слова. Внизу, на поле, игроки уже уходят, остаются только редкие фигуры, которые собирают конусы и сворачивают сетки. Стук мяча становится тише, реже, и в этой тишине каждый звук кажется громче, каждый вздох весомее. — Тебе нужно понять, — говорит фиолетовый, и голос его становится тише, но тверже. — Что возможно захотеть выйти на поле не такое уж и плохое решение. И что, возможно, судьба действительно существует, когда ты пытаешься захотеть изменить серые, унылые будни. Фиолетовый наклоняется ближе, и теперь их лица разделяют всего несколько сантиметров. Наги чувствует его дыхание на своей щеке, теплое, чуть учащенное. Чувствует его запах пота и кошеной травы, и каких то еле проскальзывающих дорогих духов. — Как думаешь, — фиолетовый смотрит ему прямо в глаза, от которых трудно отвести взгляда, — я бы сидел здесь, если бы я так сильно не хотел видеть именно тебя рядом с собой? Или ты думаешь, судьба палкой по спине била, говоря, чтобы я гонял тебя из угла в угол? Он коротко усмехается. Наги смотрит на него. На то, как ветер перебирает его волосы, как тени от ресниц падают на щеки, как губы его, только что сжатые в серьезной линии, теперь изогнуты в улыбке, которая не гаснет. — Ты нужен мне, говорит он, и голос его звучит ровно, спокойно, без тени сомнения, — потому что я так решил. Фиолетовый наклоняется вперед, и его лицо оказывается совсем близко. Он смотрит на него так, будто Наги не просто сонный мальчик на пустой трибуне, а что-то, что он искал долго, очень долго, и наконец нашел. — Потому что ты мое самое большое, найденное сокровище. Наги чувствует это физически. Как воздух становится гуще, как время замедляется, как звуки с поля, все крики, удары, свистки, все это отдаляется, становится фоном, теряет значение. Он видит его лицо — близко, очень близко, — видит, как блестят глаза, как чуть дрожат губы, как на щеках появляется румянец, которого не было минуту назад. Фиолетовый поднимается на ноги. Его кроссовки касаются бетонного пола трибуны, и он оказывается стоящим; прямой, высокой, с руками, которые висят вдоль тела, но пальцы сжаты в кулаки, будто он собирает в них всю свою решимость. — Позволь мне быть твоей целью, Сэйширо Наги, — Стать твоей целью. Или куда лучше — вместе станем единой целой целью, которая заставит нас двигаться и менять свою долю. И добиться того, чего бы никогда не ожидали от своей судьбы. Он делает шаг вперед, и теперь фиолетовый стоит прямо перед Наги. Солнце за спиной озорного парня садится, и лучи его проходят сквозь фиолетовые волосы, окрашивая их в цвета, которых Наги никогда не видел. Фиолетовый становится золотым, черным, красным. — Сэйширо Наги, Повторяет он торжественно, от чего у Наги перехватывает дыхание. — …И Микаге. Он замолкает. Втягивает воздух глубоко, так, что видно, как поднимаются плечи, как напрягается шея, как пальцы сжимаются и разжимаются, собирая остатки смелости. — Микаге Рео, — произносит он свое имя впервые. Он протягивает руку прямо перед собой. Ладонь раскрыта, пальцы чуть расставлены, и он серьезен как никогда. — Вместе.. — голос его дрожит, и хватает воздух, произнося громко-громко с самой-самой красивой, триумфальной улыбкой. — Сыграемся в футбол? Рука Наги поднимается.