Пролог 0,7: Сдается это не Плохо Потому что ты Рядом

— Соберись, Микаге! Соберись! Ты теперь Микаге! Самый сильный футболист! У спорта нет пола, а если ты хочешь быть лучшей в Японии — тебе нужно тренироваться с Наги! Рео сидит на скамье в этой проклятой переодевалке уже тридцать минут, которые растянулись в вечность. Она переоделась за две минуты как только убедилась что вся ее команда час назад покинула раздевалку. Быстро, привычно, не глядя стянула школьную форму оставаясь в белье, натянула компрессионный костюм, черный, обтягивающий. Поверх белая футболка, белые шорты, гетры, бутсы. А потом началось десяти минутное ожидание Наги в пустой раздевалке. В раздевалке пахнет хлоркой, потом, резиной, тем тяжелым, мужским запахом, который остается после матчей. Лампы горят ярко, ровно, без мигания. И в нескольких сантиметрах от нее, на той же длинной скамье, переодевается Наги. Он начал стягивать одежду, и Рео услышала шорох ткани, скользящей по коже. Школьные штаны, которые он снял первыми, упали на пол с глухим, тяжелым звуком. Снял белый жакет, под ним черную толстовку, потом футболку. Рео не видела, но слышала, как ткань тянется через голову, как застревает на плечах, как Наги возится, сонный, неуклюжий, как всегда, и Рео замечает полосу кожи от груди до пояса, там, где футболка задралась, пока он снимал ее. Бледную, гладкую, с выступающими ребрами, с тонкой линией позвонков, когда он наклонился за бутсами. Она резко дернулась, отвернулась и теперь уже минут тридцать смотрит в одну точку, на трещину в стене, на пятно, на угол, на что угодно, только не туда, где он сидит в одних трусах. Он чудом сам натянул на голое тело костюм. Следующим шагом — его форма — такая же белая, номер пять. Он кимарит, сидя на скамейке, и шорты, не удержанные ничем, съезжают по бедрам вниз, то снова поднимаются когда он их тянет, то снова съезжают обнажая край компрессионных леггинсов, которые он надел под низ. «ДА СКОЛЬКО МОЖНО МУЧАТЬСЯ С ЭТИМИ ШОРТАМИ?!» кричит она внутри. Ей хочется схватить Наги за его сонную шкирку, встряхнуть, натянуть на него эти дурацкие белые шорты так, чтобы они сидели как надо, завязать шнурок крепким узлом и вытолкать на поле. Но она не может. Не может даже повернуть голову, потому что если повернет, увидит как ткань обтягивает его бедра, как сидит на нем его первая, футбольная форма. Ее лицо горит. Она чувствует как жар поднимается от шеи к щекам, к ушам, к вискам, где уже выступил пот. Она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и думает: «Ты теперь Микаге. Ты футболист. У спорта нет пола. Нет пола. Нет». Но сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается, и она не может заставить себя повернуть голову. — А тебе принципиально сидеть тут? Ты выглядишь готовым, Рео — голос Наги звучит сонно, слова тянутся медленно — Команда уже вся на улице. Она не отвечает. Смотрит в стену, чувствует, как капля пота скатывается по виску, застревает в коротких волосах. Ее лицо, наверное, красное, она знает это, но не может ничего сделать. — Рео, я уже пошел. Дверь хлопает. Гулко, железно, так, что эхо разносится по пустой раздевалке, отражается от кафельных стен, от скамеек, от шкафчиков. Рео сидит, не двигаясь. Смотрит на трещину, на пятно, на угол. На пустое место рядом, где только что сидел Наги, где осталось тепло его тела. Она сжимает кулаки сильно до хруста в пальцах. — Дура, — шепчет она выдыхая горячо и голос ее срывается. — В футбол же играть надо, а не пялиться на мужские прелести! Она срывается со скамьи. Бутсы стучат по кафелю, она бьет себя по щекам звонко, кожа краснеет еще больше.. Чувствует, как боль отрезвляет, как жар сменяется холодом, как дыхание выравнивается. Вдох — грудь поднимается, выдох — опускается, и с каждым разом пульс становится ровнее, спокойнее. Она толкает железную дверь, и та открывается с глухим, металлическим стоном. Свет бьет в лицо, слепящий, белый, летний. Рео щурится, прикрывает глаза ладонью, и на секунду мир исчезает, распадается на пятна, на блики, на тепло, которое ложится на кожу. Потом глаза привыкают, и она видит. Зеленое, расчерченное белыми линиями поле. Солнце уже не такое яркое, как днем, оно опускается к горизонту и красит траву в золотисто-медовый цвет. Ворота: белые сетки, которые чуть колышутся на ветру. И люди. Белые и синие фигуры разбились на две команды, и голоса их сливаются в один гул, который разносится по трибунам, по полю, по всему этому пространству, которое вдруг стал ее миром. — Капитан Рео! Это капитан Рео! Крик разрывает шум, и Рео видит, как один из игроков, нападающий, который всегда говорит громче всех, машет ей рукой. За ним другие, она видит их лица: Ито, который поправляет гетры, Хаяси, который крутит головой, разминая шею, Сато, который сжимает и разжимает кулаки, чтобы успокоить дрожь. Всего одиннадцать человек в белой форме, с номерами на спинах, смотрят на нее. — Капитан, сегодня наша первая игра, я в предвкушении! — кричит кто-то с краю. Рео поднимает руку, смотрит на резинку, которую держит в пальцах. Волосы за два месяца отросли достаточно, чтобы лезли в глаза. Она заплетает их быстро, в высокий хвост, туго затянутый, такой, чтобы не рассыпался во время игры. — Наш капитан надерет зад синим придуркам! — вторит другой, и Рео чувствует, как уголки губ поднимаются сами собой. — Ой Капитан, вам идет хвостик! — Она заканчивает хвост, пальцы скользят по волосам, проверяя, крепко ли держится резинка. — Капитан Рео, а это правда, что вы ни разу не играли в команде? — голос неуверенный, робкий. — То есть.. — Отрезать бы тебе язык за такое! — перебивает Хаяси, и голос его звенит от возмущения. — Наш капитан вон какой сильный, какие мышцы, какой профи! Рео чувствует, как ее плечи напрягаются. — Тьфу, насчет Рео я не сомневаюсь! Но вот этого белобрысого я точно нигде не видел, ни на одном матче! — другой голос, резкий, уверенный. — Он только новичок! Парни переговариваются, голоса их смешиваются, и Рео слышит смех, хмурится. Все-таки мужики одинаковые, языки без костей, говорят, не думая. Но что-то в этом роднило. Она громко кашляет в ладонь привлекая внимание. Потом опускает руку, выпрямляет спину, поднимает голову. Голос ее звучит ниже, тверже. — Не желаю больше лишних разговоров слышать. — говорит она командирским тоном. — Матч через пять минут. Она машет рукой небрежно и этого достаточно. Парни кланяются — кто-то глубоко, кто-то слегка кивнув головой, — и разбегаются по позициям. Их белые фигуры расползаются по полю, как капли воды по стеклу. Толпа белых рассеивается, и Рео наконец видит его. Наги сидит на траве. В самом конце, у самой кромки поля, где трава уже переходит в песок, где никто не мешает, где можно вытянуть ноги и закрыть глаза. Он сидит, откинувшись назад, руки в траве, лицо повернуто к солнцу. Форма на нем белая, такая же, как у всех, сидит свободно, небрежно, как сидит все, что он носит. Шорты чуть ниже колен, футболка не заправлена, рукава закатаны. Рео видит его в форме впервые, она знала, что этот цвет ему подойдет, она выбирала его сама, заказывала для всех одиннадцати человек. Она закусывает внутреннюю сторону щеки. Чувствует вкус крови — тонкий, металлический, — и это отрезвляет. Она капитан. Она не должна смотреть на него так. — Ой, йо, Рео.. Наги приоткрывает один глаз, поднимает руку, показывает два пальца в жесте мира. Жмурится, как кот, которого разбудили на солнце, и не знает, хочет ли он вставать или лучше просто лежать дальше. Рео подходит ближе. Бутсы ступают по траве мягко, бесшумно, останавливается рядом, смотрит на него сверху вниз. Наги лежит, вытянувшись, и кажется, что он сейчас заснет, прямо здесь, на поле, за пять минут до матча. — Наги, — Рео качает головой, и в голосе ее слышится нежность, которую она не может спрятать, сколько ни пытается. — Матч через четыре минуты. Тебе стоит подняться на ноги, если ты не хочешь всю малину проспать. Как никак это твоя первая игра. — Ты же говорил, что можно будет просто посмотреть, Рео, — голос Наги звучит сонно, не открывая глаз. Рео смотрит на него. Она чувствует, как что-то теплое разливается в груди, как губы сами собой складываются в улыбку. — Наги, — говорит она, и голос ее становится мягче, — я говорил это в прошлый раз на стадионе. Сейчас ты посреди игры. Наги открывает глаза. Смотрит на нее — серые, прозрачные, как утро перед дождем. В них удивление, смешанное с чем-то еще, что-то, что она не может назвать. — О, серьезно? — спрашивает он. Рео смеется. Смех вырывается из груди и она чувствует, как с каждым смешком уходит напряжение, которое копилось в раздевалке, на скамейке, в эти двадцать минут, когда она смотрела в стену и не могла повернуть голову. — Серьезно, — говорит она, протягивает руку. — Вставай, соня. Наги смотрит на ее ладонь маленькую, грубую, в мозолях и ссадинах. Смотрит секунду, другую, потом медленно поднимает свою руку, касается ее пальцев. — Ладно, — говорит он. — Сыграем. Он встает хватаясь за нее и одновременно чешет свой затылок. Медленно, лениво, как все, что он делает. Бутсы его ступают на траву, и он, высокий, сонный, оказывается рядом. Она капитан и должна думать о матче. О стратегии, о победе. Но она думает только о том, как ей повезло, что он здесь. *** Расческа отброшена где-то далеко под кровать. Ее длинные волосы по талию были прямыми, очень густыми, что любая женщина в Токио отдала бы состояние, чтобы иметь хотя бы половину этой густоты. Они пахли шампунем который стоит больше, чем месячная аренда квартиры в центре, с экстрактом экстремально редкой японской розы, которую собирают раз в три года на рассвете в префектуре Нара. Дважды в неделю к ним добавлялась сыворотка на основе жемчужной эссенции, добываемой с морских ферм, принадлежащих королевской семье. Мать говорила, что их врождённые, фиолетовые волосы это визитная карточка женщины Микане. И у нее всегда была эта странная челка, с разных сторон разной длины, столько лет, сколько она себя помнит. Сначала мать заказывала ее в салоне Kamiya в Гинзе. Сегодня она красила ресницы перед школой быстрым, привычным движением, нанося тушь Suqqu Volume Long Mascara в черном цвете. Ее лицо выглядело обычным, нежным, спокойным, тем лицом, которое привыкли видеть учителя, одноклассники, мать. Лицо, на котором не было ничего, кроме легкого румянца и той особой, аристократической бледности, которая достается тем, кто никогда не знал, что значит работать под солнцем. Она встала с туалетного табурета и прошла к гардеробу. Комната была фиолетовой не потому, что она любила этот цвет, а потому, что мать сказала: «Микане не выбирают цвет своей комнаты, Микане носят цвет своей фамилии». Обои были пустыми, без рисунка, без текстуры, без жизни. Мебель обычной, дорогой, но такой же пустой, как стены. Стол, за которым она делала уроки, которые ей были не нужны. Полки, на которых стояли книги, которые она прочитала, потому что нечего было делать. Она открыла гардероб. Внутри ряды платьев, купленных в Isetan Shinjuku на VIP-этаже, куда спускаются только по личному приглашению. Tsumori Chisato, Atsuro Tayama, Kenzo, вещи, которые стоят как автомобиль, но которые она надевала ровно один раз на ужины с потенциальными женихами, на встречи с семьями, с которыми отец вел дела. Сегодня она выбрала длинное, по колено платье, которое облегало тонкие руки, ноги, плоскую грудь и вообщем ее вытянутую, прямоугольную фигуру с легко выраженной талией. Она взглянула на свои руки. Те были гладкими: крем делал свое дело. Ее пальцы тонкие, длинные, с идеальным маникюром, который мать заказывала у мастера, приезжающего из Парижа раз в месяц. У нее всегда с собой большая сумка для школьной физкультурной формы которую она никогда не носит сама. Ее носит личный водитель, который ждет у входа в школу в черном Марседесе. Сумка эта из коллекции Issey Miyake лимитированной серии, всегда лежит на заднем сиденье, рядом с тетрадями, аккуратно разложенными по полкам, по предметам, по дням недели. Солнце проступает сквозь ширмы из рисовой бумаги и черного лака. Рео распахивает шторы на всю ширину окон резко, что ткань со свистом скользит по карнизу. Свет врывается в комнату, заливает фиолетовые стены, пустые полки, кровать, на которой она спала, закинув руки за голову. Она смотрит на японское, вечное солнце которое встает над Токио каждый день. «Как только тебе стукнет восемнадцать, моя Микане, ты выйдешь замуж за господина Айхо». Голос отца прозвучал в ее сознании глухо, как сквозь сон – вчерашний разговор. Она стояла в кабинете, пахнущем дорогим деревом и сигарами, и смотрела на отца, который сидел за столом, заваленным бумагами, и даже не поднял головы, когда произнес эти слова, как само собой разумеешееся, будто решал, какой кофе заказать. Будто она не его дочь, а контракт, который нужно подписать до конца финансового года. После этого разговора она поднялась в свою комнату тихо, не закрывая двери. Прошла мимо матери, которая что-то говорила о приданом, о церемонии, о том, что Айхо — хорошая партия, что его семья владеет сетью отелей по всей Японии, что она будет жить как королева. Рео не слышала. Она вошла в комнату, опустилась на кровать, закинула руки за голову и закрыла глаза. Она думала о том, что через год, когда ей стукнет восемнадцать, ей придется надевать белое платье, которое мать закажет в Италии, идти по красной дорожке, которую расстелют перед особняком, и улыбаться. Улыбаться так, как улыбалась мать на своей свадьбе, на фотографиях, которые стоят в гостиной. Она уснула. Проснувшись, делает одни и те же вещи что делала до этого тысячи раз. Ее сумка лежит на столе. Еще не передана водителю, расстегнута вместе с пеналом. Рео стоит у окна. В руках ножницы, лезвия тонкие, острые, из нержавеющей стали, с фиолетовой рукояткой. Она смотрит на солнце. Оно поднимается над Токио, разрезает утренний туман, ложится на стекла ее комнаты, на фиолетовые обои, на пустые полки. Из окна на вершине холма видно все: многоэтажки, которые кажутся игрушечными, людей, которые уже идут по своим делам, не зная, что наверху, в комнате с фиолетовыми стенами, кто-то стоит с ножницами у горла. Ее лицо безразличное, пустое. Рука дрожит мелко, часто, так, что лезвия ножниц поблескивают в солнечном свете, отбрасывают блики на потолок, на стены, на ее лицо. Острие касается кожи холодное, острое. Рео чувствует, как лезвие давит на яремную ямку, ту самую впадинку у основания шеи, и кожа там тонкая, нежная, под ней быстро бьется сонная артерия. Она тяжело выдыхает ртом. Грудь поднимается и опускается, платье облегает ребра, и она чувствует, как ткань натягивается на каждом вдохе. Она смотрит на солнце, на Токио и взгляд ее непреклонен. Ножницы двигаются в ладони ближе. Острие вдавливается в кожу, и Рео чувствует боль острую, как порез бумагой. Красная капля крови появляется на шее, она стекает вниз, к ключице, к вырезу платья, оставляя за собой мокрый, горячий след. Ее глаза хаотично, быстро двигаются. Зрачки расширены, белки покраснели, она не спала всю ночь, лежала на кровати, смотрела в потолок. Теперь холодный, липкий пот выступает на лбу, на висках, на верхней губе от того, что она творит. От того, что она не может сделать. Руки дрожат все сильнее. Ножницы ходят ходуном в ее пальцах, и острие царапает кожу, оставляя тонкие, белые полосы, которые тут же наливаются кровью. Она сжимает рукоятку так, что костяшки белеют, что пальцы немеют, что кажется, сейчас ножницы выпадут. Но она не может их опустить. И не может нажать. Стоит, смотрит на солнце, дышит через рот, и слезы текут по щекам, не от боли, нет, от того, что она не может. Не может сделать последнего движения. Не может перерезать то, что ее душит. Она стонет. Звук вырывается из горла, смешивается с кровью, со слезами, с потом, с этим утренним светом, который льется в окна, как насмешка. Боль от пореза пульсирует, разливается по шее, по плечам, по груди, и Рео громко, навзрыд плачет. Тушь течет по щекам черными ручьями, бальзам на губах размазывается, и лицо ее становится размытым, чужим. Ножницы падают на пол. Звенят о паркет, отскакивают. Рео стоит, тяжело дышит, смотрит на свои дрожащие руки с кровью на пальцах, с тушью, размазанной по коже. Смотрит на ножницы, на лезвия, которые блестят в полумраке, и чувствует, как в груди что-то обрывается. Или, наоборот, сжимается. Или, наоборот, отпускает. Она наклоняется, хватает ножницы. Встает, сжимает их в кулаке так, что фиолетовая рукоятка впивается в ладонь. И начинает резать. Платье, прямо на своем теле. То самое, длинное, по колено, которое облегает тонкую талию, которое мать выбрала для сегодняшнего дня. Лезвия входят в ткань легко, как в масло, разрезают шелк вдоль и поперек, и Рео слышит, как рвется материя, как нити лопаются одна за другой. Она режет, не глядя, не думая, только слышит, как трещит ткань, как ножницы скользят по телу, как воздух касается кожи там, где секунду назад было платье. — Вот, — кричит она, и голос ее срывается, ломается, становится чужим. — Вот вам моя награда! Клочья шелка падают на пол, на паркет, на ее босые ноги. Она режет подол, рукава, воротник. Ножницы ходят ходуном, лезвия скрежещут, и Рео плачет, и пот течет по лицу, и тушь размазана, губы стерты в кровь. Платье падает к ногам. Она стоит в одном белье и смотрит на себя в зеркало шкафа. Она бросается к гардеробу. Распахивает створки широко, так, что петли скрипят, так, что вешалки звенят, ударяясь друг о друга. Внутри ряды: платья, юбки, блузы, жакеты. Рео хватает первое платье. Синее, шелковое, то, в котором она была на прошлогоднем балу. Ножницы входят в ткань от плеча до подола, и она слышит, как лопаются швы. Белое, с вышивкой, то, которое мать привезла из Италии. Рео режет его на мелкие куски, и белые лоскуты падают на пол, смешиваются с синими, с черными, с розовыми. Она режет все. Блузки, которые надевала на уроки. Юбки, которые кружились на ветру, когда она шла по школьному двору. Жакеты, в которых встречала гостей в особняке. Она режет, пока руки не начинают болеть, пока ножницы не скользят в потных пальцах, пока груда ткани у ног не становится выше колен. Гардероб пустеет. Вешалки болтаются на штанге пустые, звонкие, ненужные. Рео стоит, тяжело дышит, смотрит на то, что осталось от ее одежды кучу разноцветных лоскутов на полу, смешанных с тушью, со слезами, с кровью. Она поднимает руку к волосам. Пальцы впиваются в длинные пряди — густые, шелковистые, те, которыми мать гордилась, которые пахли Shiseido. Она тянет. Рвет. Волосы не поддаются, скользят в пальцах, и Рео рычит от злости, от бессилия, от того, что даже это она не может сделать как надо. Хватает ножницы. Подносит к виску — и режет. Пряди падают на плечи, на грудь, на пол, смешиваются с тканью, с тушью, со слезами. Она режет с одной стороны, потом с другой, и волосы становятся неровными, короткими, чужими. Один висок почти лысый, другой — длинный, и это выглядит уродливо, неправильно, но Рео не останавливается. Ножницы скрежещут, волосы сыплются, и она режет, пока руки не опускаются от усталости, пока лезвия не начинают цепляться за спутанные пряди. Она отбрасывает ножницы. Смотрит в зеркало. Оттуда смотрит чужая девочка с короткими, неровными волосами, с размазанной тушью, с красной полосой на шее, в разорванном белье, босая, стоящая на груде шелка и волос. Рео смотрит в зеркало. На свои руки — в крови, в туши, в слезах. На свое лицо — бледное, опухшее, с размазанными губами, с черными дорожками от глаз. На свою голову коротко стриженную, с неровными краями, с проплешинами, с торчащими прядями. Она не плачет. И губы ее, стертые в кровь, складываются в улыбку. Не ту, которую ждет мать. Не ту, которую видят учителя. Другую. Ту, которая появляется, когда человек делает то, чего боялся, и понимает, что бояться было нечего. Она подходит к окну. Смотрит на солнце, на Токио, на людей, которые идут по своим делам, не зная, что наверху, в комнате с фиолетовыми стенами, кто-то только что родился заново. *** Они выходят на поле. Рео чувствует, как трава вьется под бутсами, как шипы врезаются в землю, оставляя за собой короткие, рваные следы. Она делает несколько шагов, разминая стопу, чувствует, как мышцы икр тянутся, как колени пружинят при каждом шаге. Белая форма с номером три облегает плечи, грудь, талию. Шорты чуть выше колена, компрессионный костюм под ними держит мышцы, не дает им остыть. Наги идет чуть позади, шаги не быстрые, не резкие а тяжелые, ленивые, как будто он не идет на поле, а плетется по коридору школы после звонка. Его белая форма с номером пять висит свободно, рукава чуть ниже локтя, шорты не завязаны, шнурок волочится по траве. Взгляд его устремлен куда-то вдаль, на фонари, на темнеющее небо, на что угодно, только не на поле. Рео занимает позицию центрального полузащитника. Она становится чуть левее центрального круга, на своей половине поля, но достаточно близко к центру, чтобы контролировать обе стороны. Ее ноги расставлены на ширине плеч, корпус чуть наклонен вперед, колени согнуты. С этой позиции она видит все поле: защитников за спиной, нападающих впереди, фланги справа и слева. Она связующее звено, та, кто распределяет мяч, кто решает, куда пойдет атака. Наги занимает позицию центрального нападающего. Он выходит вперед, на линию штрафной, почти у самой чужой вратарской. Рео видит, как он останавливается, как его ноги утопают в траве, как руки висят вдоль тела расслабленно, как будто он вышел на прогулку. Позиция центрального нападающего самая близкая к чужим воротам. Рео видит, как его плечи чуть опущены, как голова повернута в сторону вратаря. Их первая, совместная игра. Такое щемящее волнение. — Значит так, Наги, — говорит она, и голос ее звучит низко, командирски. Она подходит ближе, чувствует, как трава скользит по бутсам, как воздух между ними становится плотнее. — Слушай внимательно. Я дам тебе то, чем играют сильные. Свисток старта обрушивается на поле. — Ага.. давай быстро. Рео ускоряется. Короткий рывок — мышцы бедер напрягаются, икры тянутся, потом сбавляет, чувствуя, как дыхание выравнивается, как пульс возвращается к норме. Она оказывается рядом с ним, в одном ритме, плечо к плечу. — Самое важное… Ты не играешь в мяч. Ты играешь в пространство. Наги лениво поворачивает голову. Его взгляд скользит по полю, по фигурам соперников, по белым линиям разметки. — Объясни.. покороче. — Смотри. Мяч летит к ним. Рео видит его траекторию низко, быстро, чуть левее, на три шага от нее. Она специально не бежит к мячу напрямую. Делает шаг в сторону, правой ногой, корпус разворачивает, плечи чуть опускает, как будто ошиблась. Защитник в синей форме реагирует сразу — сближается, смещается за ней, бутсы его стучат по траве, дыхание становится чаще. — Видишь его? — говорит Рео, и голос ее звучит ровно, спокойно, как на тренировке. Она чувствует, как защитник приближается, как его тень падает на траву рядом с ней. — Он уже повелcя. Она резко меняет направление, толчок левой ногой, корпус разворачивается, плечи распрямляются, и она врезается в свободную зону, где нет никого. Мяч приходит точно в ногу — внутренняя сторона стопы принимает его мягко, гасит движение, и мяч замирает у ее ноги, как привязанный. — Я не шел к мячу, — говорит она, поворачиваясь к Наги. — Я создал место, куда он придет. Наги смотрит. Его глаза чуть прищурены, голова наклонена вбок; он сканирует поле, его зрачки двигаются от одного игрока к другому, как пальцы чуть сгибаются, готовые принять мяч. — Значит.. надо не за мячом бегать? — спрашивает он. — Да, — Рео кивает, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются. — Пусть мяч бегает за тобой. Наги молчит. Потом: — Ладно.. звучит лениво. Мне подходит. Рео улыбается. Она чувствует, как уголки губ поднимаются, как мышцы лица расслабляются. Она передает мяч коротким пасом, в ногу Наги. Мяч скользит по траве, оставляя за собой светлую полосу. — Самое недооцененное… Ты должен видеть поле до того, как получишь мяч. — Типа.. заранее? — Наги принимает мяч, не глядя, и Рео чувствует, как ее дыхание перехватывает. — Не «типа», — говорит она, подбегая ближе. — Всегда. Она подает сигнал, короткий взмах рукой, пальцы раскрыты, ладонь повернута к Наги. Наги отдает пас — неудобный, чуть назад, под левую ногу. Рео принимает, чувствует, как мяч ложится на стопу, как мышцы голени напрягаются, гася движение. — СМОТРИ СЕЙЧАС! — кричит она, и голос ее разносится по полю. Она отдает пас обратно, быстрый, резкий, под правую ногу. Наги даже не смотрит на мяч. Его голова поворачивается — раз, два, — он сканирует поле, видит защитников, видит свободные зоны, видит, куда можно отдать. Наги принимает мяч левой ногой, внешней стороной стопы, движение короткое, почти незаметное, и сразу переводит вперед, в свободную зону, где нет никого. Рео замирает. Она чувствует, как сердце пропускает удар, как воздух застревает в легких. Смотрит на мяч, который летит точно в ту зону, которую Наги выбрал за секунду до приема. Смотрит на Наги, который уже стоит, расслабленный, и даже не смотрит туда, куда отдал. — …Ты это сейчас впервые в жизни сделал? — спрашивает она, и голос ее звучит хрипло. — С первого раза? — Угу.. — Наги пожимает плечами. — Там никого не было. Логично же. Сбоку кто-то из команды кричит: — ЭЙ! ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО?! ОН ДАЖЕ НЕ СМОТРЕЛ НА МЯЧ! Другой: — ЧТО ЭТО ЗА КОНТРОЛЬ ВООБЩЕ?! Соперник рядом, тяжело дышит, его грудь поднимается и опускается, пот капает с подбородка на траву: — Да он случайно.. Она видела этот удар сотни раз. На тренировках, когда сама била по мячу снова и снова, пока ноги не отказывали. На записях, которые смотрела ночами, замедляя, прокручивая, разбирая каждое движение. У нее этот прием получился только с двадцатой попытки. А он сделал это с первого раза. — Сумасшедший, — говорит она, и голос ее срывается, ломается где-то на середине слова. Наги просто стоит, опустив плечи, и зевает, прикрывая рот ладонью. — Ты просто сумасшедший, — Рео делает шаг вперед, потом еще один, и ноги ее дрожат, подкашиваются, но она не останавливается. — СЕЙШИРО! Наги стоит дальше, будто ничего не произошло. Его бутсы в траве, руки расслаблены, и он смотрит куда-то в сторону, на фонари, на темнеющее небо. Рео смотрит на него. Она чувствует, как где-то в груди, под ребрами, разливается жар. Не тот, который от бега, другой. Тот, который бывает, когда находишь что-то, что искал всю жизнь. — Что? — Наги поворачивает голову, и в глазах его недоумение, смешанное с ленью. — Это сложно было? Рео тихо смеется. Смех вырывается из горла, вибрирует в груди, и она чувствует, как напряжение, которое копилось в плечах, в шее, в спине, отпускает. — Ладно, — говорит она, подбирая мяч. — Тогда дальше. Они продолжают движение. Рео ведет мяч, чувствуя, как трава скользит под бутсами, как воздух обтекает лицо. Она делает несколько шагов, замедляется, чувствует, как защитник в синей форме приближается. — Самое грязное. Ты не должен сразу обыгрывать. Ты должен заставить его самого ошибиться. Она замедляется. Прямо перед защитником. Почти останавливается, левая нога опорная, правая чуть впереди, мяч под стопой. Она чувствует, как защитник приближается, как его дыхание становится чаще, как он готовится к рывку. — Смотри, — говорит она. Защитник подходит ближе. Рео видит, как его бутсы врезаются в траву, как корпус наклоняется вперед, как руки напрягаются. Она чуть отпускает мяч — на полшага вперед, как будто потеряла контроль. Он делает шаг вперед. — А теперь.. — Рео чувствует, как мышцы бедер сжимаются, как икры напрягаются, как тело набирает энергию для рывка. Резкий взрыв. Она уходит в сторону — толчок левой ногой, корпус разворачивается, плечи распрямляются, и она оказывается за спиной защитника, который уже проиграл, потому что его корпус наклонен вперед, а ноги не успевают развернуться. — Он уже проиграл, — говорит Рео, поднимая голову. Наги смотрит. — То есть.. можно просто подождать? — спрашивает он. — Не просто, — Рео качает головой, чувствуя, как пот капает с виска на плечо. — Ты должен контролировать его голову. Наги кивает. Его взгляд становится сосредоточеннее, пальцы чуть сгибаются, он готовится к приему. Ему дают пас — жесткий, неудобный, почти в корпус. Рео видит, как мяч летит, видит, как защитник уже бросается к Наги, как его руки вытянуты, как он готов толкнуть, перехватить. Сбоку кричат: — ПОТЕРЯЕТ! ОН НЕ ОБРАБОТАЕТ! Наги даже не напрягается. Его тело расслаблено, плечи опущены, руки висят вдоль туловища. Мяч касается его стопы — легкое движение, внутренняя сторона, — и он гасит его так, будто мяч был не на скорости, а лежал на месте. Мяч замирает у его ноги, приклеенный, послушный. Он сразу отпускает его чуть дальше, на полшага вперед — специально, чтобы защитник бросился. — СЕЙЧАС! — кричит Рео, и голос ее срывается. Наги не ускоряется сразу. Доля секунды — он стоит, смотрит, как защитник бросается вперед, как его ноги запутываются в собственной скорости, как корпус наклоняется слишком сильно. И потом — РЕЗКИЙ ВЗРЫВ. Наги уходит. Одно движение — толчок правой ногой, корпус разворачивается, плечи распрямляются, и он исчезает из зоны защитника. Мяч остается у него на ноге, как привязанный. Сбоку взрыв: — ЧТОООО?! — ОН СПЕЦИАЛЬНО ЭТО СДЕЛАЛ?! — ХИЕРИ ТЫ ЖЕ ГОВОРИЛ ЧТО ОН НОВЕНЬКИЙ!! Соперник орет, его лицо красное, пот заливает глаза: — НЕ ДАВАЙТЕ ЕМУ МЯЧ! ОН СТРАННЫЙ! Рео стоит, смотрит на Наги. Она чувствует, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как пот стекает по спине, по груди, по животу. Она смотрит на него — на его расслабленные плечи, на его спокойное лицо, на руки, которые висят вдоль тела, как будто он не сделал ничего особенного. — …Ты только что сделал press bait с первого раза, — говорит она, и голос ее звучит хрипло. — Я просто подождал, пока он сам полез.. — отвечает Наги, и в голосе его — недоумение, как будто он не понимает, что сделал что-то невероятное. Рео медленно улыбается. Она чувствует, как мышцы лица расслабляются, как уголки губ поднимаются, как где-то в груди разливается тепло. — Ты опасный, Наги. Игра ускоряется. Рео чувствует, как пульс бьется в висках, как мышцы ног работают, как каждый вдох дает силу. Она ведет мяч, смотрит вперед, видит ворота, видит защитников, видит Наги, который идет чуть сзади, готовый принять пас. — Два касания максимум — говорит она, отдавая пас. Наги принимает. Одно касание — гасит мяч. Второе — отдает обратно, под идеальный угол, не глядя. Рео даже не ожидала. Она чувствует, как мяч ложится точно в ногу, как будто Наги видел, куда она побежит, за секунду до того, как она сама это поняла. — …Ты даже не посмотрел, — говорит она. — Я уже видел, где ты, — отвечает Наги. Сбоку кричат: — ЭТО КАКОЙ-ТО ПРО ИГРОК ЧТО ЛИ?! — ОНИ ИГРАЮТ КАК БУДТО ТРЕНИРОВАЛИСЬ ГОДАМИ! Соперник, тяжело дыша: — Они делают это слишком быстро.. я не успеваю.. Рео ведет мяч, чувствуя, как каждый шаг отдается в мышцах, как сердце бьется ровно, спокойно. Она поднимает голову, видит Наги, который открывается под пас. — Последнее, — кричит она. — Самое важное. Наги смотрит на нее. Его глаза — серые, спокойные, как вода в глубоком озере. — Ты должен решить всё ДО того, как мяч у тебя. — Уже решил, — говорит Наги. Рео останавливается. Она чувствует, как трава пружинит под бутсами, как воздух застревает в легких. — …Что? — Если ты сейчас дашь пас — я ударю. Рео не думает. Она отдает коротко, точно, в ногу. Наги принимает. Один контакт — мяч подстраивается под удар, ложится на подъем. И сразу — замах. Короткий, резкий, без подготовки. Мяч срывается с ноги, летит по дуге, врезается в сетку ворот. Тишина. Рео слышит только свое дыхание, только стук сердца, только шум крови в ушах. Потом взрыв. — ДА ЛАДНО!?!? — ЭТО НЕВОЗМОЖНО!!! — ОН ЖЕ ВПЕРВЫЕ ИГРАЕТ!! ВЫ ТАК ГОВОРИЛИ! Соперники стоят. Рео видит их лица — растерянные, потные, с открытыми ртами. Рео смеется. Смех вырывается из нее вместе со слезами, вместе с потом, вместе с тем, что копилось в ней недели, месяцы, годы. Она смеется, и голос ее срывается, и она чувствует, как губы дрожат, как щеки мокрые, как все тело вибрирует от этого смеха, который не остановить. — Самое великое сокровище, — говорит она, и слова эти выходят шепотом, почти не слышным сквозь шум поля. Она смотрит на него, на белые волосы, растрепанные ветром, на сонные, серые глаза, на губы, которые чуть приоткрыты, на руки, которые висят вдоль тела, расслабленные, готовые. — Самое великое — Наги. Она не помнит, когда начала так говорить. Не помнит, когда перестала называть его «Наги-сан» и начала просто «Наги». Не помнит, когда его лицо перестало быть лицом сонного мальчика на лестнице и стало тем, без чего она не может дышать. Сбоку орут: — КАПИТАН! ЭТО БЫЛО НЕЧТО! — ОНИ ЧТО, СКРЫТНО ОТ НАС ТРЕНИРОВАЛИСЬ ВМЕСТЕ ГОДАМИ?! — ТЫ ВИДЕЛ ЭТОТ УДАР?! Соперники стоят, смотрят на них, не понимая, что произошло. Вратарь все еще на земле, сжимает в руках песок, высыпавшийся из разметки. Кто-то из синих кричит: «ДА ЭТО ЖЕ НОВИЧОК! ОТКУДА У НЕГО ТАКОЙ УДАР?!» — Ну, — говорит Наги, и в голосе его — та самая лень, которая стала для нее музыкой, — давай дальше. Рео отпускает его плечи. Делает шаг назад, чувствуя, как ноги твердо стоят на земле, как сердце бьется ровно, как дыхание выравнивается. Она вытирает лицо ладонью, по щекам, по глазам, по губам. Пот смывает слезы, и она чувствует вкус соли на языке. — Давай, — говорит она, и голос ее звенит, как натянутая струна. — Давай, Сейширо. Покажем им, что такое футбол. — Как он это делает.. — Он даже не старается.. Наги разворачивается. Его лицо спокойно, плечи расслаблены, он идет назад лениво, не глядя по сторонам. Рео смотрит на него. Она чувствует, как где-то в груди, под ребрами, разливается жар. Не тот, который от бега. Другой. Тот, который бывает, когда понимаешь, что нашел то, что искал. — …Наги. Он чуть поворачивает голову. — М? — Я знал, что ты талант, — говорит Рео, и голос ее дрожит от счастья, но затем ее понижается лицо становится до комичного серьезным — Но ты вообще не нормальный. Наги пожимает плечами. — Мне просто не хочется бегать зря. Рео улыбается, ее улыбка снова ползет вверх. — И не надо, — говорит она. — Я буду вести игру. Ты будешь ее заканчивать. Сбоку уже орут наши: — ИГРАЙТЕ ЧЕРЕЗ НЕГО!!! — ОН ИХ УНИЧТОЖИТ!!! Рео встает рядом с Наги перед следующим розыгрышем. Она чувствует его дыхание, ровное, спокойное, чувствует, как воздух между ними становится плотнее. — Слушай, — говорит она тихо, так, чтобы слышал только он. — Все на этом поле — слабее тебя. Наги лениво смотрит вперед, на ворота. Его глаза сужаются, пальцы чуть сгибаются. — Ты нет. Просто давай мне мяч. Рео кивает. Она чувствует, как мышцы шеи напрягаются, как подбородок опускается, как взгляд становится тверже. — Именно это я и собирался делать. Она отдает пас. Короткий, точный, в ногу. И смотрит, как Наги начинает движение.