2. Деревушка Уайтривер

Деревушка Уайтривер славилась своей отстранённостью от современного мира и больших городов. Здесь всё застыло в одном времени, словно стрелка старых часов, которая так и не пошла. Сюда с трудом проникали технологии. Только несколько лет назад появились столбы электросетей, чтобы провести в дома электричество, а на улицы свет, и две телефонные будки на всю деревню. У тех, что побогаче, вполне естественно, нашлись деньги и на — как это было принято называть — домашний телефон. Ещё появились машины. У рабочих — неказистые и квадратные автомобили, у фермеров — трактора, у капиталистов — фордовские блестящие на солнце седаны и пикапы. Однако нравы оставались те же. Молодежь, бывавшая хотя бы день в городе, называла это варварством и прошлым веком. Старшие поколения цеплялись за навязанные устои, как за спасательный круг в бушующем море перемен. Но именно эти правила старой гвардии и делали это место таким особенным. Уайтривер расплылась по склонам восьми зелёных холмов. В самых низах, в центре холмовой окружности, скопились деревянные домики простых жителей. На верхах расселились бывшие интеллигенты, сбежавшие от городской суеты, и богачи, имевшие средства на огромную территорию. В центре деревни на мощенной камнем площади стоял памятник основателю деревни — дедушке Джерингтону — от его правой приподнятой руки, указывающей на первый холм, считали остальные по часовой стрелке. Первые два холма занимал недавно появившийся здесь богач Мидлер — шоумен и делец. В своих огромных владениях он появлялся нечасто, но каждое его возвращение отмечала вся деревня: закатывались самые настоящие балы, званые ужины и банкеты. Мужчина отгрохал каменный замок, который оставался пустовать до следующего появления своего хозяина. В деревне все гадали, откуда деньги? Но ответа не находилось. Мидлер был мужчиной невероятно открытым при всей своей скрытности. Таких, как он, часто называют удачливыми дураками. Третий холм делили между собой две семьи, вернее — две дочери. В прошлом он принадлежал Мэттью Стивену — местному шерифу, но обе его дочери вышли замуж, разделив холм пополам после его смерти. Западная сторона принадлежала Гордону и Кэтрин Мейси, восточная — Дориану и Анастейше Лопман. Между двумя когда-то близкими сестрами выросли стены не только забора, но и вражды. Они до посиневших губ спорили о правах на землю, ругались, если у одной на клочок земли было больше, чем у второй. Их натянутые отношения давно стали поводом для сплетен и смеха. Хотя до серьезных дел их детские склоки близняшек не доходили, мужья, имевшие чуть больше мудрости, разводили женщин в стороны. Четвертый холм пустовал по нескольким причинам. Во-первых, там находилось поле с редкими травами и вкуснейшими ягодами, которое стало всеобщим достоянием. Поле Фервью, по старой легенде деревни, заселил один целитель, чтобы деревенские люди могли создавать лекарственные средства сами. Во-вторых, по склонам холма пролегали дороги, соединяющие деревушку с внешним миром. Потому никто не захотел жить на проходном дворе. С пятого холма смотрел в свой армейский бинокль Кристофер Далтон — бывший военный генерал, настоящий человек чести и дела. Он жил здесь со своей роднёй около восьми лет, с тех пор как подал в отставку. Ему же принадлежал западный лес Уайтривер. Мужчина обожал охоту по осени, и потому созывал всех соседей на скачки по лесу. Его старший сын от первого брака, Оливер Далтон, занимался разведением гончих собак. Соседям их продавали за малую цену, остальных Оливер увозил в город. Их семья делала на этом неплохие деньги. И за восемь лет своего пребывания Далтоны с соседями разогнали всех волков со склонов. Вторая жена Кристофера была молодой пианисткой с невероятной красоты внешностью. От неё у Далтона родилось ещё три дочерей. У шестого холма жила пара стариков Флетчер. Их дети давно выросли, покинув отчий дом. Милые, но уже слабеющие старички продали большую часть своих земель соседям. Одна из них досталась Бэккетам, а вместе с участком и стадо лошадей. Другая – отошла Далтону вместе с небольшим пролеском. Через каменный мостик легко можно было попасть на седьмой холм от памятника Джерингтона. Здесь обосновалась ферма семьи Бэккет. Хотя для деревенских они были чудесными-докторами-Бэккет. На всю деревню они были единственными врачами со своим небольшим фельдшерским пунктом. Семья с пятью детьми жила скромно и тихо. На огромной ферме зачастую работали наемники из низов Уайтривер. А родители и старшие дочери помогали пациентам. По их же холму проходила Белая река. Она струилась вниз по холму, протекая через всю деревню к памятнику Джерингтона. Своё, столь примечательное название река получила за горные перепады, неугомонную натуру стихии и бесконечную пену от быстрого течения. Семья Морган была уважаемой частью общины в Уайтривер, жившая у восьмого холма. Граница между двумя холмами пролегала через вечно цветущий сад Бэккетов. Джозеф Морган, избранный несколько лет назад старостой, так и не сменился за все годы своего проживания. В прошлом он был судьёй, а его супруга Амелия — главным редактором модного женского журнала. Их, как и всех в Уайтривер, достали городские интриги, и они, собрав побольше деньжат, уехали в глушь искать покоя и растить сыновей. Марта смотрела на то, как зажигаются огни на деревянных столбах и как эти светящиеся точки, словно новогодняя гирлянда, украшают тонкие улицы деревни за окном гостиной. Ей с каждым годом становилось странно осознавать, что она живёт здесь уже четырнадцать лет. Здесь — в Уайтривер — она превратилась из пятилетней девочки в почти женщину. И хотя она не помнила того дома в далёком дождливом городе, её против её же воли одолевала ностальгия. — Марта, что скажешь? — Бет весело спрыгнула с последней ступеньки, красуясь. На ней было лёгкое нежно-розовое платье с намёком на декольте, сочетающееся с коралловым бантом в волосах и румянцем на щеках. — Хорошо, — бросив мимолётный взгляд, ответила сестра. — И всё? — Послушай, Бет. Ты ведь не меня пытаешься впечатлить, а Шейна. Так зачем спрашивать моё мнение? Элизабет, открыв кругло рот, смущённо смотрела на сестру. — Что ты сказала? — почти взвизгнула девушка. — Ты слышала. И если ты действительно пойдешь в этом, возьми какую-нибудь кофту, — отворачиваясь вновь к окну, спокойно произнесла Марта. — А то простудишься. Бет села на подлокотник кресла, игриво надув губы. В отражении стекла Марта заметила на сестре белые гольфы с розочками на резинке и лаковые красные туфли. Когда-то эти туфли покупали Эмме, но ей они быстро стали малы. Марта поносила их всего раз на своё шестнадцатилетие, не более, теперь они стали Бет в самую пору. — Вообще-то это был мой план, — смотря на свои короткие пальцы, ответила Бет. — План? И какой же? — усмехнулась старшая сестра, — Попросить у благородного Шейна пиджак? — Да! — удивлённая проницательностью Марты, обернулась Элизабет, чтобы посмотреть на сестру. — Откуда ты знаешь? — Просто предположила, — пожала плечами она. На лестнице снова зашумели. Рыжий сорванец Рене вновь убежал от матери, балуясь. — Рене! Рене! — звала миссис Бэккет со второго этажа. Мальчик примчался в гостиную с болтающимися у ног подтяжками. Он улыбнулся кривой детской улыбкой без одного верхнего зуба, смотря на сестёр. Столько беззаботности и доброй шаловливости было в нём, что обе девушки невольно захихикали. — Опять балуешься, Рене? — спросила Марта, садясь на корточки перед братом. — Мама говорит, что в гости надо надевать подтяжки! Но в них неудобно бегать — они жмут! — А ты знаешь, Рене, что все взрослые и приличные дяди ходят в подтяжках? — улыбнулась Марта, расслабляя пряжки. — Тебе стоит послушать маму, она не говорит глупостей. Рене долго смотрел на сестру своими светло-карими глазами, потом прищурился, высунув язык, и, небрежно дёрнув рукой, согласился: — Но только потому, что я уже взрослый! — Конечно, — кивнула Марта. — Ну вот, готово. Посмотрись в зеркало, тебе очень идёт. Мальчик с блестящими глазами побежал в прихожую. Он беспокойно вертелся, разглядывая своё тельце в хлопковой рубашке и брючках. С любопытством оттянул ремешок и отпустил, потом запрыгал, радуясь чему-то своему, детскому. Ступени снова заскрипели. На этот раз от ног миссис Бэккет. Её уставшее лицо украсила добрая материнская улыбка. Молчаливым кивком она поблагодарила дочь за помощь. — Папа скоро спустится? — Скоро. Только найдет свою вишневую настойку. — Ну да. Он ведь обещал в прошлый раз, — ответила Марта, проверяя свою вязаную сумочку. — Покерное воскресенье — важное мероприятие, леди! — огласил мистер Бэккет, спускаясь. В его руках действительно была бордовая бутылка. Он быстро спустился, поцеловал жену и ласково коснулся младшей дочки на её руках, прощаясь. — Точно не хочешь пойти с нами? — вновь обратился он к жене, — Кристофер обещал привести свою ненаглядную Иву. Да и Амелия ждёт тебя на чай со сплетнями и лимонным тортом, — мистер Бэккет улыбнулся всем лицом. Особенно глазами, что ярко сияли сквозь очки. — Нет. Я что-то устала за неделю — мне не до сплетен. Уложу Мирабель спать и сама пойду. Сплетни, торт и Амелия не убегут. — Миссис Морган может и подождёт. Но торт вряд ли может остаться, — пошутила Марта, накидывая на тонкие плечики брата курточку. — Это верно, — мистер Бэккет уже надел своё весеннее пальто, положил в карман ключи и взял свою настойку. — Ну, милая, отдыхай. А мы повеселимся, да, ребята? — Да! — поднял руки Рене. Покерное воскресенье было знаковым событием недели. Обычно мужчины собирались играть у Морганов, в особые дни — у Далтонов. Главы семей, как им и подобает, играли в карты в гостином зале, курили дорогие сигары, распивали янтарный алкоголь и шутили что-то о женщинах и нынешнем курсе доллара. Дамы пили чай в столовой, обсуждали мужей, соседей, детей, новости деревни и свой женский быт. Иногда им удавалось послушать музыку, если приходили к Далтонам, и Ива играла на пианино, или если Оливер решался сыграть пару аккордов на отцовской гитаре. Для детей это был особенный вечер: родители расслаблены от алкоголя и чая, надзора практически нет, и на ужин подают интересные блюда и закуски. Младшие, вроде ровесников Рене, носились по участку, играя в салки, прятались в поместье друг от друга. Средние — преимущественно юные леди — собирались в другом конце столовой. Они закатывали глаза, смотря на глупых и беззаботных братьев и сестер, и тяжело вздыхали, считая минуты до ухода. Такой вот тяжёлый был переходный возраст. Девушки постарше, вроде Бет, были похожи на муссон. В одни вечера они были в компании взрослых дам, в другие — крутились около старших сыновей. Юноши принадлежали мужскому миру. Вот только играть в покер осмеливался лишь Оливер. Он был самым старшим из всех детей — целых двадцать три года — и имел свой доход с продажи гончих, ему было что ставить. Шейн был средним сыном Морганов, семнадцатилетний парень, который только закончил школу. Покер ему нравился, он даже частично понимал правила, только девушки его волновали больше: его голубые, как у отца, глаза часто скользили по дочерям Бэккетов. Морганы приехали за пять лет до Бэккетов и были очень обрадованы новой семье образованных городских. Далтоны переехали одни из последних — не считая странствующего Мидлера — но быстро нашли со всеми общий язык. У всех были дети, и потому, как обычно это случается в маленьких поселениях между соседями, их семьи дружили. Одни устраивали танцы в своём поместье, другие звали играть в покер, пока дети балуются на улице. Праздники и дни рождения отмечались вместе. И как полагается, когда дети в таких семьях вырастают, родители начинают осуществлять свои давно намеченные планы о замужестве молодых людей. Рональд сидел за столом в качестве дилера — азартные игры он не любил, зато остальные считали его более честным, чем бывшего судью. Он аккуратно раздавал карты другим игрокам. — Посмотрим, — пробормотал Далтон, закручивая свои шоколадные с лёгкой проседью усы одной рукой, второй смотря на карты. — Эх, чёрт, ни в картах не везёт, ни в женщинах! — выругался Лопман. — Болтай меньше, дружище, — закуривая сигару, бросил Мейси. — Всему своё время, — вмешался Далтон, садясь прямее. — Похоже, моё время уже прошло, — вяло произнес Лопман, трепля свои редеющие волосы. — Тебе всего сорок шесть, — заметил Гордон Мейси. Дориан тяжело вздохнул и покачал головой, желая то ли возразить соседу, то ли набраться того же оптимизма. — Зато у меня ещё всё впереди, — откидываясь на кресло, похвастался Оливер. Он уже посмотрел на свою удачную комбинацию с раздачи и теперь чувствовал себя победителем игры. Хотя... он чувствовал себя победителем по жизни. Морган теребил пальцами фишки, поднимая и сбрасывая их на зелёный стол снова и снова. Его ледяные глаза смотрели исподлобья на игроков, словно снежный барс готовится к прыжку. Когда карты дошли до него, он издал грудной звук похожий на гудок парохода. Рядом с ним сидел Шейн, опустив руки на колени. Его взору открывалось не только после битвы зажиточных мужиков, но и остальная часть зала. Средние дочери Бэккет сидели на диване. Элизабет что-то возбуждённо шептала сестре на ухо. Старшая сосредоточенно читала книгу, изредка поворачиваясь к Бет, чтобы похихикать вместе с ней и оглядеть мужчин. — Шейн сюда смотрит, — засмеялась Бет, наклоняясь к плечу Марты. — И не только он, — выставляя книгу перед лицом, заметила девушка. — Кто ещё? — улыбаясь шире, прошептала Бет. — Вон, Далтон младший, — ответила старшая Бэккет. — Ах! Двойное свидание! — Не говори ерунду, Бет! — Смотрит-смотрит! Сейчас съест!.. Элизабет вдруг вскочила с дивана и засеменила к выходу, смеясь в ладонь и краснея. Шейн проводил её взглядом, пока на столе разыгрывали первые карты и ставили разноцветные фишки. По лицу Марты расплылась улыбка, и она положила книгу себе на колени, устраиваясь поудобнее на диване. — Повышаю, — сказал Оливер, двигая фишки в центр стола. Гордон почесал затылок, размышляя, затем придвинул свою стопку. Далтон младший тем временем повернул голову в сторону дивана. Он нервно качал ногой под столом, пытаясь сбросить внутреннее напряжение. Что-то в этой роскошной комнате не давало ему покоя. Или кто-то. — Я отойду, отец, — шепнул Шейн, поднимаясь из-за стола. Скрип стула по паркету даже не отвлек мужчин. Мистер Морган только кивнул быстро и энергично, как бы говоря «делай, что хочешь — я занят». Теперь уже Марта провожала среднего сына Морганов в коридор. А ведь где-то там стоит в полумраке Элизабет, которая ждёт его. И её сердце, наверное, трепетно бьется, ожидая сладкой и нервной минуты тайной близости. Марта ухмыльнулась какой-то своей мысли и перелистнула страницу книги. Она представила, как вечером они пойдут через просыпающийся весенний сад. Будет пахнуть землей и прохладой. И ветер будет забираться под юбку, заставляя чувствовать себя живым. Папа будет идти впереди, наверняка неся измотанного беготней Рене. А Бет довольная и красная подбежит сзади и обхватит Мартин локоть, желая чуть замедлить шаг и поведать сестре свои любовные переживания. О, Бет! Милая девочка. Она влюблена. Но знает ли она, что любовь не вечна и приносит боль? В ней столько наивности! — она просто не читала мартиных романов, чтобы трезво воспринимать юношеский мир. Бедняжка! — Лопман, не спи. Ты ставишь? — прорвался сквозь мартины мысли голос Кристофера Далтона. Снова зашелестели карты и забренчали фишки. Мужские разговоры стали доносится отчётливее. Оливер шутил, старшие смеялись, его отец одобрительно хлопал его по плечу, мол, хороша шутка. Из столовой доносился более лёгкие, женские смешки. Это Амелия Морган и Кэтрин Мейси. — Китти, ну что ты сидишь тут одна? Побегала бы с ребятами, — сказала Амелия. Мимо как раз промчался Джастин — один из близнецов, младший из Морганов. За ним визжа пробежал другой парень — Гэвин, младший сын Мейси. Завернув за угол, оба скрылись на лестнице. — Не хочу, — фыркнула Китти и гордо подняла подбородок. — Подростки... — тяжело вздохнула её мать Кэтрин, потирая виски. — Да. С ними бывает сложно, — поддержала Амелия. Помолчав, она снова обратилась к Китти, — Может найдешь Бет и Шеина? Пообщаетесь. — Не буду им мешать, — тем же высокомерным тоном ответила девушка. Кэтрин вздохнула снова и отпила чай, делая вид, что не слышит капризов своей четырнадцатилетней дочери. — Может, хотя бы с Мартой посидишь в гостиной? — не отставала Амелия. Ей хотелось, чтобы картинка семейного счастья была полной, но перед глазами, к несчастью, сидела обиженная юная леди. Китти из-за своего переходного возраста не могла примкнуть ни к одной компании, а быть в одиночестве, как Марта, она не умела. И Присциллы, как назло, не было в деревне — некому даже излить душу об этих противных взрослых и вечно ссорящихся родителях. Жена и дочь Лопмана уехали в город, оставив Дориана одного. Китти вдруг поднялась, показательно громко поставив чашку с чаем на стол, и ушла на второй этаж. Женщины же, не медля больше, стали обсуждать вещи, которые не стоит слышать девушке ее возраста.