Глава 6: Смотрители ночного порядка

      — Ох, сегодня тяжело довольно было. — Сказал парень, неся потёртую тетрадь в руке, рядом шёл Герман, как обычно что-то рассказывая.

      Размахивая руками, полный громко хохочет и тычет пальцем в сторону друга. — Да ладно тебе! Тяжело? У нас сегодня всего двенадцать часов смены! — неожиданно переходит на шёпот. — Хотя, если бы мы не спиздили тот топливный фильтр со склада Б.       — Тихо ты... Узнают, нам каюк. — Фыркнул художник, ответив своей привычной, В некоторой степени даже любимой фразой, ткнув друга в бок. Ребята подошли к лестнице, не медля спускаясь, и когда Гихард, поворачивал, то снова почувствовал на себе взгляд одного из надзирателей. — Слушай, Гер... — Тихо сказал он, ступая по бетонным ступеням.

      Товарищ спускался следом за Ги, тихо хихикая под нос, после этого посмотрел назад и увидел того же надзирателя, который следил за ними. — Да?       — Ты не заметил? — Прошептал младший. Уже давно стал замечать взгляд именно этого надзирателя, не как обычно, когда они следили за порядком или что-то искали, а вот какой-то другой. — Тот мужик, вечно глазеет на меня. Честно, уже ссыкотно...

      На лице Гера появилась ухмылка, наклонил голову, посмотрев на напарника, всё так же тихо отвечая ему. — Да ладно, может, просто в тебя влюбился? — с сарказмом посмеялся.

      — Не дай бог! Ему под тридцать или сорок! — громко крикнул художник, но быстро замолчал, поняв, что перегнул.       Услышав это, друг снова тихо рассмеялся, стараясь не привлекать внимание надзирателей. — А что? Боишься, что он тебя заочно выебет? — ответил, едва сдерживая смех.

      — Герман! — немного зло прикрикнул карикатурист, именно такие шутки не любил всем сердцем, всё же как-то боялся. — Помолчи, а?

      Старший тут же зажмурился от смеха, но резко прикрыл рот ладонью, сглотнув. Затем шёпотом: — Ой да ладно тебе! — выглядел искренне удивлённым. — Ты серьёзно боишься? Мы ж здесь все друг друга, как собаки, сам знаешь. — Всё же бросил быстрый взгляд через плечо на надзирателя и слегка напрягся.

      — Так одно дело так! А совсем другое когда это мужики в форме СС под сорок, которые могут запросто грохнуть тебя за «непослушание». — Прошипел, стараясь не глазеть так открыто. — Видишь? Даже сейчас палит.

      Гер резко замер, лицо моментально стало серьёзным, сунул руку в карман куртки и тихо сказал. — Чёрт, ты прав. — Сделал шаг ближе к Гихарду: — Слушай, давай быстрее в общежитие — пока этот урод не начал орать "Халь!".

      — Пошли. — Прошептал парень, догоняя друга, направляясь на первый этаж в сторону общежития.

      Одногруппник кивнул в ответ на это. Они прошли через двери, ведущие на первый этаж общежития. Там было тепло и шумно, множество парней разных возрастов, некоторые старше их на пять, десять лет, разговаривали между собой тихо или громче, играли в карты или что-то пили, чаще воду. На входе надзиратели, которые следят за тем, чтобы не было каких-то драк или потасовок. Друзья прошли мимо группы парней, которые сидели в кругу на полу, тихо играя в карты, они о чём-то разговаривали на разных языках. Некоторые на немецком, другие — на русском, один — на польском, парочку — на чешском. Сам Гихард и Герман тихо прошли к небольшой лестнице на второй этаж, где была их комната.

      — Ладно, я пойду, в комнату. — сказал Ги, остановившись у двери в общую комнату. — Пока. — повернулся в сторону напарника, смотря на него.       Герман несильно схватил мелкого за рукав, слегка дёрнув его назад. Лицо серьёзное — совсем не такое, каким минуту назад. — Эй, ты хоть запрёшь дверь? И выкинь этот чертов фильтр подальше от кровати. Если придут с обыском — нам конец. — Отпустил чужую руку и огляделся: коридор пока пуст.       — Я помню, не переживай. — Ответил, тихо выдохнув, чувствуя небольшую заложенность носа. Приоткрыв дверь, почти все уже находились в общежитии, но много кто ещё собирался небольшими компаниями в других комнатах, пели песни, да просто общались на общие темы, интересы, взгляды. Вот и Герман так нашёл в окружении пару писателей, один парень даже из СССР. Из-за этого случалось такое, что приходил в комнату после отбоя, на удивление, пока ещё ни разу не попался.

      — Кстати. — окликнул Гих, едва сдерживая смех, вспомнив, как они день назад убирались в мастерских по приказу Кребса. Как смеялись во весь голос с тупых и мерзких шуток друг друга, как начали драться швабрами с грязными тряпками, заляпали всю одежду, залили пол водой. — Не забудь своим там рассказать, как ползал на четвереньках с тряпкой.

      Герман обернулся на пороге комнаты, и его лицо, только что серьёзное и сосредоточенное, расплылось в широченной улыбке. В зелёных глазах зажглось что-то опасное — та самая смесь веселья и угрозы, которая обычно возникала перед тем, как запускал в друга чем-нибудь тяжелым. — Ах ты, — шагнул обратно, угрожающе поднимая руку. — Я ползал? А кто на швабре пытался проехаться по мокрому полу и влетел в стеллаж с инструментами? — А не ты ли, — протянул он, делая шаг к Гихарду, — орал как потерпевший, когда я тебе той же тряпкой по лицу проехал? Думал, Кребс услышит и придёт спасать своего любимого художника.       — Любимого? — фыркнул младший, проскальзывая в комнату и бросая тетрадь на свою койку, подходя к небольшой лестнице сбоку. — Кребс меня на дух не переносит. И правильно делает, между прочим. Потому что я его тоже не переношу. — Тем более, это была разведка местности, — юркнул наверх, уворачиваясь от дружеского подзатыльника. — Я проверял, насколько скользко.

      — Ага, проверял, — Гер притворился сердитым, но уголки губ уже дрожали. — Чуть весь стеллаж не обрушил! Если бы Кребс тогда зашёл.       — Он бы нас закопал прямо под мастерской, — закончил Ги, падая на тонкий матрас, снимая очки, чтобы протереть немного грязные стёкла. — Но ты же помнишь, как рожу скорчил, когда увидел нас потом? В грязных казённых тряпках, мокрых с ног до головы.

      — И всё равно заставил закончить, — Полный плюхнулся на свою нижнюю койку, стоящую сбоку, закинул руки за голову, глядя в потолок. — "Выглядите как свиньи...", — передразнил слова начальника, — "Но пол блестит. В следующий раз будете мыться вместе с тряпками".       — Лучшее наказание в моей жизни, — признался Хард, надевая очки обратно. — Я до сих пор помню, как ты той шваброй...       — Давай без подробностей, — перебил старший, хотя сам уже давился смехом. — А то мои писатели потом будут думать, что я в мастерских только тем и занимаюсь, что в лужах валяюсь.

      Подросток вздохнул, приподнялся на локте, поглядывая в коридор. Никого подозрительного, только привычная вечерняя суета. Товарищ прикрыл дверь, но не до конца — оставил щёлочку, чтобы слышать, если кто пойдёт по коридору. Доносился приглушенный говор, где-то смеялись, но никто не шёл к двери. — Ладно, фильтры вытащить не забудь. Куда спрячешь?

      Гихард потянулся рукой к левому сапогу, снимая его, вывернув часть штанины наизнанку, где находился тайный карман, который сделал сам, тайно украв нитки, да одолжив нож у одного русского рабочего, достал из внутренней подкладки галифе сверток — самодельные фильтры из угольной ткани, который они смастерили пару недель назад. Пользовались им только в цеху, когда особо сильно дымило от станков, но держать такое в комнате было рискованно. Самодельные средства защиты если и не запрещали напрямую, то могли вызвать вопросы: "чего это ты так заботишься о своем здоровье, а? Нормальные немецкие рабочие не носят тряпок на лице!"

      — В вентиляцию, — решил художник, привставая на колени, на койке и пытаясь дотянуться до решетки под потолком. — Там место есть, я проверял. — запихнул вещь за решетку. — Готово. Если не полезут с фонариком — не найдут.

      — А если полезут? — насторожился писатель, смотря на место, где напарник спрятал их секрет.

      — То у нас проблемы побольше, чем тряпка в вентиляции, — сел обратно на матрах, отряхивая руки. — Но пока, надеюсь, не полезут. С проверкой этой уже затихло вроде.

      — Затихло, — согласился Гер, но в голосе не было уверенности. Встал, подошёл к окну, выглянул во двор. Там, внизу, несколько парней курили у крыльца, смеясь над чем-то. Обычный вечер. Почти спокойный. Отошел от окна, стянул куртку и положил на койку. Жёлтой звезды на ней уже не было — сдали знаки сразу после уборки.

      — Просто с этой проверкой из Берлина, сам знаешь, кого в первую очередь трясти будут. — устало протянул писатель.

      Гихард молча кивнул, проверил ещё раз, что фильтр надёжно спрятан. В комнате повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными голосами из коридора и чьим-то далёким смехом. — Слушай, — вдруг сказал мелкий, вертя в руках какую-то бумажку, найденную в кармане. — А как ты думаешь, зачем Кребс нас кормил? Просто так такие бутерброды не раздают.

      — Я же говорил, — Гер пожал плечами, но в тоне не было прежней лёгкости. — Чтобы работали лучше и не померли с голоду посреди помещения — лишние проблемы ему ни к чему.

      — А может? — молодой замялся, подбирая слова. — Может, он не такой, как кажется?

      — Не начинай, — Друг резко сел на кровати, уперев локти в колени. — Кребс — гауптштурмфюрер. Он служит системе. И если сделал что-то «хорошее», то только потому, что это выгодно ему или начальству. Не больше!

      — Но та девчонка, Теила. Мог же послать кого угодно, а отправил её. Ту, у которой самой звезда. — спокойно сказал парень, пальцем поправив очки.

      — Потому что она была под рукой. И потому что он знает — такие, как она, не спорят, — старший говорил резко, почти зло, но Гихард чувствовал, что злость эта направлена не на него. — Не ищи добра там, где его нет. Себе дороже.

      — Я не ищу, — тихо сказал художник, откладывая бумажку. — Просто, думаю, иногда. Вдруг там, за всей этой формой и приказами, есть хоть кто-то, кто...

      — Не надо, — перебил Герман, и голос сорвался на шёпот. — Просто не надо. Один раз уже повелся на такое. Помнишь? В прошлом месяце. Думал, что тот лейтенант из охраны — нормальный человек. А он потом сам нас сдал за разговоры.       Хард поморщился, как от зубной боли. Помнил хорошо. Двое суток в карцере, допросы, отец, который читал нотации по телефону, не переставая. И Германа, который взял всю вину на себя, потому что "ты мелкий, не выдержишь". — Ладно, — сказал он, вставая и подходя к окну. За стеклом уже темнело, и в отражении видел своё лицо — бледное, с круглыми очками, которые делали его похожим на испуганного филина. — Ты прав, как всегда.

      — Я не всегда прав, — напарник поднялся и подошёл к другу, вставая рядом. В отражении они смотрелись странно: один низкий, щуплый, с чёрными короткими волосами и очками; второй — высокий, широкий, с русым ёжиком на голове. — Но в этом — прав. Не доверяй им. Никому из них.       Ги молчал, глядя, как за окном зажигаются первые прожекторы на территории. Где-то внизу всё так же играли в карты, говорили на разных языках, пели песни. Люди, которых загнали в одну клетку, пытались сделать вид, что это просто обычное общежитие.

      — Пойду к своим, — Герман хлопнул друга по плечу и направился к двери. — Ты как? Со мной?

      — Нет, — карикатурист покачал головой, не оборачиваясь. — Устал, посижу лучше тут.       — Не вздумай рисовать, — предупредил уже с порога. — Свет выключат через полчаса, а при светильнике тебя видно с улицы за километр.

      — Знаю, — подросток усмехнулся, но без обычной наглости. — Иди уже. Передавай привет своим писателям.       Гер кивнул и вышел, тихо притворив за собой дверь. Гихард остался один, глядя в темнеющее окно. На подоконнике лежал огрызок карандаша и смятый листок, который нашёл в кармане. Взял карандаш, повертел в пальцах, потом всё-таки сунул обратно. Не сейчас. Потом. Когда всё это кончится. Откинулся на кровати, слушая, как за стеной кто-то тихо напевает на польском — грустную мелодию, от которой щемило в груди. И думал о том, что, может быть, когда-нибудь он нарисует и это тоже. Кребса, бутерброды, девушку со звездой, старика, идущего к проходной, и Германа, ползающего на четвереньках с тряпкой. Всё нарисует. Когда всё это кончится.

***

      Ночью Гихард проснулся от жуткой сухости во рту, язык практически прилип к нëбу, такое мерзкое ощущение. Молодой осторожно сев на койке, стараясь сильно не скрипеть железными пружинами, потянулся к алюминиевому стакану на тумбочке, но прислонив его к губам, понял, что пусто. — Вот чёрт...

      Похоже придётся выходить из комнаты в ночное время, хоть это запрещено, но другого варианта, к сожалению, нету. Мальчик, стараясь, как можно тихо вышел из комнаты, а потом и корпуса общежития, медленно идя по узкому коридору, стараясь двигаться так, чтобы не было слышно эхо от поступи сапогов на два размера больше. Могильную тишину коридора нарушал лишь скрип досок и хруст бетонной крошки под подошвой. Внезапно — резкий щелчок зажигалки где-то в темноте. Откуда-то из тени послышалось: — Ну и ну. Ночной прогульщик. — Надзиратель, тот самый, что следил за ними днём, стоял у стены с сигаретой. Дым висел в воздухе как призрак.       Парень резко замер на месте, заметив знакомый силуэт возле поворота в ещё один узкий коридор, который вëл в сторону блока, где находились: гардероб, столовая, да несколько кабинетов начальства.

      Надзиратель тихо хмыкнул, затянувшись сигаретой, сделал несколько шагов навстречу пареньку, оказавшись в зоне видимости. Внимательно посмотрел на него серыми глазами, на лице читалось холодное любопытство. — Не спится, малец?

      Парень мог только различить чужие черты лица, услышать тихое покашливание, что выдало в нём заядлого курильщика. — Я просто воды попить, и всё. — пробубнил в ответ, чтобы не будить остальных.       Мужчина медленно выдохнул сигаретный дым в лицо молодому, а потом усмехнулся, подошёл ещё ближе, оказавшись в полуметре, да пристально посмотрел в глаза. — Ага, попить. И по пути случайно какому-нибудь мальчишке нож или ещё чего пронести, что запрещено, да?       — Нет, нет, ни в коем случае! Только воды, честно говорю. — Прошептал художник, зная, что охранники часто кого-то ловили на пути к таким «встречам».

      Надзиратель лишь грубо хмыкнул, снова затянувшись сигаретой. Сделал шаг назад, прильнув к стене за своей спиной, не спуская глаз с Гихарда. — Хочешь воды? — Указал подбородком на ближайшую дверь туалета слева.

      Юнец в ответ кивнул, туда-то намеревался идти, так как это самое ближайшее доступное место, где есть кран. А уже откуда пить волновало в последнюю очередь. Офицер по прежнему наблюдал за Ги, как он шёл в ту сторону, затягиваясь и выдыхая сигаретный дым. Окинул взглядом мальчишескую фигуру от ног до плеч, с интересом поглядывая на чёрные волосы.

      Парень зашёл в помещение туалета, подойдя к раковине, включив воду, набирая прохладную жидкость в ладони, чувствуя хоть и ржавый, но приятный вкус на сухом языке.

      Мужчина подошёл к двери, которую закрыл вошедший, но остался возле, не заходя внутрь, прислонившись к косяку. Сигарета догорала в пальцах, но даже не замечал этого — слишком увлёкшись своими мыслями. Раздался тихий скрип обуви за дверью. Когда художник отошёл от него, неизвестный тихо хмыкнул и усмехнулся: этот парнишка определенно возбудил садистский интерес. Младший невольно дрогнул услышав металлический щелчок перочинного ножа, поправил очки, быстро пытаясь понять, что сказать, соврать? А если зайдёт внутрь? Убежать! Громко, но тогда этот мужик точно не зайдёт в корпус, ибо народ спит, хотя, кто знает? Молодой тут же рванул в сторону двери, планируя быстро убежать.       Ги рванул к выходу резко, даже слишком — ноги скользнули по кафелю, и едва не впечатался плечом в косяк. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах шумела кровь. Не видел лица офицера, но спиной чувствовал этот липкий, насмешливый взгляд. Дверь распахнулась с грохотом, и подросток вылетел в коридор, почти не дыша. За спиной — ни шагов, ни окрика. Только тихий, едва слышный смешок, от которого по затылку побежали мурашки. — Чёрт… чёрт, чёрт… — прошептал он, не сбавляя шага, и на ходу вытер мокрые ладони о штаны. Очки сползли на кончик носа — поправил дрожащими пальцами. Почти в конце коридора маячила лестница на второй этаж, а за поворотом — мастерская, в самом конце вход в общежитие, где сейчас, наверное, дремлет над конспектами Герман. Художник оглянулся лишь раз: дверь в туалет всё ещё была приоткрыта, из щели сочился тусклый свет и сизый дым. Офицер не вышел. — Иди ты, — беззвучно выдохнул парень и юркнул за угол.

      Гих почти добежал до лестницы, когда в голове щёлкнуло. Резко затормозил, уцепившись пальцами за перила, и перевёл дыхание. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но первая паническая волна схлынула, уступая место холодной, въедливой логике. — Один… — прошептал он, прокручивая в памяти коридор. — Точно один. Обычно на ночной смене по этажу шастали двое. Редко, но бывало, что один отлучался в курилку или в подсобку. А этот, с сигаретой, явно не спешил звать подмогу. Юноша выдохнул через нос — привычно, с лёгким свистом из-за хронической заложенности. — Не повезло, — тихо усмехнулся сам себе, но усмешка вышла нервной.

      Быстро оглянулся. Коридор пуст. Дверь в туалет так и осталась приоткрытой, но офицер не выходил. Может, вообще просто хотел припугнуть? Или проверить, как отреагирует. Может нож понадобился для чего-то другого. Гихард потёр переносицу под очками и решил: лезть на рожон не будет, но и трусливо сидеть в углу — тоже не его стиль. Осторожно, стараясь ступать почти бесшумно, двинулся обратно. Главное — не бежать. Бегущего всегда видно.

      Но не успел парень дойти до двери в общежитие, услышал, шаги, которые двигались по лестнице вниз, неспеша, словно кто-то не хотел торопиться. Худая ладонь легла на ручку двери в корпус общежития. Замок лишь глухо щёлкнул — закрыто. Шаги на лестнице становились отчётливее. Раз-два, раз-два — неторопливо, вкрадчиво. — Чёрт… — выдохнул Ги почти беззвучно. — дёрнул ручку ещё раз — глухой металлический щелчок, и всё. Никакой надежды. Ключ только у коменданта, а комендант выдаёт ключи только начальству или охране, тем более он в курсе, что выходить ночью из общежития запрещено.       Подросток быстро оглянулся. Коридор за спиной — длинный, плохо освещённый, с двумя поворотами. В конце, там, где туалет, всё ещё горел свет. Но из приоткрытой двери пока что никто не выходил. Юнец замер, вцепившись пальцами в холодную ручку двери. Костяшки побелели. Второй надзиратель поднимался неторопливо, но уверенно — так ходят люди, которые знают, что никуда не опаздывают, и которые знают, что ты никуда не денешься. — Твою ж… — прошептал он, прижавшись лбом к дверному косяку.

      Секунда на размышление. В голове пронеслось несколько вариантов: ломануться обратно в туалет — но там первый, с ножом. Спрятаться в одном из кабинетов? Двери на ночь запирают. Забиться в угол за лестничным пролётом? Первое место, где будут искать. Оставался только один путь — за гардероб, там часто прятались, но для этого нужно миновать ту самую приоткрытую дверь.

      Шаги приближались. Гих услышал, как на лестничной клетке зазвучал глухой голос — второй надзиратель что-то негромко сказал, то ли в рацию, то ли сам себе или тому, первому. Развернулся и бесшумно, на носках, двинулся обратно по коридору откуда пришёл. Только теперь не крадучись вдоль стены, а ближе к противоположной стороне, где были двери в складские помещения. Некоторые из них открывались, если дёрнуть посильнее — старые замки иногда не до конца защёлкивались. Провёл ладонью по ручкам. Первая — заперто. Вторая — заперто.       Пальцы нащупали едва заметный люфт. Студент дёрнул — дверь со скрипом, но подалась внутрь ровно настолько, чтобы проскользнуть боком. Вжался в щель, втянул живот и, зацепившись очками за косяк, всё же протиснулся внутрь. Темнота. Пахло пылью, мазутом и старыми тряпками. Очередной склад инвентаря — вёдра, швабры, ящики с ветошью. Прижался спиной к стене, зажал рот ладонью и замер. Сквозь неплотно прикрытую дверь пробивалась тонкая полоска света из коридора.       Эхо зазвучало совсем рядом. Где-то в двух метрах. — Эй, — раздался грубый голос второго надзирателя. — Ты чего здесь шастаешь? Сигареты курить на посту не положено. — Ответа мелкий не расслышал — только приглушённое бормотание того, первого. Потом оба рассмеялись. Недобро так, вполголоса. Только бы не сюда. Только бы не открыли эту дверь. Парень зажмурился и затаил дыхание. Хронический насморк коварно напомнил о себе — в носу защипало, и с трудом подавил желание громко чихнуть.

      — Да какой с них спрос, — донеслось неразборчиво, но тон первого, того, с ножом, был лениво-насмешливый. — Шухернулся куда-то твой выкормыш.       — Не мой, — огрызнулся второй. — И не выкормыш. Так, шкет с третьего этажа. Рисовальщик этот хренов.       Гихард крепко стиснул зубы. Значит, знают. Или догадались.       — Всё равно найдётся. Куда он денется? Двери закрыты.       Снова смешок. Потом щелчок зажигалки — второй тоже закурил. — Ладно, прочешем коридоры. Если нет — значит, в подсобке какой забился. Или в гардеробной. Эта мелочь вечно там прячется.

      Шаги начали удаляться — оба пошли в сторону противоположного конца коридора. Молодой выдохнул так резко, что чуть не закашлялся, и снова зажал рот ладонью. В носу нестерпимо щипало — вот-вот чихнёт. Задрал голову, уставившись в потолок, заморгал быстро-быстро, пытаясь сбить приступ. Едва получилось. — "Гардеробная," — пронеслось в голове. — "Они же сюда пойдут".

      Юноша осторожно приоткрыл один глаз, всматриваясь в щель между косяком и дверью. Полоска света по-прежнему лежала на пыльном полу склада.

      — Да я говорю, — внезапно раздался голос первого надзирателя. — Пацан этот. С очками, чёрненький такой. Ушами хлопал, пока я курил, думал, не заметил.       — И что с ним? — лениво спросил второй, зевая       — А ничего. Заходил попить, но морда у него… — пауза, щёлкнул нож — не один раз, а несколько, будто тот, первый, крутил его в пальцах, игрался. Звук был мерзкий, ритмичный: вжик-вжик-щёлк. Потом шаги. Не к лестнице, не к выходу — а прямо сюда, вдоль коридора, туда, где начинались двери складов.       Собеседник хмыкнул. — А ты полегче. Не в тридцать пятом, когда только приняли Нюрнбергские законы о гражданстве и расе.

      — А ты помалкивай. — Офицер, видимо, затушил сигарету о стену, так как младший услышал характерное шипение. — Ладно, пойдём.       Шаги начали приближаться, сначала медленно, потом быстрее. Где-то хлопнула дверь, потом другая. Гихард выдохнул, дрожащими руками поправил очки и только сейчас заметил, что вспотел — по спине текла холодная струйка, а рубашка прилипла к лопаткам.

      — Эй, мелюзга, — голос звучал почти ласково, отчего становилось ещё страшнее. — Ты где там? Выходи. Поговорить надо.

      Ги прижался спиной к вешалкам с гардеробными номерами. Сердце колотилось так, что, казалось, стук слышен во всём коридоре. Рядом — узкий проход между стойками и стеной, дальше — парадная дверь на улицу, но до неё ещё метров тридцать.

      — Не бойся, — продолжал мужчина, в голосе сквозила улыбка. — Я же просто поговорить. Ты ж у нас художник? Я видел твои карикатуры на доске. Смешные такие. — Шаги остановились у первой двери — той, где мальчик прятался минуту назад. Ручка дёрнулась. Раз, другой. — Не тут… — пробормотал мужчина.

      Парень закусил губу. Ноги стали ватными, а в голове билась одна мысль: бежать. Сейчас. Пока он не дошёл сюда. Сделал шаг назад, потом второй. Плечом задел вешалку — та качнулась, и с неё с грохотом упал чей-то тяжёлый бушлат.

      — А-а-а, — протянул преследователь. — Вот ты где, мышонок.

      Шаги ускорились. Подросток больше не думал, рванул в сторону запасного выхода, что находится буквально сбоку от основного, сшибая на ходу стулья и вешалки, лишь бы создать шум, лишь бы сбить преследователя с толку.

      — Стоять! — рявкнули за спиной.       Но художник уже влетел в дверь, толкнув её плечом, и выскочил на холодный ночной воздух. — Не догонишь, — выдохнул, не оборачиваясь, и нырнул в кусты у забора.

      Парень нёсся сквозь кусты, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, очки съехали набок, но уже даже не пытался их поправить, только прижимал локти к бокам, чтобы не зацепиться за что-нибудь, да не рухнуть носом в землю. За спиной хлопнула дверь, но шагов не было слышно — то ли надзиратель не стал вылезать на холод, то ли пошёл в обход.

      Хард вылетел к забору с той стороны, где давно была перелазана дыра в сетке-рабице — ещё с прошлой недели, когда они с Германом сбегали с вечерней поверки. Он нырнул в проём, больно царапнув спину о торчащие прутья, и оказался на узкой улочке за заводской территорией. Только здесь, за забором, наконец остановился, согнувшись пополам, уперев ладони в колени, и задышал часто-часто, почти с хрипом. Проклятый насморк не давал вдохнуть полной грудью. — Урод… — прошептал в землю. — Придурок конченый. — Тот самый щелчок ножа. Гих потёр грудь — показалось, что до сих пор чувствует этот металлический звук где-то под рёбрами. Выпрямился, поправил очки и огляделся. Ночь, ближайшие фонари не горят — то ли сгорели, то их специально выкрутили. В трёхстах метрах — корпус общежития, но туда сейчас нельзя: дверь закрыта.

      Карикатурист не успел даже вдохнуть. Мир перевернулся — сначала резкая боль в плече, потом холодная мокрая тяжесть ударила в лицо, нос забился снегом, очки слетели куда-то в темноту. Попытался вскинуться, опереться на руки, но колено вдавилось в поясницу, припечатывая обратно. — Ах ты ж крысёныш, — знакомый голос — тот, первый, — дышал прямо над ухом перегаром и табачным дымом. — Думал, ушёл? Я все ходы и выходы знаю, понял? Все твои дыры в заборе.

      Молодой захрипел, пытаясь повернуть голову, но снег лез в рот, в нос, мешал дышать. Холод обжигал щёки. Пальцы судорожно шарили по земле в поисках хоть чего-нибудь — камня, палки, но везде был только рыхлый, мокрый снег. — Пусти, — выдавил сквозь зубы. Голос прозвучал глухо, почти жалко, от этого собственного жалкого звука внутри что-то взбесилось. — Пусти, сказал!

      — О, смотри-ка, зубы есть, — усмехнулся преследователь и сильнее придавил коленом. — А ну тихо. А то нож у меня. Руку отрежу — рисовать не сможешь. Кому тогда карикатуры нужны?

      Гихард замер. Не от страха — от холодной, липкой ярости, которая скрутила внутренности тугим узлом. Перестал дёргаться, перестал дышать, только слушал. Когда давление на поясницу чуть ослабло. — Тихо, тихо, мышонок. Я же не со злом, просто поговорить хочу. О твоих рисунках, например.

      Ледяная крошка набилась под воротник, за щёки, в нос — от этого защипало ещё сильнее, и у парня вырвался сдавленный, полузадушенный кашель. — Рисунки… — прохрипел несчастный, не переставая пытаться освободить хотя бы одну руку. — Какие рисунки?       — Не прикидывайся. — Голос потерял наигранную мягкость, став жёстким, как приклад. — Те, что на досках. Где наш фюрер в виде свиньи. Твоя работа?

      Холод от снега уже начал пробираться сквозь одежду, но страха было больше, чем холода. Юноша замер, судорожно соображая. Если сказать: да — что он сделает? А если: нет — поверит?

      Пальцы мужчины на затылке сжались чуть сильнее. — Молчишь? — почти весело спросил он. — Правильно. Умные мальчики молчат. Только вот… — наклонился ещё ближе, так, что жертва почувствовала запах табака и дешёвого одеколона, — у нас на заводе умные мальчики не рисуют карикатуры на начальство. А если рисуют… — вторая рука легла на пояс, где что-то металлически блеснуло в лунном свете, — то их никто не найдёт. Даже весной, когда снег растает. Тихо, — рявкнули сверху. — Будешь брыкаться — хуже будет.

      Второй голос, более низкий и спокойный, раздался где-то справа: — Фриц, кончай. Сказано же — не здесь.

      — А где? — первый усмехнулся, и Гих почувствовал, как холодное лезвие коснулось щеки, чуть выше скулы. — Тут никого нет. Снежок всё присыплет.

      — Пусти, — выдавил художник, но голос сорвался на хрип. — Пусти, гад…

      — А что ты сделаешь? — мужчина перехватил худые руки, заведя их за спину. — Нарисуешь карикатуру? — Он усмехнулся. — Я же сказал: морда у тебя такая, что разбить хочется. Просто потому что можно.

      Гихард стиснул зубы и зажмурился. Снег таял под щекой, затекал за воротник. Холод пробирал до костей, но внутри, в груди, всё горело — злостью, обидой, бешенством. — Только попробуй, — зло прошептал, пытаясь не дрожать — Только попробуй, и тебя самого найдут.

      Офицер на секунду замер. А потом рассмеялся — негромко, но как-то по-настоящему весело. — Ой, страшно. — наклонился ещё ближе, дыхнув табачным перегаром. — Да кому ты нужен, маляра? Побегаешь ещё, поплачешь. Может, поумнеешь.

      Паренёк не успел сгруппироваться — удар пришёлся ровно между лопаток, выбив воздух из лёгких. Рухнул лицом в снег, закашлялся, но вместо крика из горла вырвался только сиплый, почти беззвучный хрип. Перед глазами поплыли белые и чёрные круги, очки валялись где-то в стороне, и без них мир превратился в размытое пятно.

      — Это тебе за карикатуры, — равнодушно бросил напавший. — За Гитлера, значит, рисуешь? А ну встал! Смотри на меня, — первый схватил парня за волосы — короткие, но за них всё равно можно было ухватить, дёрнул голову вверх. — Я тебя запомнил, понял? И ты меня запомни. Если увижу ещё хоть одну твою карикатуру: на стене, доске, хоть на клочке туалетной бумаги, я тебя лично в выгребную яму закопаю. Живым! — Сильная рука схватила его за шиворот, дёрнув вверх. Ги попытался опереться на руки, но ладони скользили по мокрому снегу, и он снова упал, на этот раз на бок. Лопатку прострелило острой болью.       — Хватит, — второй надзиратель шагнул ближе, положил руку на плечо товарищу. — Сказал же — не здесь. Утром комендант труп найдёт, вопросы будут.

      — А кто найдёт? — первый отошёл на шаг, потирая сапог о сапог, сбивая снег. — Снегом присыпет, собаки зароют или свои же приберут. — сплюнул в сторону и наклонился, подбирая с земли очки, покрутил их в пальцах, посмотрел на свет. — Без этого стёклышка ты, наверное, слепой, да? — развёл руки в стороны, будто собираясь сломать оправу. — А давай-ка…

      — Не надо, — вдруг выдохнул подросток, не узнавая собственный голос — глухой, умоляющий, поднял голову, щурясь в темноту. — Очки отдай.

      Первый замер, глядя на него сверху вниз. В лунном свете лицо офицера казалось маской — никакой эмоции, только холодное любопытство. — Жалко, — неожиданно швырнул очки в снег, прямо в лицо парню. Дужка больно стукнула по переносице. — Живи пока. — Мужчина развернулся и зашагал прочь, к дыре в заборе. Второй постоял ещё пару секунд, глядя на распластанного юношу, и молча последовал за напарником.       Гих лежал, не двигаясь, пока шаги не стихли. Потом медленно, с трудом перевернулся на спину. Снег падал на лицо, таял на губах. Дышать было больно. Рёбра, похоже, не сломаны, но удар пришёлся знатный. Нашарил очки в снегу — оба стекла уцелели, только оправа погнулась. Надел, поморщившись от того, как дужка впилась в ухо. — Ничего, — прошептал в темноту, и голос вдруг стал спокойным, почти безразличным. — Фриц... Я запомнил твою рожу. —Поднялся, пошатываясь. В груди саднило, в спине стреляло, но выпрямился, отряхнул штаны и, прижимая ладонь к ушибленным рёбрам, побрёл к окну корпуса общежития, избегая света.

      Молодой шёл медленно, стараясь ступать туда, где снег хрустел меньше — подальше от освещённых окон первого этажа, где ещё могли торчать дежурные. Каждый шаг отдавался тупой болью в спине, между лопаток, будто там до сих пор стоял след от сапога. Дышать было тяжело — не столько от боли, сколько от злости, которая комком застревала в горле и не давала сделать полный вдох. Обогнул корпус с северной стороны, где фонари давно перегорели, а окна старого крыла выходили в глухой двор. Третье окно слева — койка Германа. Как всегда, приоткрыто на два пальца, чтобы парилка не убила напрочь. Карикатурист доковылял до стены, прислонился спиной к холодному кирпичу, тихо постучав: три коротких, два длинных.

      Внутри что-то зашуршало, потом раздался приглушённый мат, и спустя несколько секунд стекло приподнялось выше. Из темноты выглянула встревоженная физиономия друга, лохматая, сонная, но с мгновенно открывшимися глазами.

      — Ги? — шёпотом прохрипел товарищ, не до конца осознавая реальность. — Ты чё под окном? Дверь… а, блядь, давай руку. — в мгновение, понял, что произошло, сам ведь уснул, не дождавшись.

      Младший молча ухватился за протянутую ладонь, перевалился через подоконник и рухнул на пол комнаты, тут же свернувшись калачиком. Спина горела огнём. — Свет не включай, — выдохнул, щурясь в темноте. — Всё нормально. Просто упал...

      Гер замер над ним, потом тихо, но очень выразительно выругался и пошёл за спрятанной под паркетом аптечкой, медикаменты для которой порой воровали с мед пункта или у девушек медсестёр. Гихард лежал, глядя в потолок, и в голове у него уже складывался новый рисунок: два сапога в сугробе, нож, и маленькая мышка, которая сонно улыбается в темноте.