Глава 7: Званый визит на днях

      Слева от Гихарда сидел Герман, он тоже слушал лекцию, но мало что запоминал. Больше глядел в окно, рассматривая большие сугробы и хлопья снега, время от времени поглядывая на друга.

      — Интересно, правда ли что сегодня какая-то важная шишка приедет? —Тихо спросил Ги, повернувшись к напарнику.

      — Ага, говорят, что приедет кто-то из высшего звена — вроде бы даже сам Гиммлер. — шепчет в ответ Гер, но в голосе присутствует капля недовольства. — Или может быть какой-нибудь важный офицер СС? Хотя если честно, мне бы не хотелось сегодня работать втридорога.

      — Хм... Вот интересно, что такие, как «они» могут забыть в этой глуши? Тут же единственное, что есть, это искать смерть, хотя? Такие падальщики это любят. — надменно буркнул младший, отводя взгляд к доске. Поморщился — не столько от новости, сколько от того, как неприятно ноет спина при каждом движении. Он сидел прямо, стараясь не сутулиться, потому что любое неловкое положение отдавалось тупой болью между лопаток. Синяк там, наверное, расползся уже размером с тарелку. — Проверяющий, значит, — протянул лениво, поправляя погнутую оправу очков — вчера кое-как выровнял плоскогубцами, но всё равно сидели криво. — Надеюсь, не тот же самый, что вчера по сугробам ползать заставлял.

      — Тот вроде из охраны завода, а не из министерства, — заметил Герман. — Но морду я его запомнил. Если увижу — скажу.

      — Но морду я его запомнил. Если увижу — скажу. Тем более не надо, — тихо ответил Ги, в голосе прозвучала странная, не свойственная обычно нагловатому парню серьёзность. — Сам разберусь. — взял ручку и на полях конспекта, не глядя, машинально набросал профиль — тяжёлый подбородок, фуражку, сигарету в углу рта. Получилось похоже. Слишком похоже.       — Может быть хотят поглазеть на наше положение? Или провести какие-то осмотры? — Старший тоже посмотрел на доску с лекцией, но потом перевёл взгляд на Харда. — А может хотят посмотреть как работают их маленькие, покорные слуги? — прозвучало с долей сарказма.

      — Тоже как вариант. — усмехнулся парень, поправляя очки.

      Фрида, сидящая за партой впереди парней, резко обернулась и бросила на них ледяной взгляд. Светло голубые глаза горели негодованием. — Вы хоть понимаете, о ком разговариваете? — прошипела так тихо, чтобы слышали только те двое.

      Герман демонстративно зевнул и ухмыльнулся: — Да ладно тебе. Сам фюрер скоро придёт — исправимся! — с улыбкой подмигнул Гихарду.

      — Ja, ja, natürlich! — весело бросил друг в прищуре смотря на одногруппницу, вскинув ладонь к своему лбу.

      Тут на него посмотрел и профессор, но не стал ничего говорить и вернулся к лекции. Фрида недовольно фыркнула и отвернулась, ровно держа голову.       Гер посмотрел на товарища, едва сдержав смех. — Умеешь ты её вывести из себя, братишка.

      — Я кого угодно, смогу из себя вывести. — Посмеялся художник, продолжая смотреть на Фриду. По его мнению, это была просто вылитая арийская девчонка, что по внешнему виду, что по взглядам. Это и не могло оставить воображение Гихарда равнодушным, изображая в голове ещё большие пакости.       Девушка резко повернулась, её лицо на секунду исказилось от ярости — явно готова была вскочить с места. Но профессор снова оглядел класс, и она лишь сжала кулаки. — Ты... — прошипела так, что это было похоже на шипение змеи.

      Герман не выдержал и фыркнул прямо ей в ухо: — Ой-ой! Наш «арийский цветок» завял? — с довольным видом откинулся на спинку стула.

      Гих в ответ лишь тихо засмеялся, прижимая кулак к своим губам, чтобы не расхохотаться в голос.

      Парни уже совсем разошлись, на что получил ещё один недовольный взгляд профессора, а Фрида ещё сильнее сжала кулаки, но ничего не ответила и отвернулась. Остальные студенты тоже стали поглядывать на них, даже те, кто сидел дальше.

      Преподаватель вздохнул с долей раздражения: — Прекратили бы вы там свою перебранку, молодые люди.       Фрида резко вскочила, девичье лицо пылало от ярости. Мужчина замер с указкой у доски — весь класс затих. — Они издеваются над идеалами нашей страны! — голос девушки дрожал от гнева.

      Старший тут же сделал невинное лицо, подперев щёку ладонью: — Мы? Никогда! — сладким тоном протянул он, а друг изо всех сил старался не хрюкнуть со смеху.

      Профессор — старый ветеран войны, медленно повернул голову к парню. В мутных глазах читалось: "Ну ты и сволочь". — Гихард Шнайдер. — сделал паузу, — Выйдите-ка из класса. На пять минут. Для размышлений над своей речью о наших благородных идеалах.       — А скажите мне, что я сделал-то? — возмутился парень, смотря на преподавателя. — Это Фрида ябеда! — Гихард сложил руки на груди, прожигая взглядом преподавателя через круглые очки. Фрида, сидя за партой, демонстративно поправила идеально отутюженный воротник формы и отвернулась к окну, но он успел заметить её самодовольную усмешку.

      — Фрида — образцовая студентка, которая правильно понимает свою роль в обществе, — сухо отрезал ветеран, опираясь на кочергу. — А вы, Шнайдер, позволяете себе крамолу. Ваши «шутки» про нашу уважаемую администрацию завода уже переходят все границы.       По классу прошелестел смешок. Герман, сидящий позади, тихо кашлянул, предупреждая друга, чтобы тот заткнулся, пока не влетело по-настоящему. Но Гихард только шмыгнул носом и упрямо вскинул подбородок. — Я всего лишь сказал, что перевыполнение плана по производству консервов не спасёт нас от проблем с поставками топлива, потому что логистика — это не только. — начал в открытую врать.

      — Довольно! — рявкнул профессор так, что стекла в старых рамах жалобно звякнули. — Ещё одно слово, и вы отправитесь не в коридор, а в карцер. На двое суток. Подумать о своём поведении.

      В классе повисла тишина. Даже девушка перестала изображать безразличие и с любопытством покосилась на Харда. Карцер — это не шутки. Там холодно, сыро.

      Парень выдержал паузу, громко вздохнул и, поправив сползающие на нос очки, поднялся, не спеша собрал со стола тетрадь и огрызок карандаша, которым только что на полях что-то чертил, подозрительно похожее на карикатуру профессора с лошадиной челюстью. — Хорошо, я выйду, но заметьте, это добровольное решение мудрого и послушного студента, осознавшего свою ошибку, а не наказание. — громко шмыгнул носом и двинулся к двери, бросив на ходу: — Подумаю о том, как наши благородные идеалы сочетаются с перебоями электроэнергии в общежитии.

      — Вон! — взревел ветеран.

      Гихард вышел в пустой коридор, и дверь за ним захлопнулась. После прижался ухом к щели, прислушиваясь. Внутри загудели голоса — мужчина явно продолжил лекцию о долге и чести, используя его, как отрицательный пример.

      Молодой усмехнулся, достал из кармана тот самый огрызок карандаша и, убедившись, что в коридоре никого из надзирателей нет, быстро нацарапал на стене, прямо поверх казенной таблички «Чистота — залог победы», маленькую карикатуру: жирный профессор с усами, как у Гитлера, сидит на ящике с надписью «Тушёнка» и подтирает бумагой с лозунгами дыру в сапоге. — Размышления о речи, значит, — прошептал он, пряча карандаш. — Ну я и размышляю.

      Не успел отойти от стены, как дверь класса приоткрылась и в коридор выскользнула Фрида. С ведром и тряпкой — видимо, препод отправил её за водой для наглядного пособия по бытовому труду. Она замерла, увидев Гиха, а потом взгляд упал на свежий рисунок. — Ты с ума сошел? — выдохнула девушка на одном вздохе, но в голосе не было злости, скорее испуг. — Если охрана увидит...       — Увидят — сотрут, — пожал плечами одногруппник, шмыгнув носом и вдруг чихнул три раза подряд. — Будь здоров, — машинально буркнула девушка, тут же осеклась, вспомнив, что с врагами рейха так не разговаривают.       Художник уставился на неё сквозь запотевшие очки. — Ты зачем ябедничаешь? Я ж про тебя никогда ничего плохого не рисую, почти. Даже наоборот, вчера набросок сделал, где ты с метлой, как валькирия какая-то, красиво получилось.

      Фрида вспыхнула. Бледные щëки залились густым румянцем, сжала ручку ведра так, что костяшки побелели. — Я не ябедничала! Профессор сам услышал твоё ворчание. Ты слишком громко думаешь о неподобающих вещах, и не смей рисовать меня! Никаких валькирий, просто выполняю свой долг, указывая на нарушителей.

      — Ага, ага, — кивнул юнец, делая шаг к ней. — Конечно, не ори ты. Только вот долг у тебя, перед кем? Перед страной и фюрером? Или перед этим старым дураком, который учит нас закручивать гайки быстрее, чем думать?

      Девушка растерянно моргнула. Она открыла рот, чтобы возразить, но тут снизу, с лестничного пролета, донеслись тяжелые шаги и лязг — патруль заводской охраны. Двое эсэсовцев с овчаркой поднимались на этаж.

      Гихард мгновенно побледнел. Весь его апломб как рукой сняло. Он вжался в стену, заслоняя спиной свежий рисунок — О Господи, — выдохнул, и голос дрогнул. — Они увидят.

      Овчарка натянула поводок, принюхиваясь к запахам. Охранники медленно приближались.

      Фрида смотрела на перепуганного парня, на дрожащие губы. Ещё минуту назад казался наглым пропагандистом, а сейчас — просто испуганный мальчишка.

      Она выругалась сквозь зубы по-немецки, но так тихо, что никто не расслышал. А потом, перехватив ведро поудобнее, шагнула прямо к стене, к рисунку, и со всей силы немного плеснула водой на карикатуру. Грязная вода потекла по стене, размазывая карандаш в серое месиво, схватила тряпку и принялась яростно тереть стену. — Быстро! — прошипела она. — Иди к лестнице! Сделай вид, что вышел подышать!

      Ги не заставил себя упрашивать, стремительно метнулся к противоположному окну в торце коридора, распахнул его и высунулся наружу, делая глубокие вдохи холодного заводского воздуха.

      Патруль поравнялся с Фридой. — Девушка, что здесь происходит? — настороженно спросил старший.

      Фрида выпрямилась, поправила белокурые волосы и посмотрела на охранника с ледяным высокомерием настоящей арийки. — Студентка Фрида Мюллер, выполняю поручение профессора по поддержанию чистоты. Один из нерадивых студентов... — скосила взгляд в сторону окна, где виднелась спина Гихарда, — пролил воду. Пришлось срочно отмывать, чтобы не оставить пятен.       Овчарка обнюхала мокрый пол, да потеряла интерес. Охранник оглядел почти чистую стену и девушку.

      — Хорошо. Старайтесь. Порядок должен быть во всём. — Патруль ушел дальше по коридору.

      Услышав, что шаги стихли, молодой осторожно выглянул с подоконника, бледен, как мел. — Фрида, ты... — неловко начал он.

      — Заткнись, — оборвала на полу слове, выжимая тряпку обратно в ведро. Вода была грязно-серой от стëртого рисунка. — Я сделала это не для тебя. Рисунок мог увидеть кто-то ещё. И началось бы расследование. Меня бы тоже таскали, как свидетельницу. Мне это не нужно.

— Конечно, — кивнул парень, понемногу приходя в себя, вытащил платок, высморкался и снова спрятал. — Конечно, не для меня. Для себя. — подошëл к ней ближе и тихо сказал: — Спасибо.

Фрида дëрнула плечом. — Не за что. Просто будь осторожнее. Или рисуй так, чтобы никто не находил.

      Гихард улыбнулся одними уголками губ, снова становясь собой. — Буду иметь в виду, Мюллер. Может, тогда в следующий раз, когда меня выгонят, ты принесешь мне бутерброд? А то от мыслей о высоком у меня урчит в животе.       Фрида закатила глаза, но в глубине их мелькнуло что-то, похожее на смех. — Мечтай, пропагандист. — Она подхватила ведро и направилась к классу, но у самой двери обернулась. — И про валькирию с метлой покажешь потом? — Не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.

      Гих уселся на покорёженную деревянную скамейку, стоящую в нише у окна. Место было удобным — отсюда просматривался и лестничный пролёт, и дверь класса. В случае чего, можно быстро сбежать или, наоборот, сделать вид, что старательно учишь конспект. Вытащил из-за голенища сапога потрёпанный блокнот. Заветная вещь. Туда записывал самое сокровенное. Вернее, рисовал. Слова могли подвести, а вот карикатура — это искусство, понятное всем, даже тем, кто читать не умеет. Парень оглянулся по сторонам — коридор был пуст. Только где-то внизу гремели цеха, да лампы дневного света мерно жужжали, иногда моргая. Открыл блокнот на чистой странице и замер на секунду, прислушиваясь к себе. Мысль пришла в голову злая, острая, как осколок стекла. Та самая, от которой внутри разливается едкое удовлетворение, а на губах появляется кривая усмешка. Потом достал маленький карандаш, прикусил губу и начал рисовать.       Рука двигалась быстро, но уверенно. Сначала обозначил контур головы — характерный, с покатым лбом и маленьким подбородком. Потом пенсне — Гиммлер без этих дурацких круглых очков был просто смешон, но в них приобретал вид злобной совы. Морщины у рта, тонкие бледные губы, сжатые в брезгливую линию. Карикатурист даже добавил небольшую складочку на переносице — чтобы рейхсфюрер СС выглядел максимально противно и высокомерно.

      — Так, так... — бормотал парень себе под нос, растушёвывая пальцем тени на висках. — Глазки маленькие, злые, как у крысы, которую застали за поеданием казённого сыра. — старательно выводил каждую линию, каждую чёрточку, каждую морщинку на лице ненавистного начальника всех концлагерей и карательных органов. Рисунок получался похожим — жутко похожим. Если бы кто-то из преподавателей увидел это, не просто бы в карцер отправили, так можно было и к стенке встать.

      Закончив портрет, молодой отодвинул блокнот, полюбовался работой. Потом сильным нажимом грифеля вывел внизу надпись, заостряя буквы, как можно сильнее, что чуть не порвал бумагу. Он перечитал надпись и вдруг замер. Карие глаза расширились за стёклами очков. На лбу выступила испарина. — Матерь божья... — выдохнул едва слышно. Нервно хихикнул. Звук получился нехороший — истерический такой смешок, от которого самому стало не по себе. Задумался, покусывая карандаш. Потом глаза загорелись азартным огоньком. — А если так? — тихо засмеялся, но тут же зажал себе рот рукой, испугавшись собственной смелости. Снова посмотрел на рисунок, на жирные буквы, на этот нечаянно получившийся ребус. — Идеально. Если кто увидит — скажу, что просто рука дрогнула. Или что хотел написать «Шеф гестапо», а буквы перепутал. Да, точно!

      Гихард довольно потёр руки, но потом снова посмотрел на рисунок и понял, что оставлять его в блокноте нельзя. Совсем нельзя. Это улика. Смертельная улика. Он оглянулся — никого. Тогда аккуратно, стараясь не шуршать, вырвал страницу из блокнота. Сложил её в несколько раз, превратив в маленький квадратик. Сунул в карман брюк. — Это надо пристроить в хорошее место, — пробормотал, убирая блокнот обратно в сапог. — Чтобы все видели, но никто не понял, откуда оно взялось. И чтобы смешно было.

      Юнец встал со скамейки, поправил свою немного мятую рубашку — форма была казённая, плохо сидела и вечно мялась, но умудрялся носить её с таким видом, будто это последний писк моды. Затем, засунув руки в карманы галифе, он вальяжной походкой направился в кабинет. Всё же нельзя, чтобы кто-то из этих зверей случайно увидел его в коридоре во время пары. Особенно сейчас, когда в кармане лежит такой компромат. Если застукают за «бесцельным шатанием», профессор точно не ограничится карцером — припомнит и прошлые выходки, и это самовольное гулянье.

      Ладонь толкнула дверь и парень вошёл в класс. Взгляды устремились прямо на него. Профессор стоял у доски, на которой было написано что-то про «чистоту расы и производства» — стандартная агитка, перемешанная с основами логистики. Старый ветеран окинул ученика тяжёлым взглядом, от которого у того внутри всё похолодело, но постарался не подать виду.

      — Я смотрю, Шнайдер, размышления пошли вам на пользу, — скрипучим голосом произнёс профессор, поправляя железный крест на пиджаке. — Вы даже осанку исправили. Надеюсь, вы осознали глубину своего падения и готовы принести публичные извинения за свои порочащие честь студента речи?

      Ги замер у своей парты, встретившись взглядом с Германом. Друг сидел с каменным лицом, но в зелёных глазах читалось отчаянное: «Только не вляпайся снова, придурок». Потом младший перевёл взгляд на Фриду. Она сидела ровно, как палка, и смотрела прямо перед собой. Лишь шмыгнул носом, поправляя очки, сползающие на переносицу, и выдал самую честную улыбку, на которую был способен: — Герр профессор, я не просто осознал. Я прозрел. Ваши слова о благородных идеалах и ответственности перед заводом и страной запали мне прямо в душу. — Он приложил руку к груди для убедительности. — Я понял, что моя задача — не критиковать, а работать на благо Германии. И даже набросал в уме план, как улучшить показатели нашего цеха по упаковке консервов, но, к сожалению, не захватил бумагу, чтобы записать. Мысли — они такие, улетучиваются.       В классе послышались сдавленные смешки. Кто-то кашлянул. Преподаватель побагровел. Он прекрасно понимал, что парень издевается, но придраться было не к чему. Слова звучали правильно даже патриотично. — Садитесь, — процедил мужик сквозь зубы. — И чтобы я больше не слышал от вас ни звука до конца пары. Иначе пойдёте не в карцер, а на отработку в химический цех без противогаза.

      Гихард послушно кивнул и плюхнулся за парту. Химический цех — это серьёзно. Там можно и здоровье потерять, да вообще не выйти, если какой-нибудь баллон с хлором рванёт. Открыл тетрадь, сделал вид, что внимательно записывает лекцию про «единство рабочего класса и партии», но краем глаза следил за обстановкой, спустя секунду удовлетворённо хмыкнул и начал рисовать на полях тетради забавного ёжика с винтовкой. Настроение было просто замечательное.

***

      Мелкий шмыгнул носом — привычный жест, который уже стал неотъемлемой частью, поправил сползающие на переносице круглые очки. Зябко повёл плечами, куртка на худых плечах старая и тонкая, явно не по размеру — рукава закрывали костяшки пальцев, из-за чего сигарета в пальцах казалась почти игрушечной. — Гиммлер? — фыркнул он, выпуская облачко пара, смешанного с дымом. — Этот хорек вряд ли сунется в такое место. Больше предпочитает инспектировать концлагеря, сидя в теплом кабинете, а не топать по снегу среди рабочих и зэков. — понизил голос, хотя рядом никого не было, только серые стены цехов и высокое колючее заграждение вдалеке. — Скорее уж какой-нибудь местный гауляйтер приедет пузо почесать и посмотреть, достаточно ли мы вкалываем за миску баланды. — с наслаждением затянулся, пряча сигарету. — А работать втридорога мы и так всегда работаем, — добавил, косясь на друга. — Ты просто сегодня заметил.

      Герман рассмеялся — громко, открыто, смех эхом разнесся по пустырю между блоками завода. Он хлопнул напарника по спине, отчего тот чуть не выронил окурок. — Ну ты даешь! Хорек... — ухмыльнулся, сверкнув глазами. — Смотри, услышит кто — и полетишь ты в карцер при общежитии. Или ещё куда дальше. — неспеша докурил и ловко отправил окурок в сугроб. Поправил воротник своей грубой телогрейки, надетой поверх все той же белой рубашки, которая уже давно потеряла свой первоначальный цвет. — А знаешь, — тон собеседника вдруг стал чуть серьезнее, почти задумчивый. — Мне иногда кажется, что если бы тут был психолог, как я мечтаю, он бы половину рабочих от инфаркта спас. Вон, смотри на того пленного из СССР, — кивнул в сторону, где группа заключенных разгружала ящики, — уже полчаса на одни и те же грабли смотрит, будто мантру читает. А у нашего мастера вообще глаз дёргается каждые пять минут.

      Хард поправил очки, с интересом взглянув на друга. Он всегда уважал эти редкие моменты, когда Герман говорил о психологии. — Мечтатель ты, — беззлобно сказал младший, но в голосе слышалась теплота. — Психолог? Им здесь не психолог нужен, а хорошая взрывчатка, чтобы всю эту систему к чертям. — не договорил до конца, заметив, как мимо прошмыгнул один из надзирателей, зыркнув по сторонам. Снова шмыгнул носом и зябко потер ладони, сжимая фильтр сигареты в зубах.

      Гер кивает в ответ на слова напарника, соглашаясь с ним, и хмыкает, посмеиваясь над тем сравнением, которое всё крутится в голове. Быстро оглядывается по сторонам, затем приглушённо хихикает. — Хотя, если честно — да. Вот именно так они и делают. Приезжают раз в месяц как маньяки-ревизоры: "О! Вы тут не докручиваете гайки!" И сразу наряд вне очереди. А знаешь кто ещё может приехать? Этот долговязый ублюдок из службы безопасности.

      Молодой фыркнул, выпуская струю дыма в промозглый воздух цеха. — Гиммлер. Этот хотя бы дисциплину любит. А наш долговязый… — замолчал, косясь на проходящего мимо пожилого рабочего в телогрейке, подождал, пока тот отойдёт подальше, — Просто мелкий пакостник. Вчера на доске почёта видел его рожу? Я ему усы дорисовал, как у Гитлера. Думаешь, заметит?

      Герман хрюкнул от смеха, прикрывая рот рукой. — Ты с ума сошёл! Если поймают — выпорют и вышвырнут. Или вообще на фронт отправят, штрафную роту красить с выбитыми зубами.

      — Не поймают, — парень самоуверенно улыбнулся, поправляя очки. — Я аккуратно. Карандашом. Если сотрут — завтра ещё нарисую. У меня их целая серия: «Метаморфозы вождя». Сегодня с усами, завтра — со свиным пятачком. — зябко передёрнул плечами. На улице было холодно, дыхание превращалось в пар, а тонкая куртка плохо спасала от сквозняков.

      Напарник, заметив это, подвинулся ближе, приваливаясь к другу массивным плечом, отгораживая от ветра. — Замёрз? — спросил скорее для проформы. — Слушай, а после смены в общежитие пойдём? У меня там маленькая банка тушёнки припрятана.

      — Тушёнка? — глаза напарника блеснули за стёклами очков. — Немецкая или из тех, трофейных запасов? От тех, советских, у меня потом изжога.       — Не привередничай, — беззлобно толкнул. — Еда есть еда, кстати о психологии, вот смотрю на нашу мастерицу, фрау Хельгу. Вечно орёт, что всем недовольна. А вчера вижу — кормит бездомную собаку за заводским забором. И так нежно с ней разговаривает. Понимаешь? У неё внутри, наверное, огромная потребность заботиться о ком-то, а тут война, завод, мужики пьяные или уставшие, вот она и срывается.

      Гихард задумчиво пожевал фильтр сигареты. — Или она просто собак любит больше, чем людей. Я бы тоже, наверное, любил, если бы люди вокруг были не сплошь надзиратели нацисты, — понизил голос до шёпота на последнем слове. — А ты ей это скажи. Подойди, да прямо скажи: "Фрау Хельга, я понимаю вашу нереализованную потребность в заботе". Она тебе этой потребностью по шее даст.       Одногруппник рассмеялся, гулко и открыто. — Я лучше буду просто наблюдать и записывать. Потом, когда всё это кончится, выйду, книгу напишу. «Психология тыла» или «Дневник студента».

      — Ага, — Ги стряхнул пепел в пустую консервную банку, служившую пепельницей. — «Изнанка рейха: как гайки крутили и Гитлеровцев в свиней превращали на бумаге». Только издавать её придётся уже при следующей власти. При какой — неважно, лишь бы не при этой.       Только смятый окурок упал куда-то в глубь жестяной банки, младший смотрел в даль, на снежные просторы, то заметил какое-то движение. На белом фоне это было очень хорошо видно, ряд чёрных машин, точно не служебных грузовиков. — Эй, смотри! — парень указал Герману в ту сторону.

      Старший, уже сделавший шаг к двери колледжа, замер и обернулся. Проследив за взглядом друга, прищурился, вглядываясь в заснеженное поле за периметром завода. Действительно, по дороге, ведущей к главным воротам, двигалась колонна. Чёрные, лакированные даже сквозь пелену снегопада машины. Мерседесы. Не грузовики, не армейские вездеходы с брезентовым верхом. Начальство. Большое начальство. — Ого, — выдохнул он, забыв про холод. — Ни хрена себе кавалькада. Это кто же к нам пожаловал? Сам фюрер?       — Не смеши, — Шнайдер инстинктивно вжал голову в плечи, хотя до машин было далеко. — У него бронированные лимузины, и колонна длиннее. Это кто-то помельче, но тоже шишка. Может, из Министерства вооружений?

      Машины уже подъезжали. Даже отсюда было видно, как засуетилась охрана, как вытянулись в струнку часовые. Шлагбаум пополз вверх с непривычной для него скоростью.

      Парень прищурился, пытаясь разглядеть детали. Машинально отступил на шаг, прячась за колонну, но продолжал наблюдать. — У Гитлера кортеж побольше будет и флагов с орлами больше. Эти поскромнее, но всё равно дорого. И вон, смотри, охрана какая-то не наша. В чёрных пальто.

      Из машин действительно начали выходить люди. Щеголеватые, подтянутые, в штатском, но с военной выправкой. Они переговаривались между собой, показывали на карту, которую один из них развернул прямо на капоте. Несколько человек в форме, но не заводской охраны, а какой-то другой, с нашивками, которые издалека было не разобрать, уже оцепили периметр у ворот.       — Гестапо? — предположил Гер шёпотом, хотя их никто не мог слышать.

      — Не похоже, — младший покачал головой, шмыгнув носом. — Те бы уже ворвались с ором и обысками. А эти, как на экскурсии. Смотри, вон тот, с портфелем, на цех наш показывает. Начальство, наверное, уже бежит встречать.

      Действительно, от главного административного корпуса, смешно семеня на коротких ногах, уже спешил сам директор завода, фрау Хельга с какими-то бумагами и ещё несколько человек из высшего руководства. Вся эта группа засуетилась вокруг приехавших, раскланиваясь и указывая руками в сторону разных цехов.

      Художник вдруг хихикнул, но нервно. — А вдруг это по мою душу? За карикатуры? — пошутил мрачно, но в голосе проскользнули нотки настоящего страха. — Сейчас выйдут: "Гихард Шнайдер! Пройдемте с нами, побеседуем о вашем творчестве".

      Герман нахмурился и положил тяжёлую руку на плечо друга, слегка сжав. — Не паникуй. Если б за тобой, они бы не стали парад устраивать. Приехали бы ночью, к общежитию. Или прямо в цех зашли бы, как к себе домой. А это проверка какая-то сверху. Или важные гости. Может, заказчики военные.       — Или новая комиссия по выбиванию из нас последних соков, — буркнул Гих, но чуть расслабился под тяжелой рукой. — Сейчас начнётся: "Струны подтянуть, полы вылизать, улыбаться и рапортовать о перевыполнении плана". А у меня насморк, между прочим. Какое, к чёрту, перевыполнение, если я чихаю каждые пять минут? — ещё раз шмыгнул носом, словно в подтверждение своих слов.

      — Не дрейфь, — Старший подтолкнул друга к их рабочим местам. — Встанем за станками, сделаем умные лица. Если спросят что — ты вообще молчи. У тебя голос с насморком противный, сразу внимание привлекает. Я сам отвечу.

      — Спасибо, мамочка, — съязвил напарник, но послушно поправил очки, встал ровнее и даже попытался придать лицу выражение образцово-показательного работника, что у него получалось плохо из-за вечно въедливого и насмешливого блеска в глазах.

      — Ладно, к чёрту это всё. Пошли внутрь, пока нас на работу в цеха не загнали, а то весело будет. — сказал Гихард, направившись к двери входа в колледж. — Нечего рожами светить перед ними.       Герман хмыкнул и быстро, насколько позволяло его грузное тело, шмыгнул за другом. Идея попадаться на глаза важным гостям с холодными глазами ему тоже не улыбалась. — Ага, — согласился, на ходу стаскивая рабочую куртку и пытаясь придать себе более аккуратный вид. — А то скажут: "О! А эти двое почему не на рабочих местах?". И пойдёт разбирательство.

      Друзья нырнули в неприметную дверь сбоку от главного входа и оказались в длинном, плохо освещённом коридоре, ведущем к учебным корпусам. Здесь пахло побелкой, табаком и почему-то квашеной капустой. Было тихо — видимо, все уже сидели в общежитии, пока было свободное время.

      — Фух, пронесло, — выдохнул молодой, прижимаясь спиной к стене и закатывая глаза. — Видел этого? С усиками? У меня аж спина зачесалась. Точно гестапо или кто-то из ихней. У них взгляд такой липкий. Как будто уже приговор тебе подписал, просто бумагу ещё не подписал. — полез в карман за новой сигаретой, но передумал, вспомнив, что в колледже курить строго запрещалось. Вместо этого просто засунул руки в карманы и зябко передёрнул плечами. — И чего им надо? Неужели наш завод такой важный? Мы ж вроде тыловое снабжение. Гайки крутим, консервы закатываем.

      — Может, что-то новое запускают, — предположил напарник, прислоняясь к стене рядом. — Слышал, в третьем цехе какие-то секретные станки устанавливали. Наши туда не ходят, пленные только. Может, ракеты или ещё что пострашнее, танки то тут тоже делают.       Пацаны стояли в узком коридоре, с окнами на площадку, где когда-то заезжали брезентовые грузовики, везущие неопытных птенцов на верную погибель. Гихард задумался о чём-то смотря на портреты напротив: Гитлер, Гиммер, Геринг, Геббельс.

      Герман проследил за взглядом друга и поморщился. Портреты были повсюду: в цехах, в коридорах, в столовой.

      — Смотри на них, — тихо сказал художник, кивая на портреты. — Висят, как пауки в банке. Друг на друга смотрят, скалятся. Интересно, они сами-то верят в ту чушь, которую вещают?

      — Кто их знает, — пожал плечами старший. — Может, и верят. Им же выгодно верить. Если перестанут — придётся признать, что они просто бандиты, а не великие вожди. Даже больно с этим человеком одно имя носить. — сказал он, указав взглядом на портрет Геринга.

      — Да вы и внешне похожи. — тихо посмеялся друг, прикрывая улыбку ладонью.

      Именно сейчас, в этом контексте, стоило называть его полным именем, которое он ненавидел, — Герман надулся, как воздушный шар. Он даже слегка покраснел, что при комплекции было особенно заметно. — Очень смешно, — буркнул, пихнув друга в плечо, но без злости. — Я хоть в форме рейхсмаршала не хожу, а вообще, если подумать, у нас только вес общий. А характер у меня — мамин. Она у меня добрая, в отличие от этого.       Гихард захихикал, прикрывая рот ладонью, чтобы эхо не разнеслось по пустому коридору. — Представь: ты в мундире, весь в медалях, и командующему рапортуешь!

      — Да пошёл ты, — фыркнул старший, но в глазах заплясали смешинки. — Сам тогда иди самолёты собирай. А я лучше буду психологом. Представляешь сеанс терапии у рейхсмаршала? "Герр Геринг, присядьте, расскажите о своём детстве. Вас тоже дразнили из-за веса?"       Ги пристально смотрел на портрет Геринга. В голову пришла очередная шальная мысль. — Слушай, — тёмные глаза за стёклами очков азартно блеснули. — А давай? Нет, даже не знаю.

      — Что "давай"? — насторожился товарищ, зная этот взгляд друга. Обычно за ним следовало что-то рискованное.

      — Ну, раз уж ты его тёзка. Морально пострадавший, так сказать, может, добавим его портрету немного реализма? — молодой вытащил из кармана тот самый огрызок карандаша, представив его к губам, смочив слюной грифель, чтобы лучше рисовал на стекле. — Я быстро. Штрих тут, штрих там. Никто не заметит.       Гер вытаращил глаза. — Ты с ума сошёл?! Это же колледж! Здесь каждую неделю стены моют! Увидят — и сразу на нас подумают! Мы же только что сюда зашли, кроме нас тут никого нет!

      — Именно! — обрадовался Гих. — Никого нет! Идеальное время! Я быстро, честно. Хочешь, я ему монокль нарисую? Или сигару в руку? Он же любит сигары. Это даже не оскорбление, это дополнение образа!

      — Дополнение, за которое нас выпрут к чёртовой матери, — простонал старший, но с места не двинулся и друга за руку не схватил. — Гихард, ну пожалуйста, не сегодня. У меня предчувствие нехорошее. Из-за этих чёрных машин на душе муторно.

      Но не успели парни уйти из коридора, как карикатурист заметил кое-кого на улице. — Подожди... — взгляд метнулся к окну осторожно спрятавшись. — Да быть такого не может. — молодой пристально всмотрелся на улицу, заметив кое-что, обернулся на портрет Гиммлера, и обратно, снова на портрет.

      Герман, уже занесший ногу на первую ступеньку лестницы, замер, услышав напряжённый голос друга. Что-то в этой интонации заставило похолодеть внутри, медленно обернулся. — Ты чего там увидел? — спросил тихо, но в пустом коридоре слова прозвучали как гром. Хард не ответил. Он стоял у окна, вжавшись в стену так, словно пытался стать её частью. Худое лицо, обычно бледное, стало совсем белым. Взгляд метался от улицы к портрету Гиммлера и обратно. — Гих? — друг забыв про осторожность, тяжело зашагал обратно. — Ты меня пугаешь. Что там?       — Тсс! — зашипел юнец, резко дёрнув напарника за рукав, заставляя его тоже пригнуться. — Не высовывайся! Смотри, вон там. Видишь?

      Гер прищурился, вглядываясь в заводской двор, залитый серым зимним светом. Сначала ничего не заметил — обычная суета: грузовики, люди в спецовках, дым из труб. Но потом Ги ткнул пальцем в конкретное место. Возле стены третьего цеха, в окружении нескольких человек в чёрных пальто, стоял тот самый высокий гость. Но дело было не в нём. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял ещё один. И вот этот второй заставил сердце пропустить удар.

      Невысокий, щуплый, в идеально сидящем мундире. На лице — пенсне, поблёскивающее даже на таком расстоянии. Холодное, брезгливое выражение. Человек, чей портрет висел прямо за спинами следя за всеми в коридоре ледяным взором. Генрих Гиммлер. Собственной персоной.       — Мать твою... — выдохнул товарищ осипшим голосом. — Это же...

      — Знаю, — перебил юнец. Голос дрожал, но глаза за очками горели каким-то безумным огнём. — Я вижу. Он здесь, реальный, живой. В тридцати метрах от нас!

      Группа людей двинулась дальше. Гиммлер шёл в центре, начальство завода суетилось вокруг, как муравьи вокруг куска сахара. Они направлялись как раз в сторону учебного корпуса.

      — Они сюда идут, — прошептал Ги, отступая от окна на шаг. — Сюда, в колледж.

      — Спокойно, — Герман положил руку на плечо младшего, чувствуя, как тот мелко дрожит. — Может, им просто экскурсию проводят, они в цеха пойдут, а не к нам.

      — Ага, — нервно хмыкнул парень. — А зачем тогда рейхсфюреру СС наш колледж? Решил проверить, как будущих работников учат взрывчатку закладывать? Или... — он вдруг замолчал и медленно поднял глаза на портрет, висящий прямо над ними.

      — Ты понимаешь, что я минуту назад собирался рисовать карикатуру? — голос Гиха сорвался на смешок, больше похожий на истерику. — Я собирался рисовать карикатуру на человека, который сейчас идёт сюда. Если бы ты меня не остановил, если бы я успел, нас бы уже вязали.

      Старший сглотнул. Мысль была страшной. — Но ты не нарисовал. Всё хорошо.

      — Хорошо?! — пацан обернулся к другу, и в глазах появился настоящий ужас, тот самый, который всегда так тщательно скрывал за наглостью и сарказмом. — Герман, здесь Гиммлер! Глава гестапо и СС. Человек, который отправляет людей в лагеря пачками. И мы стоим под его портретом, в здании, куда он сейчас войдёт. Это не "хорошо"... — Он не договорил. Внизу, у входа в колледж, хлопнула тяжёлая дверь. Послышались шаги — чёткие, уверенные, не те, что у обычных рабочих или студентов. Много шагов. Гихард судорожно вздохнул, схватил напарника за запястье и потащил прочь от окна, в глубь коридора, к чёрной лестнице, ведущей в обход главных помещений. — Бежим сейчас, тихо и быстро. На склады, если нас увидят здесь, в коридоре, спросят, почему не на месте. А если узнают... — не договорил, но Герман понял: карикатуры, разговоры, насмешки над властью — всё это могло всплыть.

      Они скользнули в неприметную дверь чёрного хода и замерли, прислушиваясь. Шаги становились громче. Голоса — один особенно холодный, с противным металлическим оттенком, отдавал приказания. Доска объявлений была на своём месте, рядом с дверью на склад. И на ней, в правом нижнем углу, криво, но отчётливо виднелся оставленный листок с карикатурой — Гиммлер с поросячьим носом, в мундире СС, и жирная подпись: СС — Сукин Сын Гестапо.