Дебют. Часть вторая

Иван Торжествующий вопль громыхнул в компрессоре транслейтора, едва справившегося с этим уровнем громкости. Судя по тому, как дёрнулись и люди, и сегейны, энтузиазм концепт-менеджера действительно зашкаливал. В следующий момент вокруг Ивана образовалось пустое пространство. Ещё через секунду его подхватила волна щупалец, лап, клешней и ложноножек. В мгновение ока на нём оказался костюм — белая рубашка, высокий воротник которой скреплял кружевной чёрный бант, и длинный фрак из тяжёлой имитации бархата с имитацией вышивки. У фрака угрожающе топорщились плечи — на манер земных архитектурных сооружений под названием «пагода». Вторая волна щупалец, лап, клешней и ложноножек зачесала ему волосы, открыв лоб. Третья унесла его к ужасающего вида золотому роялю, где у него в руках материализовалась девушка в блестящем платье с кринолином. Лицо у неё было недовольное, поэтому Иван послал ей взгляд — из-под ресниц, томный, ласковый, сопровождаемый чуть заметной улыбкой. Девушка посмотрела на него со скукой и равнодушно отвернулась. Точнее, попыталась отвернуться — рядом с её щекой тут же угрожающе щёлкнула клешня концепт-менеджера, вынуждая вернуться в поставленную позицию. Она сердито уставилась на Ивана. Тот понял, что не угадал с аудиторией, перестал строить глазки и незаметно сдвинул ладонь на её спине так, чтобы не касаться открытой кожи. Он не собирался наживать себе врагов в первый же день. Девушка удивлённо, но одобрительно приподняла бровь. — ВСЕ ПО МЕСТАМ!!! — Заорал концепт-менеджер. Съёмка началась. — Пошли по кругу вправо! Стоп! Иван остановился раньше своей партнёрши, и она налетела на него. — Прости, — одними губами сказал он. — Нет, ты прости. — Она наконец-то улыбнулась. Возможно, удастся выйти с этой съёмки без ножей в спине. Или нет. Помощники концепт-менеджера налетели на них, растаскивая по новым точкам, и Иван оказался в центре композиции, нос к носу с победителем Сорок Девятой Сцены. На великом гении красовался алый камзол. От самого подбородка начиналось жабо таких размеров, будто под жилет засунули лебедя. До Ивана начало доходить, что собирался изобразить концепт-менеджер и почему он так обрадовался модели-брюнету. — Подбородок выше! Да, ты! С усилием оторвав взгляд от дохлого лебедя, Иван посмотрел в лицо Луки. Ожидал увидеть ангельскую отрешённость в глазах, знаменитую по всем существующим фото и видео. Вместо этого в него как будто впились два золотистых сверла. Повинуясь командам концепт-менеджера, они сменили позы, потом Луку перетащили за рояль, потом за рояль перетащили Ивана, а Луку со всеми предосторожностями водрузили сверху на крышку. Всё это время Лука не сводил глаз с лица Ивана и, кажется, даже не моргал. Его мимические мышцы легко перетекали из сияющей улыбки в сентиментальное вдохновение по команде концепт-менеджера. Взгляд не менялся.

***

Иван Лука смотрел в лицо незнакомого темноволосого парня. Смотрел и не мог отвести взгляд. Это было… впечатляюще. Гримерам даже не удалось сильно испортить его лицо — с правильными, аристократичными чертами, мягкой линией челюсти, густыми, тяжелыми черными ресницами, бросающими тень на глубокие, темные, вино-темные глаза. Типаж незнакомца, надо отдать ему должное, был убийственный. Костюмеры нарядили его в белую рубашку с высоким воротником, скрепленным бантом из черного кружева, и длинный фрак из имитации бархата с довольно зловещим силуэтом. Ему действительно очень это шло. Даже клык, хищно торчащий с левой стороны рта, казался органичным дополнением к образу безупречного антагониста. Возможно, вампира. Лука отогнал назойливую мысль о том, что концепт-менеджер слишком вдохновился концептом «гения и злодейства»: то, что было в голове у сегейнов, резко потеряло значение. Перед Лукой был ОН. Почти шедевр. Без излишеств, виноградных гроздей, вездесущих вензелей и лишних страз наклеенных на каждое свободное место. Почти безупречный образ инфернального зла. Мрачного, холодного, меланхоличного. Одна только проблемка. Маленькая, веселенькая, ядовито-розовая блестка в виде сердечка, прилипшая к скуле готичного ледяного принца. Лука чувствовал, как внутри него начинает закипать глухое раздражение. Весь этот безупречный нуар рассыпался из-за одной поганой… Блестка бесила до зуда в кончиках пальцев. Хотелось наплевать на этикет, просто прямо сейчас соскрести ее ногтем, без прелюдий и обмена любезностями. Или сдуть. Или смыть святой водой. Что угодно. Лука незаметно прикусил изнутри щеку. — Лука, изобрази, что ты играешь на рояле! — скомандовал фотограф. Не отрывая взгляда от чертовой блестки, он подчинился, машинально улыбаясь ослепительной улыбкой повелителя Сцены и опустил пальцы на клавиши. — Больше экспрессии, Лука! Ты — гений, ты слышишь музыку небес, реквием по мечте… Он послушно выгнул спину, томно склонил голову и изобразил на лице такую вселенскую скорбь, что мраморные ангелы над надгробиями не могли бы с ней потягаться. Источником этой скорби все еще была она. Весело подмигивающая голографическими всполохами при каждом движении незнакомца проклятая розовенькая погань… — Ооооо, да, отлично! Теперь поправь волосы! Лука, продолжая прожигать чертову блестку взглядом, профессионально откинул прядь со лба, изображая на лице приступ божественного вдохновения, от которого у фотографа, судя по звукам, случился эстетический экстаз. — Мне нужна композиция! Передвиньте его! Ангел музыки должен сиять, возносясь! Лука не успел даже задаться вопросом, как именно он должен «сиять, возносясь», когда к нему подкатился из ниоткуда сегейн-ассистент. Четыре щупальца просто взяли под мышки и за талию, как фарфоровую статуэтку, и бесстрастно переместили в пространстве, усадив на крышку рояля. Лука по команде воздел руку к небесам, ложась на резонаторный ящик рояля в позу, явно отсылающую к позднему ренессансу. Впился в край пальцами, пытаясь совладать со спазмом — у него практически начал дергаться глаз. Эта дрянь все еще была там. Все еще нахально переливалась. Было почти физически больно смотреть, как что-то действительно красивое портит маленькая, легко поправимая, но никем, кроме тебя, незамеченная деталь. В какой-то момент, наконец, в ходе бесконечных перестановок с места на место и команд фотографа, гений и злодейство оказались лицом к лицу на расстоянии вытянутой руки. На расстоянии грациозно вытянутой руки гения к почти безупречному лицу злодейства. Лука с практически искренней улыбкой человека, достигшего цели, провел ладонью по щеке незнакомца и смахнул проклятую блестку, внутренне выдыхая… Эта погань прилипла. Улыбка на губах Луки не дрогнула, только стала чуть более хищной. Проклятье. Он еще пару раз невесомо провел большим пальцем по скуле загадочного злодея, снова чертыхнулся про себя и всё-таки соскоблил ее ногтем.

***

Иван Когда Иван сел за рояль и положил пальцы на клавиши, Лука вдруг просиял радостной, почти молитвенной улыбкой, как клещ Тома Сойера, и это выражение лица наконец-то совпало с выражением глаз, всё ещё, впрочем, немигающих. Плавным змеиным движением подполз к краю резонаторного ящика, на котором лежал, вытянул руку… В студии сначала стало очень тихо. Иван замер, успев заметить боковым зрением, как помощники растащили остальных моделей в сторону — это заняло у них какую-то долю секунды. Потом сладострастно защёлкали камеры, запечатляя, как Лука обводит скулу Ивана большим пальцем, раз, другой. Как минимум половина присутствующих людей продала бы душу за то, чтобы сейчас же поменяться с Иваном местами, тогда как вторая пребывала в сочувственном ужасе. Шансы выйти из фотостудии без ножа в спине уменьшались с каждой секундой. Но тут кожу коротко и зло царапнул ноготь, и с лица Ивана слетело что-то маленькое, сверкнувшее розовым в очередной вспышке камер. Вот оно что. Вот что привлекло внимание Золотого Принца Сцены. Он не подыскивал себе жертву, а медленно выходил из себя из-за некомпетентности гримёра, пропустившего шальную блёстку. Фотографы окружали их, медленно сужая кольцо. Иван поднял руку, удержав изящную узкую ладонь на своей щеке — едва коснулся, но Лука понял, сдвинулся ещё на сантиметр к нему. Он всё ещё смотрел пристально, но уже без прежней напряжённости. Помеха была устранена, неопытный коллега сориентировался, можно продолжать работать. Может, он и был людоедом, но людоедом профессиональным, подходящим к работе ответственно — на одной симпатичной мордашке карьеры не сделаешь. Лука соскользнул пальцами по его щеке вниз, к шее, задержался там. Принимая пас, Иван слегка откинул голову и прикрыл глаза — таинственный антагонист в чёрном покорялся божественному гению. Потом сам убрал вторую руку с клавиш, потянувшись навстречу, но остановившись на почтительном расстоянии от золотых кудрей. Лука взял его за подбородок, заставляя склониться ближе. Иван изобразил свой самый томный взгляд, пока Лука медленно очерчивал пальцем контур его губ. Они уже почти соприкасались лбами под неистовые щелчки и вспышки камер, когда Лука вдруг чуть заметно дёрнулся, а в следующий момент тяжело опёрся на его плечо. Сначала Иван подумал, что тот слишком далеко уполз с резонаторного ящика и потерял равновесие, но по тихому резкому вдоху понял, что дело не в этом. Он помнил, что Лука страдает астмой, приступами мигрени и аллергией на весь мир. Порадовался, что на нём сегодня нет ни капли парфюма — сколько может стоить один срочный визит Луки в клинику? Да он в жизни не расплатится, даже если Унша продаст его одновременно в бордель, плодильню и на органы. — Яду мне, яду… — еле слышно пробормотал Лука. И тут Иван понял, что ему представился беспрецедентный шанс сунуть пальцы в розетку. Он точно знал, что Лука провёл детство в той же самой библиотеке, что и он сам. Костюмы и декорации нынешней фотосессии искушали предложить старшему коллеге последний дар Изоры. Но Лука страдал мигренями. — Истина прежде всего в том, — мягко сказал Иван, — что у тебя болит голова.

***

Лука — …и я малодушно помышляю о смерти, — эхом ответил Лука. Интересно. Он приоткрыл глаза, посмотрел из-под полуопущенных ресниц на «злодея», внезапно заговорившего цитатами из классической литературы. На секунду мир побелел от очередной яркой вспышки, и Лука снова закрыл глаза, профессионально придав мимическим мышцам конфигурацию, отвечающую за светлую печаль. Когда раскаленный гвоздь, вбитый в висок, стал чуть более выносимым, он снова бросил взгляд на незнакомца. Голос у него был мягкий, бархатистый, изумительно приправленный медовыми нотками самой искренней заботы и участия. По всем законам логики, лицо должно было изображать что-то соответствующее. Однако краешки губ этого злодея едва заметно подрагивали. Голова чуть наклонилась набок. В уголках темных глаз залегли невесомые, прозрачные веселые лучики. Это было лицо человека, с восторженным любопытством сующего пальцы в розетку. Или заглядывающего в рот крокодилу с целью проверить, захлопнется ли зубастая пасть и если да — быстро ли оторвет ему голову. Если веселая розовенькая блестка портила мрачный образ ледяного готичного принца, то вот это холодное, безрассудное веселье — только украшало. Это было свежо, необычно, любопытно. Короче говоря, было сразу понятно, что незнакомец был с припиз… Причудой. В любом случае, вещей, вызывающих интерес Луки, в мире было не так много. Людей — можно было пересчитать не то чтобы по пальцам одной руки — хватило бы одного пальца. Я разберусь с этим попозже, подумал Лука, щурясь от очередной слишком яркой вспышки камеры и грациозно прикрывая глаза рукой. Спустя еще десять долгих минут средней степени невыносимости, Луке удалось, обменявшись любезностями с сегейнами-координаторами, вырвать себе разрешение отлучиться из студии. Едва дверь захлопнулась позади, отсекая золотой свет, вспышки камер и гомон голосов, Лука сполз по стене, прислонившись к ней спиной. Обычно он старался носить таблетницу, полную седативов, обезболивающих и аналептиков с собой. Но когда приходится фотографироваться не в своей одежде — не всегда знаешь, будут ли в ней вообще карманы. Минута тишины, темноты — и можно добраться до гримерки. Там, как обычно, не запивая, проглотить сразу пару капсул, и быстро вернуться обратно, пока отсутствие божественного гения и ангела музыки не стало мешать сегейнам продолжать фотосессию. Лука несколько раз глубоко вдохнул, потирая виски, стиснул зубы и отправился воплощать план в действие. На обратном пути по серому невзрачному коридору, заваленному декорациями с прошлых съемок, Лука замедлил шаг, увидев в груде декораций до боли знакомый черно-белый паттерн. Близоруко прищурился, все еще прижимая ко лбу прохладное влажное полотенце, раздобытое в туалете. Шахматы. Восемь белых одинаковых пешек. В глубине души — того, что на ее месте еще было живо — шевельнулось сложное чувство. Эй. Си. Ди. Эф. Эйч. Эм. Кью. Уай. Только одна из одинаковых белых пешек стала ферзем. Лука беззвучно вздохнул. Рядом с белыми пешками стояли в ряд черные. Потом — ладьи, обоих цветов… Кто-то очень старался расставить фигуры правильно и решил, что расположить их по размеру в порядке убывания это отличная идея. После двух таблеток обезболивающего голова ныла уже гораздо более выносимо, но возвращение в грохочущую, вспыхивающую камерами вакханалию, происходящую в студии, Лука, пожалуй, хотел оттянуть, пока лекарства не начнут действовать в полную силу. Он бросил взгляд в одну сторону пустого коридора. В другую. Снова покосился на шахматы. Неправильно расставленные шахматы. Лука принялся переставлять их, улыбаясь, как десятилетка, спрятавшийся от всего мира в библиотеке Анакт-Гардена. С нетерпением ожидающий, когда его единственная противница в этой игре — высокая, пернатая, непроницаемая фигура — появится из-за книжных шкафов. Пешка может стать кем угодно, когда дойдет до края, — прозвучал в голове спокойный, бесконечно терпеливый голос. Наверно, Асбе бы не обрадовалась, увидев, кем он стал. Сказала бы, что «это очень плохо». Лука швырнул в ворох блестящих тряпок и фольги скомканное мокрое полотенце. Еще раз посмотрел на ровные ряды фигур по обе стороны доски. Играть было не с кем, но рука все равно потянулась к белой пешке. Лука на секунду замер, не решаясь ее коснуться, позволяя легкому чувству ностальгии и светлой тоски легонько кольнуть под ребра. «Тронул — ходи». Недрогнувшие пальцы взяли белую пешку и твердо передвинули ее на е4. Лука сосредоточенно, медленно выдохнул, на всякий случай чуть замедляя сердечный ритм. Не глядя больше на доску, развернулся на каблуках и стремительным шагом отправился обратно в студию.

***

Иван Фотосессия закончилась. Иван уходил последним — ждал, пока можно будет забрать свою одежду. Помог убрать мелкое оборудование, сдал костюм, смыл мейкап, выслушал похвалы от концепт-менеджера, терпеливо снёс знаки внимания от его помощников. Проверил, включен ли датчик навигатора, передающий его местоположение хозяевам. Теперь можно было обратиться в невзрачную тень и пройтись пешком по улицам Монополиса, ни с кем не разговаривать, никого не трогать и никому не улыбаться. И это был даже лучший отдых, чем четыре часа сна, которые он себе выкраивал в своём зубодробительном расписании. После долгого дня под камерами и осветительными системами всех видов серость коридора успокаивала, но разноцветный беспорядок декораций почти причинял боль. Иван хотел проскочить этаж побыстрее, но остановился у шахматной доски, вспомнив, что хотел расставить фигуры как полагается. Удивлённо замер. Кто-то уже позаботился об этом. И не просто расставил фигуры, но даже сделал первый ход. Иван оглянулся по сторонам. Коридор был пуст и тих. Как бы ни была сильна его усталость, он всё же ощутил что-то вроде интереса, передвинув чёрную пешку вплотную к белой, на е7.