Миттельшпиль. Часть вторая.

Лука Шел второй час, как, наконец, в студии звукозаписи началась какая-то работа. Всех участвующих — выпускников пятидесятого и сорок девятого потока Анакт Гардена из тех, кто был в живых, не пропал без вести и смог приехать, вызвали по внезапному срочному заказу от Anakt Group. Как-то так получалось, что каждый следующий поток учеников был все более диким и менее религиозным. Кажется, сегейны искренне недоумевали, почему. Так что старательно придумывали новые ритуалы, священнодействия и виды седативов, чтобы держать питомцев под контролем. В этот раз им пришло в голову, что записать гимн великому Анакту, повелителю-ничего, безглазому идолу из синтетического мрамора, голосами тех, кто прошел эту мясорубку и не свихнулся — будет отличной идеей. Этакое напутственное слово старших товарищей, преемственность поколений и благодатное единство… В таком случае, конечно, Луку (по мнению самого Луки) можно было бы и не звать, под категорию «не погибших и не свихнувшихся» он попадал с большой натяжкой. Хотя, если быть честным — никого из присутствующих нельзя было бы назвать психически здоровым. Кроме Ноэля и Виты. Они цвели и жили свою лучшую жизнь. Пятидесятые несколько удивились, увидев, что Лука обменялся с ними довольно теплыми приветствиями. Ноэль бесстрашно обнял Луку (вернее, сгреб в охапку, немного приподняв над полом), чем оставил выпускников пятидесятого потока в полном ужасе и замешательстве. Возможно, двухметровый рост и угрожающие усы были секретом его отваги. Вита же, со своим обычным нездоровым блеском в глазах, вместо приветствия прошептала, влажно облизывая губы: — Что, ставили над тобой еще опыты? Какие пилюльки теперь пьешь? Лука охотно перечислил довольно длинный список — в основном из вполне безобидных стимуляторов, седативов, анальгетиков и нейролептиков. Про то, каким этот список был после раунда, на котором, как он думал, погибла Хёна — решил таки умолчать. Не хотелось портить встречу. Даже жаль, что они больше не общались. Не то, чтобы между ними что-то случилось, просто пути разошлись. Лука продолжил свою жизнь канарейки в круглой золотой клетке, они — получали от жизни всё лучшее и были практически свободными. У них было достаточно времени поговорить о том-о сём, ни о чем конкретном или важном. Поняв, что сессия звукозаписи так и не начинается, Ноэль откланялся (еще раз для профилактики стиснув Луку своими огромными ручищами) и с грацией круизного лайнера отправился знакомиться с пятидесятыми. Вита с энтузиазмом поспешила следом. Начать звукозапись обещали в пять. Но что-то пошло не так, что-то всегда идёт не так. И вот на часах уже одиннадцать вечера, а инженеры только отладили оборудование и наконец позвали в кабину звукозаписи первую жертву. Вероятно, что-то продолжало идти не так все это время, потому что темноволосая девушка с бледным кукольным личиком вышла оттуда только спустя полчаса. Лука перелистнул страницу. Он всегда брал с собой на сессии звукозаписи что-то на случай, если надо будет просто сидеть и ждать ждать пока инженеры разбираются с оборудованием. Для коротких пауз хватало кубика Рубика. Если пауза затягивалась — доставал книгу. Сегодня наперекосяк шло, видимо, абсолютно все, потому что вот уже шестой час подряд можно было просто читать. А оторваться от Оруэлла не получалось физически. «Массы никогда не восстают сами по себе и никогда не восстают только потому, что они угнетены. Больше того, они даже не сознают, что угнетены, пока им не дали возможности сравнивать.» Гениально. Просто гениально, черт побери. Лука хотел было продолжить читать, но в чистое наслаждение великолепным текстом всё вклинивалась и вклинивалась одна и та же фальшивая нота. Подняв голову, он тут же нашёл взглядом её источник. Марти, впившись в листок с партитурой и нервно стуча кроссовком об пол, тихонько мычал себе под нос свою партию, делая ошибку каждый раз в одном и том же месте. Лука не собирался устраивать казнь Марти именно сегодня — тот мог себе позволить ещё четыре оскорбления в адрес Луки. Лука сегодня успел пообедать. Лука читал замечательную книгу. Но Марти мешал ему читать замечательную книгу. Дочитав главу, Лука аккуратно, не закрывая, положил книгу на подлокотник дивана и неспешным шагом отправился к нему. На пару слов. Когда, если не сейчас опытному наставнику подойти помочь. Дать ему «этакое напутственное слово старшего товарища, преемственность поколений и благодатное единство». Лука на ходу перебрал свой арсенал улыбок, припасенных на каждый случай жизни. Отложил одну из своих любимых — мягкую и немного сонную. Посмотрел, как соблазнительно блестит острое лезвие самодовольной и хищной. Остановился на ласковой, чуть снисходительной улыбке мудреца, прожившего на вершине горы сотню лет и уже преисполнившегося в своем познании. Марти его не заметил. Лука осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, сел рядом, закинул ногу на ногу и стал невозмутимо ждать, когда Марти заметит, что изводящее его одиночество — больше не повод для беспокойства. По крайней мере, не самый большой. Тот только секунд через тридцать заметил светлую тень периферийным зрением и перевел взгляд на нее взгляд. — ААААААААААААААААААААААААААА! Издал нечестивый вопль. Подпрыгнул сантиметров на пятнадцать, уронив два нотных листа на пол. Лука ощутил кожей, как почти все взгляды в помещении впились в них. Марти густо покраснел, не сводя с Луки огромных фиолетовых глаз. Попытался незаметно отползти немного подальше по дивану, сконфуженно прижимая к груди ноты. Лука лишь вопросительно поднял одну бровь. Марти опустил глаза, явно не зная, куда себя деть под перекрестным огнем десятка, если не больше, взглядов. — Ты… Вы меня напугали. Ого. Мы теперь на «Вы». Как приятно… — Я не хотел, — солгал Лука. Заметив, что Марти изо всех сил сдерживается, чтобы не стрельнуть глазами на пол, к упавшим бумагам, было понятно, что он боится выпускать нежданного собеседника из поля зрения. Поэтому Лука сам бросил на них беглый взгляд, будто только сейчас и заметил. Наклонился, поднял с пола. Бережно сложил вместе. Скользнул взглядом по нотам, глубокомысленно погрузившись в чтение. Некоторое время он просто изображал сконцентрированное внимание. Зеваки начали постепенно терять интерес. Все равно Лука ничего не делал. По мнению окружающих у него могло быть только два агрегатных состояния: либо он кого-то расчленял и ел, капая кровью с клыков, либо сидел, полуприкрыв глаза, в тихом сиянии отсветов собственной славы, и что-то читал (или вертел в руках странный разноцветный кубик). Первое ужасало, но всегда находило своих зрителей. Второе — было просто скучным. Вот и опять Лука просто сидел, читал и никого не ел. Все быстро перестали тревожно ждать неминуемого кровопролития и вернулись к своим делам. — Ты какой голос поешь? — негромко обратился к Марти Лука, не поднимая глаз от партитуры Тот ответил не сразу. Было слышно только сдавленное сопение человека на грани панической атаки. Нельзя было оставлять его на грани панической атаки. Лука оторвал взгляд от нот и выжидательно посмотрел на него. Спустя долгие полминуты решил проверить, способен ли Марти на хоть какую-то реакцию. — Ты тенор? Тот кивнул, судорожно сглатывая. Возможно, он дал обет молчания и больше не может говорить вслух? — Первый? — В… Второй, — нет, всё-таки никакого обета молчания. Лука протянул ему партитуру, возвращая аккуратно сложенные листы. — Помочь? Лицо Марти в этот момент было подобно произведению искусства. Вечно грустные оленьи глаза широко распахнулись, уши вспыхнули. В нем схлестнулся животный ужас, надежда, растерянность и уморительное переплетение из чувства вины и неловкой благодарности. Тот-самый-Лука, вокруг которого уже наросло такое количество мифов и легенд, что хватило бы на античный эпос — предлагает помощь? Учитывая, что легенды ходили в основном мрачные — это вызывало не то, что когнитивный диссонанс — чистейший эффект зловещей долины. — Как? — только и смог выдавить Марти, когда уже стало совсем неловко игнорировать немигающий вопросительный взгляд из-под пушистых светлых ресниц. Лука с улыбкой (пугающе-вежливой и практически дружелюбной) подсел поближе. Заглянул в дрожащие в руках Марти нотные листы, провел пальцем вдоль нотного стана, остановился на пятом такте. — Вот тут. Не ля бемоль, а ля. Ты на полтона съезжаешь. Он тихонько, почти себе под нос, напел партию второго тенора, читая с листа. К религиозному ужасу Марти — предложил спеть в унисон. Терпеливо наблюдал, как меняется лицо человека, отчаянно пытающегося проглотить ком в горле и издать хоть звук. Марти было некуда деваться. Отказывать Луке было, по легендам и мифам, гарантированным самоубийством. — Но ты же… вы… я… — Это очень просто, — ободряюще улыбнулся Лука, по-кошачьи зажмурившись, — Вас что, не заставляли петь гимн великому Анакту, повелителю наших сердец, каждое утро? — Заставляли, — глухо ответил Марти. — Ну вот видишь. Давай, не стесняйся. Никто не смотрит, кому ты нужен. То, что должно было придать Марти уверенности, ударило в поддых. Он резко ссутулился, поникнув и погрустнев. — Ну ты чего. Не надо так переживать. Это простая запись гимна. Не живой сольный концерт и не финал Сцены, — победитель прошлой Сцены знал, о чем говорит. «Я даже с этим справиться не могу», читалось на скорбящем лице Марти, метающегося взглядом от лица Луки к нотам и обратно. — Подпою тебе, не волнуйся. Это правда не сложно. Даже ребенок справится. — продолжил его мысль Лука, бережно и нежно подталкивая падающего. Марти сглотнул. Все таки открыл рот и попытался подхватить мотив, который тихонько напевал Лука. Не получилось. Нота сорвалась, голос дрогнул. Он тут же вжал голову в плечи, ожидая насмешки, хищного блеска легендарных окровавленных клыков, откусывающих ему голову или чего-то типа того. Вместо этого Лука лишь ласково улыбнулся. Немного, самую малость, печально. — У тебя чудесный тембр. Марти молчал, смущенный и потерянный, густо покрасневший. Похвалить вокалиста за тембр — это как порадоваться тому, что вода мокрая. Но в голосе Луки не было ни тени насмешки, только ободряющая мягкость и ангельское терпение. — С-спасибо. Сконфузился, виновато отвел глаза. Это и понятно — очень неловко, будучи неуверенным в себе и стеснительным, принимать искреннейшую заботу и поддержку того, которого три месяца поливаешь грязью. Судя по тому, как цвет ушей Марти переходил от нежно-лососевого к насыщенно-коралловому — он уже мысленно перебрал все эпитеты, сказанные за время стажировки в адрес Луки в порядке экспрессивности и цензурности и обратно, от «змея» до «выблядка» и в обратном направлении. Все это время задаваясь вопросом, слышал ли это сам змей и выблядок. Разумеется, слышал. И улыбнулся несчастному Марти понимающе и благосклонно, как человек, чье прощение не нужно заслуживать — оно дано всему подлунному миру по умолчанию. — Попробуем еще раз? — мягко спросил Лука. Марти часто-часто закивал. Еще какое-то время они сидели, негромко напевая гимн в унисон. Потом Лука предложил отстроить двухголосие. Напел второй голос. Третий. Удовлетворенный результатами (Марти окончательно забыл всю нотную грамоту и железобетонно запутался в том, какой звук ему надо издать) Лука еще раз похвалил его за усилия. В мягком ободряющем голосе старшего товарища и наставника скользнула нотка усталости. Скука человека, слишком вежливого, чтобы отказаться от поспешно взятой на себя обязанности, но уже мысленно прикидывающего, стоит ли вообще продолжать свои тщетные старания. Победитель сорок девятой сцены, самый высокооплачиваемый профи во всей галактике, тратил на обыкновенного стажера свое баснословно дорогое время уже пятнадцать минут. Абсолютно бесплатно. Хотя мог бы просто читать книгу и не обращать внимания на его страдания. — Я… Я такой идиот, — покаянно склонил голову обыкновенный стажер. — Ну что ты, — мягко улыбнулся самый высокооплачиваемый профи во всей галактике — Это же мелочи. Ты со всем справишься. Попробуй теперь без меня. Марти смущенно напел свою партию. Лицо Луки практически не изменилось, ободряющая улыбка не покинула его губ. На самом деле это была лучшая попытка, Марти не сфальшивил. Только взгляд самого высокооплачиваемого профи в галактике, победителя 49ой сцены, светоча музыки, благословленного явно самим Анактом, чуть-чуть, на полградуса, похолодел. По его лицу скользнула тень озадаченности. Так смотрит человек, давно привыкший к проклятию Мидаса — превращать в золото всё, к чему он прикоснётся. Но Марти умудрился совершить невозможное: он в золото не обратился. — …Извините, — сконфузился Марти, — Наверно, надо еще позаниматься… — У всех бывает, — Лука понимающе кивнул, глядя на Марти снисходительным взглядом, в котором мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее облегчение. Того, кто получил шанс не продолжать бессмысленную рутину и вернуться к более интересным делам, — Ты справишься. Порепетируй еще немного, не буду тебя отвлекать. Лука неторопливо поднялся с дивана и направился в свой облюбованный угол, где ждала недочитанная книга. Прошел несколько метров, чувствуя пристальный взгляд на затылке. Когда их разделило расстояние, уже слишком большое чтобы негромко переговариваться — обернулся на ссутулившегося Марти и чистым, звонким голосом спросил: — Кстати! Ты на Сцену собираешься? Марти вздрогнул, будто его ударили током. Отвел глаза и поник окончательно. — Да, — тихо ответил он. Лука грациозным жестом прижал ладонь к груди и чуть склонился в легком, отточенном полуреверансе. Поднял голову, заглядывая прямо в глаза грустные фиалковые глаза и улыбаясь с искренностью старого доброго друга, с нетерпением предвкушающего новую встречу. — Удачи.