Миттельшпиль. Часть пятая.

Иван Прошло столько лет, а тут по-прежнему что-то капало. Иван помнил этот ритмичный звук падающих капель с самого детства. Он нарушал тишину вентиляционного аппендикса в то время. Потом, четырнадцать лет спустя, когда Иван проник сюда снова и спрятал здесь зелёный мешок с тряпьём, этот звук снова приветствовал его. Как и каждый раз, когда Ивану было нужно навестить… нет, не дом. Он придерживался принципа, который усвоил в пятнадцать: дом там, где твоё сердце. Когда он жил здесь, у него ещё не было сердца. Как, впрочем, и у большинства жителей трущоб. У них водились своеобразные кодексы чести и некоторые представления о взаимовыручке, но излишняя сердобольность здесь не приветствовалась. Иван узнал о трущобах гораздо больше за время, которое провёл за их пределами, чем пока был полноправным местным. Сложно анализировать информацию, когда ты постоянно голоден и мёрзнешь — мысли бьются на фрагменты, лаконично подписывают всё вокруг: «враг», «съесть», «стащить», «укрытие», «поджечь». Как же он удивился, когда понял, что этот уродливый вонючий гнойник расположен в самом что ни на есть центре блистательного Монополиса! Почему-то эта новость вызвала у него некоторое злорадство. Кропотливо подбирая криптографические сводки Трансгалактического Агентства Социальной Связи, он выяснил, что изначально трущобы появились в результате попытки связать районы города и пригорода подземным транспортом, создав альтернативу воздушному и наземному. Воздушный в тот год не сходил с языков у журналистов и с первых полос газет — каждый следующий инцидент был ужаснее предыдущего. Воздушный транспорт объявили чумой и призвали бороться с ним всеми силами. Сколько станций построили под руководством мэра, получившего свой пост именно за это обещание в предвыборной кампании? Ровно одну. Лабиринт одинаковых круглых тоннелей, кое-какая вентиляция, огромная платформа, ныне превратившаяся в рынок, железнодорожные пути, уходящие в пустошь и теряющиеся там. Каждый следующий мэр обещал либо ликвидировать станцию, либо довести до ума. Мэры менялись. Станция оставалась. Если точнее, станция не просто оставались, но ещё и присоединила к себе немного новых территорий. Например, торговый центр в небоскрёбе по соседству очень быстро опустел. Потому что она-то, эта станция, и стала прибежищем людей, брошенных, потерявшихся и сбежавших. Позже к ним присоединились сегейны, по какой-то причине выпавшие из своего общества и вынужденные прозябать по соседству с низшим видом. Ещё позже чуть менее маргинальные сегейны при некоторых деньгах и связях устроили здесь нелегальную плодильню. Им не нравилось соседство с бродячими людьми, но они ничего не могли с этим поделать. Бродячим людям и низшим сегейнам, в свою очередь, не нравилась плодильня. Её накрывали облавами несколько раз, но она, насколько мог убедиться Иван, процветала — хотя это слово по отношению к ней мог употребить разве что Шарль Бодлер. Иван вытащил из тайника зелёный мешок для трупов и достал из него свой тщательно подобранный (по всем помойкам) аутфит. Здесь нельзя было прикидываться своим — чужаков чуяли за километр и подобных хитростей им не прощали. Нельзя было демонстрировать приметные чёрные волосы. Нельзя… в общем, у Ивана был список предосторожностей и он надеялся, что составил его достаточно разумно, постаравшись изобразить из себя что-то вроде человеческого охранника — они сбывали сюда оружие, пайки и мерч со Сцены. Иван перескочил полузатопленную секцию тоннеля, радуясь, что недавно заменил фильтр запахов в респираторе. Неторопливо прошёл под жужжащими и похрустывающими лампами другой ветки, разрисованной граффити. Как и всегда, рассеянно задался вопросом — понравилось бы Тиллу? В общем и целом, в трущобах ему было делать нечего, но иногда хотелось показать ему этот конкретный сегмент бетонной трубы, вспыхивающий флуоресцентными рисунками. Осторожно перешагнул три шестипалые ноги, торчащие из черноты ответвления. Увернулся от очень дружелюбного подростка неопределённого пола с бусинами в свалявшихся волосах и размалёванным лицом. Вышел наконец к платформе, освещённой гирляндами разнокалиберных лампочек и неоновыми вывесками (всё это было украдено, точнее, эвакуировано из торгового центра над станцией и бережно хранилось). Привычно подумал, что для нормальной человеческой ярмарки здесь не хватало только фокусника и шатра гадалки. Так же привычно сам себе ответил — в предвидении будущего здесь никто не заинтересован, а фокусы показывать может каждый, да ещё какие. Не ускоряя и не замедляя шага, прошёл мимо развала технохлама. Дальше палатки следовали так: шмотки со свалок, украденные шмотки, шмотки, снятые с трупов. Потом — медицинская секция. Лекарства, сбытые с рук охранниками, просрочка. И компания чудиков, выращивающих грибы. Иван не знал точно, что это за грибы, но когда он тут жил, чудиков все били, а теперь они со своими грибами занимали целый этаж в небоскрёбе. За прилавком соседству с чудиками стояла юная девушка. Перед ней высились ряды бутылок с настойками. Некоторые из этих настоек были на тех же грибах, некоторые, кажется, на сколопендрах. Особняком сидел маленький чешуйчатый сегейн. У него не было ни палатки, ни прилавка. Только шляпа с карточками. На карточках были имена. Слева было несколько ярко освещённых тентов, в которых всегда что-то дымилось и шкворчало. Иван чуть-чуть оттянул респиратор от лица, впуская облачко ароматного дыма. Этот пятачок в детстве не просто подписывался, но существовал под огненными буквами «СТАЩИТЬ» и «СЪЕСТЬ». Впечатление было настолько сильным, что Иван в первый же визит купил здесь еду — овощи и мясо неизвестного происхождения, завёрнутые в тонкую пшеничную лепёшку. Не пожалел об этом, даже когда примелькался и набрался наглости уточнить список ингредиентов. Впрочем, в этом списке, к некоторому его разочарованию, не оказалось ничего особенно шокирующего. В трущобах довольно быстро додумались до табу на каннибализм. Но путь его сегодня лежал дальше, к вагону поезда, который так ни разу и не использовался по назначению. Теперь в нём располагалось… то, что должно было выглядеть как книжный магазин. То есть… оно и выглядело, как книжный магазин. Но вагон не достался ни чешуйчатому с шляпой, ни чудикам с грибами. Он достался этой хмурой крепко сбитой тётке с неожиданно юным металлическим голосом. Иван никогда не видел на этом рынке оружия. Иван точно знал, что охранники его сюда продают. Сюда он, впрочем, приходил за книгами. — Что-то подсказать, мистер Хайд? — Предложила хозяйка вагона, как и всегда. Иван отрицательно качнул головой. Кем бы она ни была на самом деле, эти книги она читала. Если они были одни в вагоне, она всегда обращалась к нему именами персонажей, ведущих двойную жизнь, в том или ином смысле. Если заходил кто-то ещё — хранила молчание. Когда Унша впервые вскользь упомянул об этом книжном магазине, который на самом деле не был книжным магазином, у Ивана появилась слабая безумная надежда, что здесь вполне может оказаться хотя бы часть конфискованной из Анакт-Гардена библиотеки. И в кои-то веки надежды его не обманули. На полках стояло минимум две трети тех старых, неотцензуренных книг. Иван узнал их сразу же — ведь каждую он держал в руках, вносил в каталог, подыскивал новое место на полке. Они с Суа чинили их и расставляли по местам. Оказавшись здесь в первый раз, он вытащил что-то наугад и поспешил уйти. Было бы сложно объяснить хозяйке вагона, почему его так размазало. В каком-то смысле трущобы теперь были ближе к тому, что он мог бы назвать домом. — С вас три пайка на этот раз, мсье Мадлен, — сообщила хозяйка книжного. Пояснила, заметив поднятую бровь: — Эту я ещё не дочитала. Можете вернуться через два дня, если не торопитесь. — Тороплюсь. — Иван положил на прилавок третью коробочку с пайком. Надо украсть у охранников ещё. — Необычно. — Она смахнула коробочки в ящик под столом. — Что же вас так подгоняет, мистер Сигерсон? Вряд ли она ожидала правдивого ответа, и именно поэтому можно было дать ответ максимально близкий к правде. — День рождения у старшего брата, — ответил Иван, улыбаясь под респиратором.

***

Лука Небо над Монополисом было цвета старого экрана, настроенного на мертвый канал. Тот сиял тысячей огней — холодный мерцающий переменный ток, яркий неон, мертвое освещение, которое могло бы свести птиц с ума. Если бы птицы еще существовали как вид. Город был похож на безумный эксперимент по социальному дарвинизму, задуманный скучающим исследователем: тысячи окон, тысячи комнат, тысячи сегейнов, тысячи питомцев. Вероятно, некоторые тоже сейчас стоят у окон и смотрят на такой же свет, и думают о ком-то, кого нет рядом. Или уже не думают. Или никогда не думали. Лука не знал. Сталь, армированный бетон, переплетения зеркального стекла. Неон тек по вертикалям и горизонталям, как биолюминесцирующие водоросли — циан, маджента, пурпур и золото. Иногда вспыхивали алые проблески охранных дронов. Латиница переплеталась с иероглифами, кириллицей и вязью, символы сплетались в слова, слова — в обещания. Стекло холодное. Если посмотреть вниз — увидишь только огни воздушных трасс и вспышки рекламы, никаких людей, никаких сегейнов. Как знать, замер ли кто-то внизу, задрав вверх голову и высматривая что-то в армейский бинокль, купленный на черном рынке… Лука оторвал лоб от холодной поверхности стекла и тряхнул головой. Не хватало еще начать думать об этом. Тогда он точно не уснет. Проклятое интервью выбило его из колеи так, как давно ничто не выбивало. В целом, все шло довольно штатно: лучезарный победитель Сорок Девятой Сцены, «Золотой принц» и сияющая восходящая звезда — многообещающий выпускник нового потока Анакт Гардена, тоже прозванный «Принцем», но в этот раз — «Ледяным». Журналисты и операторы, вопросы из зала, короткие перерывы глотнуть воды в рекламной паузе и заменить батарейки в гарнитуре. Вот понадобилось какому-то журналисту ляпнуть про проклятый Анакт Гарден «…В этом раю был как минимум один настоящий ангел», имея в виду, разумеется, Луку. Кто его за язык тянул. Дело совсем не в опостылевшем титуле, до зубовного скрежета вульгарного в своей банальности. Просто Лука бы предпочел, чтобы дальнейшего дня не существовало, потому что он явственно до жути услышал, что Иван пробормотал себе под нос: «Был». Лука уже давно догадывался, что Иван знаком с ней. Что вероятно, она подсовывала ему те же книги и может, объяснила, как играть в шахматы. Возможно тоже не была против, что он использует ее перо как закладку. Если, конечно, он так делает. Не было случая спросить, да и так ли это важно. Настоящий Ангел Анакт Гардена никогда не улыбался, сердито каркал, перебирая бумаги, крал жуков у Хёнву и, вероятно, ел их. Луке так и не удалось выяснить, сколько лап скрыто в мягком светлом пуху, и сколько синих крыльев сложено под шелковой накидкой. Сосчитать глаза он даже не пытался. Неизвестно, сколько поколений выпускников прошло через ее чешуйчатые лапы с аккуратно подпиленными когтями. Как много в мире сейчас людей, знающих, что есть… был? Вид существ, который проявлял симпатию, хватая других клювом за клюв. Лука почти стрельнул глазами в Ивана, услышав его голос, но сдержался. Они обменялись взглядами только в рекламную паузу. Лука вопросительно посмотрел на Ивана одним глазом. Тот кивнул. Асбе больше нет. Сам Лука бы не поручился, как бы всё пошло дальше, не окажись у него навыка регулировать даже ритм сердцебиения. Он давно не был так близок к тому, чтобы публично разрыдаться. Буквально на секунду, но хваленое самообладание слетело с него, как дым. Лука с благодарностью оценил, что Иван не изменился в лице, даже если и заметил что-то. Он просто смотрел в ответ из-под тяжелых густых ресниц, не отводя взгляд, не извиняясь, не делая никаких глупых сочувствующих жестов. Однако привычное холодное веселье, плескавшееся в темных радужках, сменилось чем-то черным — настолько черным, насколько только возможно. Скорбью. Интервью продолжилось как ни в чем не бывало. Только улыбаться стало сложнее. Усталость за день выжгла все чувства, оставив только отупляющую тоску. Бессмертного (как думал до сегодняшнего дня Лука) существа, хранительницы человеческих историй, больше нет. Возможно, и библиотеки с фонотекой тоже больше нет. Не вырастет больше никто в этом пластиковом раю, кто бы мог задаваться вопросами, что значит быть свободным и что значит быть человеком. Будет только протеиновый суп, гимны Анакту и примерно одинаковый конец для всех, вне зависимости, кто попадет на Сцену, а кто нет. Чертова Сцена. Все было бы проще, если бы не маячила перспектива опять на нее выходить. Если Ивану придет допуск… А ему скорее всего придет допуск. Тогда по всем законам комбинаторики они встретятся с Лукой в финале. Мысль попасть с Иваном в один раунд и так не радовала. То есть, конечно, это был бы лучший сценический партнер, которого можно желать. Шоу было бы легендарным. Но что потом? Лука уже не раз перешагивал через трупы. Обычно даже без особых сожалений. Но сможет ли он это повторить, зная теперь, что они с Иваном — два птенца одной и той же огромной синей птицы — Лука засомневался. Он чуть не застонал и отвернулся от окна. Смотреть на свое отражение в стекле стало каким-то изощренным видом пытки. Если честно, клеймо «ангела» осточертело сильно меньше, чем «братоубийцы». Асбе сказала бы «это очень плохо». Она с самого начала знала, да? Посмотрела на его улыбку и назвала её злодейской еще до того, как его стали звать «Лука». Велела переучиваться. Видимо, не получилось. Мы старались, мы правда старались. Может мы были обречены с самого начала превратиться в чудовище и остаться в полном одиночестве. Может, мы изначально и были им. Даже Асбе это видела, как невидимую остальным метку с номером на левой скуле. Хёна тоже это поняла. Жаль, что мы пытались её обмануть и казаться теми, кем не являемся. Не надо было и пытаться. Она всё поняла, мы сами всё испортили, она никогда не вернется за чудовищем, убившим её брата, собственного лучшего друга… Победитель Сорок Девятой Сцены, чье лицо ослепительно улыбалось со всех билбордов, Золотой Принц, самый известный, популярный, любимый публикой и высокооплачиваемый питомец в истории Сцены — тяжело сел на кровать, порывисто утирая глаза рукавом. Впился дрожащей рукой в стакан воды, пытаясь проглотить колючий ком, вставший в горле. Безуспешно. Пару минут спустя покосился на прикроватный столик покрасневшими глазами. Кубик Рубика, очки, резинка для волос, полупустой стакан воды, флакон трамадола , блистер с дифенгидрамином, ксанакс, амбиен. Плохая идея проглотить целый коктейль, но ощущение горячего песка под веками становилось невыносимым. Как завтра выезжать на съемку клипа и еще скакать там под прицелом камеры, если не удастся поспать хотя бы пару часов, Лука понятия не имел. Можно ограничиться амбиеном. Снотворного было недостаточно. Лука забрался под одеяло, нацепив наушники. Вытащил из ящика грубовато спаяный самодельный радиоприемник. Пришлось идти на те еще изощрения, подкупы и импровизации, чтобы наковырять достаточное количество медной проволоки, подходящих микросхем и плат. Хоть с канифолью проблем не оказалось — достать аспирин, оказавшийся достойной заменой, Лука мог в промышленных масштабах. Руки, правда, еще долго были в мелких ожогах — паять можно было только украдкой, раскаленной спицей, зажатой плоскогубцами. Надругавшись предварительно над полотенцесушителем и вскрыв все защитные панели, чтобы добраться до нагревательного элемента. Хорошо, что у Луки было много рубашек с длинными манжетами. Радиоприемник худо-бедно, но работал. Было что-то успокаивающее в том, чтобы бессонными ночами слушать белый шум, искать сигнал и натыкаться на какие-то обрывки песен и радиопередач на забытых языках. У сегейнов радио не было, значит, это могли быть только сигналы мертвых спутников Старой Земли. Они так и продолжали транслировать и ретранслировать голоса погибшей цивилизации, бесконечно отраженные от далеких слоев атмосферы «…сегодня, пятого августа, в столице переменная облачность. Воздух прогреется до двадцати пяти градусов, но не забудьте зонты — уже к вечеру будет ласковый дождь…» «…Voici le S.O.S d’un terrien en détresse. J’ai jamais eu les pieds sur terre… J’aimerais mieux être un oiseau…» «El trabajo termina, la vida empieza. Nada mejor que una caña de Mahou bien fría con tus amigos de verdad. ¡Mahou: el sabor que nos une!» Лука осторожно покрутил верньер, выискивая радиоволну повстанцев. Откинулся на подушку, натянул одеяло до самого носа и закрыл глаза. Уже привычный женский голос, незнакомый, прокуренный, низкий, баюкал, как колыбельная: «Птица, которая поет, не знает, будет ли она услышана. Если крик козодоя преследует вас по ночам, откройте окно. Обязательно насыпьте на подоконник порох и еловые иглы. Должно помочь.»