Миттельшпиль. Часть шестая.

Иван Иван был большой дока по части «что-нибудь незаметно стащить». Но впервые перед ним стояла задача что-то незаметно подбросить. Впрочем, на SQ Corporation можно было положиться — в последние полтора месяца настолько часто случались накладки и неполадки, что на маленькую пожарную тревогу, разблокировавшую двери гримёрок на этаже, почти никто не обратил внимания. Спринклеров избежать не удалось, но это пустяки, у Ивана было время переодеться и подсушить волосы до начала следующей съёмки. Выходя из гримёрки Луки, он нос к носу столкнулся с Марти. Тот почему-то вытаращил глаза и зарделся, как будто Иван пролез в гримёрку к нему самому. Пока Иван придумывал правдоподобную отмазку, Марти прекратил таращить глаза, изобразил, что закрывает рот на застёжку, заговорщически подмигнул Ивану, одобрительно хлопнул его по плечу со всего размаху и был таков. Иван озадаченно посмотрел ему вслед.

***

Лука — Еще дубль! Свет… Погодите. Готовы? Третья камера! Порядок. Лука, готов? Запыхавшийся Лука легким шагом вернулся на точку. Поднял руки к лицу, бросил взгляд во вторую камеру, замер в центре круга, усыпанного мелкой золотой крошкой. Несколько раз глубоко вдохнул, с улыбкой кивнул режиссеру, во все четыре пары глаз следящим за площадкой. Закрыл глаза. Дальше главное вовремя вступить, ориентироваться нужно только на слух. Три. Два. Один. Мотор. Будто подхваченный ветром, Лука сорвался с места. Тело прекрасно знало, что делать, под каким углом повернуть голову, чтобы свет поймал золотую поталь на скуле, в какой момент перевести взгляд в какую из камер, когда перехватить дыхание. Петь было не обязательно точно, запись голоса уже сделали на прошлой неделе, теперь можно просто отпустить тормоза. Не время предаваться меланхолии. Всего-то надо было влезть с утра в ледяной душ и выпить… назовем это кофе. И можно работать, искренне упиваясь моментом. Лука обожал это. На пару минут действительно можно было стать сияющим неудержимым крылатым существом, почти бессмертным, отлитым из лунного света, невесомым. Пушинкой, подхваченной звездным вихрем, каплей ртути, скользящей по поверхности, птицей, взмывающей в небеса. Упасть на колени в золотую пыль, облаком взметающуюся в воздух. Вскочить, подхватывая хореографию подтанцовки, тенями следовавшей за ним, откинуть волосы со лба, протянуть руку в четвертую камеру. Крупный план, тут точно нельзя не попасть в липсинк. Мягкая улыбка прямо в объектив, взгляд из-под полуопущенных ресниц. Искры света, путающиеся в волосах, разметавшихся в потоках воздуха от мощных ветрогенераторов, скрытых за границами кадра. Перехватить дыхание здесь, дальше припев, будет некогда. Средний план. Камера резко нырнула вниз, пронеслась прямо над полом, фиксируя безупречно отработанную хореографию. Широкие светлые брюки из летящей ткани при выпадах взметали в воздух мелкую золотистую пыль. Общий план. В момент перехода на бридж он замер, позволяя семерым зеркальным теням подтанцовки сомкнуть вокруг него кольцо, их руки в белых перчатках скользнули по обнаженным плечам. Лука закрыл глаза, качнулся назад, прямо в руки танцорам, слаженно подхватывающим его. Осталась только музыка, золотой свет сквозь закрытые веки, и память тела, знающего каждое следующее движение. Легальный и упоительный способ сбежать из стерильной, серой, удушающей реальности и петь в полный голос, не ожидая пули в шею. Если бы можно было просто петь, танцевать и свобода не заканчивалась бы в тот момент, когда гаснут софиты. Если бы в затылок не была бы направлена ничья винтовка, не было бы ни ошейников, ни сегейнов — Лука бы не кривя душой сказал, что он на своем месте. Возвращался в гримерку он усталый, взмыленный, как загнанная лошадь, но продолжал пританцовывать и отщелкивать ритм пальцами. И улыбаться, тихонько напевая заученный до дыр, но, парадоксально, не надоевший мотив. В коридоре столкнулся с Марти. Увидев Луку он слегка растерялся, но, видимо, тоже ощущал себя бессмертным, поэтому заговорщически подмигнул. Лука прошел мимо, не прекращая улыбаться и на ходу сдергивая длинную белую перчатку. Взгляд Марти ему вслед ощущался физически, а у Луки было слишком хорошее настроение, чтобы это игнорировать. Поэтому он танцующим шагом развернулся на каблуках, и подмигнул ему в ответ, прижимая пальцы к губам. Отправил (мгновенно трижды изменившемуся в лице) Марти самый сладкий воздушный поцелуй, и, не прерывая изящного пируэта, отправился дальше, к своей гримерке. Почему-то пол был мокрый. Лука приложил ладонь без перчатки к сенсору, бедром толкнул дверь, продолжая тихонько мурлыкать себе под нос. Он посмотрел на себя в зеркало. Из отражения ему улыбнулся тот-самый-Лука, победитель Сорок Девятой Сцены, сияющий, дерзкий, безжалостный. Белоснежный жилет из плотного матового эрзацшелка распахнут, грудь перехвачена сложной конструкцией из тонких блестящих цепочек. Золотая поталь на скулах чуть потрескалась, тени стали осыпаться, но фарфоровый мейкап стоически не сдавал позиций. В волосах, всё еще взъерошенных после работы ветродуев, запуталась целая россыпь мелкого глиттера. Лука выглядел как воплощенная мечта фанатов. Не хватало только лаврового венца. Он, не глядя, потянулся было к мицеллярной воде, смыть грим, но что-то новое притянуло его взгляд. На столе лежала книга. Вряд ли ее принес кто-то из сегейнов с мастер-ключом. Лука бросил взгляд на пол, на котором явственно блестели мокрые следы подошв человеческих ботинок. Как мило. Лука отложил ватный диск и нетерпеливо поднял книгу. Голубая обложка с силуэтом полуразрушенного города, одинокий небоскреб, устремившийся в небеса. «Пересмешник», Уолтер Тевис. Это какой-то намек?.. Ну, по крайней мере, не «Убить пересмешника», пожал плечами Лука, переворачивая книгу и вчитываясь в аннотацию. «…роботы управляют вымирающим, утратившим интерес к жизни человечеством; но вот один-единственный человек открывает для себя запретную радость чтения — а затем и такую совсем уж немыслимую вещь, как любовь…» Легкое чувство тревоги чуть пригасило триумфальную улыбку, весь день не сходившую с лица. Звучит как любопытное продолжение «451 по Фаренгейту» Брэдбери. Тот, кто принес эту книгу, следил за тем, что читает Лука? «Пересмешник». Отличная шутка. Можно было бы просто большими буквами написать поверх обложки имя адресата, смысл бы не поменялся. Открыл книгу. Сердце пропустило удар. Захлопнул книгу. Быстро, будто из нее полыхнуло пламенем. Лука медленно сел на стул перед зеркалом, уставившись невидящим взглядом перед собой. Так. Спокойно. Вдох. Выдох. Частота сердечных сокращений от 70 до 90 ударов в минуту. Вдох. Выдох. Поискать глазами зеленые предметы, медленно проговаривая про себя. Лука с легким недоумением обнаружил, что его отражение прижимает захлопнутую книгу к груди дрожащей рукой. Густо подведенные золотом светлые глаза смотрели на него из зеркала — глаза растерянного мальчишки. Лука заставил себя дышать ровно. Говорят, сердцу не прикажешь — он приказывал. Сейчас оно не слушалось. Может, ему показалось… Он снова медленно открыл книгу. Развернул аккуратно сложенный плакат. Тот еще пах типографской краской, был аккуратно сложен, так, чтобы не оставить заломов на её лице. На её лице. Так близко. Лука задохнулся. С плаката в него впились стальные серые глаза. Хищные, неумолимые, непокорные. Улыбка-укус, ослепительно белые зубы на загорелом лице. — Хёна… Бумага была шершавой на ощупь. Лука, едва дыша, провел пальцем по поверхности. Смеющийся взгляд, казалось, обжигал кожу даже через бумагу. Лука коснулся её растрепанных волос на плакате, словно стирая невидимую пыль. Пальцы дрогнули. Он отдернул руку, резко огляделся по сторонам, будто ожидая, что сейчас ему между лопаток уткнется дуло винтовки охранников Сцены. Обнаружил, что его отражение в зеркале горит, как в лихорадке. Румянец пробивался даже сквозь слой грима, окрашивая шею и скулы. Иван, — внутренне холодея, подумал Лука. Ход конем. Шах. Ход за белыми. Что этот мерзавец задумал? Кинул горящую спичку в пороховой погреб и был таков. Лука лихорадочно соображал. Это был красивый способ еще до начала первого раунда подставить победителя прошлой Сцены, обнаружив перед сегейнами его связь с самой опасной из разыскиваемых преступниц. Хёна. Прямая угроза существующему режиму, неуправляемая стихия, хищно улыбающаяся с плакатов «Разыскивается» по всему городу. Держать у себя плакат с её лицом было бы идиотским способом подписать себе смертный приговор, если кто-то обнаружит, заметит или донесет. Иван донесет? Или уже? Лука вспомнил, что не запер дверь, возвращаясь. Чертыхнулся про себя. «Золотой Принц» в открытой гримерке с листовкой государственной преступницы в руках. Великолепное зрелище. Надо было спокойно спать ночью и не изводить себя. Тоже мне, «брат». Если это угроза самому Луке, можно подождать, поискать слабое место оппонента повнимательнее, главное, продолжать улыбаться ему в лицо. Ничего, не в первый раз. Может, даже будет эффектнее дождаться Сцены и сожрать Ивана публично. Если это угроза в сторону Хёны… Будем мыслить здраво, бросаться выцарапывать глаза человеку на полголовы тебя выше и в два раза шире в плечах — неэффективно. Надо подумать. А что пока? Избавиться от плаката?.. Лука медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Конечно, он не избавится от листовки. Он скорее даст отрубить себе руку. Но что теперь делать, каковы могут быть последствия для всех… Непонятно. Он бережно закрыл книгу. Есть небольшой шанс, что Иван просто идиот, не ведающий что творит. Или отчаянный безумец, профессионально ведущий двойную игру. Или задумал что-то еще похуже. Например, действительно просто хотел поздравить Луку с наступающим днем рождения. Да нет. Не может быть такого… Иван На недавнем совместном интервью выдающегося выпускника пятидесятого курса и ещё более выдающегося выпускника сорок девятого заставили читать фанатское творчество. Вслух, по ролям. У Ивана было стойкое подозрение, что одним из авторов-счастливчиков, прошедших в эфир, был Марти (вторым — Урак, а третьим, возможно, Хеперу), но доказать это он никак не мог. Скажем, это многое бы объяснило. Марти в последнее время был ужасно загадочный. Он не впервые встречал Ивана заговорщическим подмигиванием и одобрительным похлопыванием по плечу. Луку он хлопать не решался, но тоже заговорщически ему подмигивал. Что настораживало — другие коллеги после интервью тоже начали вести себя загадочно, подмигивать и показывать одобрительные жесты. Некоторые другие коллеги спешили покинуть помещение, если там одновременно оказывались Иван и Лука. Как бы то ни было, запоминающимся эфир получился по другой причине. Пара реплик из «Мастера и Маргариты» и вопрос насчёт слоек, на который Лука ответил жестом — вот и всё их общение за пределами шахматной доски. Иван не знал, как сказать ему, что той, кто учила их читать книги и играть в шахматы, больше нет. Лука был клоном. Иван не помнил ничего о человеческой женщине, давшей ему жизнь, знал только, что его существование логическим образом проистекало из её существования. Но с тем же успехом он сам мог бы быть клоном, и это ничего бы не изменило. Он не мог знать, что об Асбе думал Лука. Сам он никогда не осмеливался допустить, что его усыновило существо другого вида, которое, к тому же, довольно часто напоминало о различиях между ними. Вряд ли с сорок девятыми Асбе вела себя иначе. Зато он знал, что Асбе помнила все болезни Луки и облегчала его страдания. Знал, что Асбе умеет купировать панические атаки у человеческих детей — благодаря Луке. Знал, потому что сам однажды врезался в неё, не в силах выдавить из себя хоть слово, задыхающийся, беспомощный — и она поняла, что с ним происходит, раньше него самого. Она помогала, согревала, утешала, защищала и учила. Вряд ли с сорок девятыми она вела себя иначе. Может быть, она сама бы возразила. Но Иван был уверен: утратить это существо означало осиротеть. Его сиротство было засвидетельствовано и подтверждено Тиллом, единственным человеком в Анакт-Гардене, который помнил свою настоящую мать. Но не Тилл был тем, кто мог разделить с ним эту странную утрату и имел на это право. Вообще никто с пятидесятого курса не мог. Не потому, что Иван исключал возможность существования других подопечных Асбе. А потому, что Лука был единственным, кого она научила играть в шахматы. Лука заслуживал знать. Иван оставил ему возможность проигнорировать сообщение. Но Лука сделал поистине королевский жест, который мало кто мог бы себе позволить. Он отреагировал. На целую секунду сбросил свою маску идеальной фарфоровой куклы, обнажив скорбь — несрежиссированную, неотрепетированную, некрасивую. Неподдельную. Поэтому Иван и потратил пару дней, рискуя вызвать недовольство Унши, на шныряние по трущобам и другим сомнительным подворотням Монополиса. Ещё в пятнадцать, ещё в Анакт-Гардене, ещё при жизни Асбе он уже знал, что ему досталась старая комната Луки, а Тиллу — комната Хёны, девушки, которую Асбе однажды охарактеризовала так: сама себе Грантер и сама себе Анжольрас. Лука был причиной, по которой она однажды задумалась, не откусить ли Ивану голову, пока он не вырос во что-то похожее. Подробностей взаимоотношений между этими двумя Иван так и не добился, Асбе лишь мрачно цитировала Шекспира и иногда сравнивала пятидесятый курс с сорок девятым, если ей не нравилось, как они себя вели. Но он, разумеется, видел плакаты «разыскивается» с лицом Хёны, расклеенные по всему городу. Видел он и то, как Лука ненадолго задерживает взгляд на одном из этих плакатов на стене рядом со зданием SQ Corporation. Потрудился найти самый новый плакат и отковырять его от стены как можно более аккуратно. Долго думал, в какой книжке его спрятать. Остановил свой выбор на «Пересмешнике» Тевиса — он уже знал, что Луке нравятся антиутопии. Разумеется, Иван был в курсе слухов. Лука, обладающий всем необходимым, чтобы выиграть Сцену с помощью одного только перформанса, предпочитал не рисковать и уничтожать оппонента психологически. Он добился мистических высот в искусстве заставлять зрителей видеть то, что они хотели видеть. Тех, кого они хотели видеть. На Сцене это редко кому играло на руку. Жест с подарком на день рождения выходил, таким образом, отчаянно двусмысленным. Фотография той, кого хотел бы видеть сам Лука, да ещё и спрятанная в книжке с таким названием? Либо он превратит мою жизнь до Сцены в ад, а на Сцене сожрёт с потрохами, подумал Иван, собирая воду с волос полотенцем, либо… Интересно, в какой именно ад он превратит мою жизнь.