Эндшпиль. Часть четвёртая.

Лука Лука приподнял голову, с мягкой, почти виноватой улыбкой глядя на Ивана из-под полуопущенных ресниц снизу вверх. Тот выглядел немного помято, взъерошенные черные волосы разметались по лбу, внимательные темные глаза горели алыми искорками. Настороженный, сосредоточенный, собранный. Он был кристаллически спокоен. Луке пришлось приложить сознательное усилие, чтобы не присвистнуть. Какие восхитительные черти водятся, оказывается, в этом тихом омуте. Даже жаль, что не получится продолжить неспешную беседу. Лука встал с кровати, взял с полки графин. — У тебя есть секунд двадцать, — медленно проговорил он, наливая себе стакан воды, — Прежде, чем сюда ворвутся мои телохранители. Может, чуть больше или меньше. Я не знаю точно. Будет сюрприз. Он сделал глоток. Нотка лимонного сока приятно пощипывала язык. Ласково улыбнулся Ивану. — В последний раз спрашиваю. Почему этот плакат? Иван Всё наконец сложилось. Ему было весело, этому людоеду, грозе маленьких мохнатых существ с Альфы Центавра. Ему попросту было весело. Да, даже золотистые пряди, выбившиеся из аккуратного хвостика за время короткой потасовки, спадали ему на лицо художественно. Да, эта мягкая ангельская улыбка красовалась на каждом третьем промо. Но из-под этого всего снова сквозил пятилетка, которого Иван мельком увидел на том интервью. И у этого пятилетки прямо сейчас случился лучший день рождения за годы. Это не означало, впрочем, что к концу трёх часов у Ивана в глазу не окажется шахматного слона или чего похуже. Но означало, что Иван в нём не ошибся. Книги и шахматы объединяли их, но здесь и сейчас дело было не в книгах и не в шахматах. Асбе? Тоже не совсем. Скорее, та причина, по которой она, наблюдавшая за взрослением Луки, однажды задумалась, не стоит ли заблаговременно откусить голову Ивану. Мысленно отсчитывая обещанные двадцать секунд, Иван тоже подошёл к графину и налил себе воды. Отпил из стакана. Сказал, уже слыша топот за дверью: — Мне было скучно. И тебе было скучно. Лука Лука по-птичьи склонил голову набок, впившись в Ивана взглядом, не сразу поверив, что не ослышался. Тот неторопливо налил себе воды и ответил. Не стал ни суетиться, ни оправдываться. Если его и беспокоила перспектива превратиться в мелкое решето, то виду он не подавал. Чуть более поверхностное дыхание — единственная рефлекторная реакция человека, который на самом деле не очень хочет умирать. Больше ничего, ни жеста, ни дрожи в голосе, ни движения ресниц. Никакой реакции на шаги тяжелых ботинок в коридоре, кроме вежливой улыбки и прямого взгляда оппоненту в глаза. Он не врал. И был абсолютно спокоен — полон ледяного умиротворения камикадзе, крепко сжимающего штурвал самолета, на полной скорости несущегося вниз. Ему было скучно, и он решил сунуть голову под лезвие гильотины, просто чтобы с интересом рассмотреть конструкцию. Потрясающе. Лука не стал сдерживать улыбку, чувствуя, что близок к ликованию. Наконец-то в этом выхолощенном пластиковом мире появилось существо достаточно безумное, чтобы с безрассудным бесстрашием щелкать победителя прошлой Сцены по носу. Того самого, кого боготворила одна половина галактики и до икоты боялась вторая. Некоторые успешно совмещали религиозный ужас и плотоядную жажду. В Иване не было ни того, ни другого. Это было подкупающе, но гораздо более интригующим было его самообладание. Самого Луку не раз называли психопатом, не в лицо, разумеется, но он прекрасно слышал все шепотки за спиной. Бедолаги, уже возносящие Ивана на тот же сияющий пьедестал Сцены, вероятно, еще не поняли, какое восхитительное чудовище создают. Лука отхлебнул воды, наблюдая, как ужасающего вида охранники-сегейны влетают в номер, быстро и профессионально взяв Ивана на прицел. Никакой суеты, никаких лишних выкриков — только сухой лязг затворов и красные точки лазеров, заплясавшие на слегка помятой рубашке Ивана. Высоченная горилла, закованная в хитиновые доспехи, выросла перед Лукой, как из ниоткуда. Он сделал полшага в сторону, чтобы не пропустить шоу. Стрелять, разумеется, никто не стал. Лука прекрасно знал, что если никто не бьет драгоценного питомца Хеперу ногами в прямом эфире, пули будут экономить. Но Ивана скрутили мгновенно. Это было даже красиво. Почти хореография. Лука с интересом посмотрел, как охранники слаженно и грубо припечатали Ивана лицом к ворсу ковра. Неохотно стер с лица улыбку, внутренне продолжая тихонько посмеиваться. Иван Могло быть хуже, подумал Иван, зажатый между ковром и лапищей охранника. Во-первых, они могли начать палить в него с порога. Не то чтобы у него было много опыта по части взаимодействия с охраной, но, опять же, Тилл довольно часто оказывался лицом в пол, поэтому Иван представлял себе, чего делать точно не стоит. Если охрана не застрелила его и не начала отрывать конечности прямо сейчас, это означало только одно: у них не было такого распоряжения. Во-вторых, несмотря на то, что охранникам надо было надавить совсем чуть-чуть сильнее, чтобы превратить его в паштет, несмотря на то, что от ковра пахло пылью и удушающим цветочным ароматизатором, несмотря на боль в вывернутых плечах — это было лучше, чем висеть растянутым между фиксатором и грузом в виде Луки на бёдрах. По сравнению с этим, нынешняя перемена обстановки могла вполне сойти за передышку. В-третьих, он успел разыграть свой гамбит, и разыграл его хорошо. Он знал, что разыграл его хорошо. Ход был за Лукой. Обзор был примерно нулевой, но Иван всё же слышал, что происходит. В том числе — звуки, которые сегейны не распознали бы или проигнорировали. Он услышал, как Лука взял дыхание. — Вы что сделали, — начал он драматичным контральто, почти шёпотом, с выразительными паузами между словами. Иван не видел, но готов был поклясться, что все охранники, кроме того, который продолжал прижимать его к полу, вскинули конечности к слуховым отверстиям в следующий момент, когда Лука перешёл на пронзительный капризный фальцет: — Вы мне всё испортили! Казалось, этот голос свидетельствовал о перерождении одновременно царевны Саломеи, Анны Болейн, Марии Антуанетты и Елизаветы Австрийской. Все венценосные и легендарно своенравные особы Старой Земли, если бы могли это слышать, встали бы в ряд и зааплодировали. Это был голос человека, который понимал, чем между собой отличаются скандал, истерика и дебош, и умел превосходно исполнить любую арию из этого репертуара. Лапищи охранника продолжали сдавливать Ивана, но уже как-то нерешительно, без энтузиазма. — Вас, болванов, кто сюда звал? — Не унимался Лука. — Возмутительно! Я работаю, как лошадь! У меня выдаётся три свободных часа в год! В мой день рождения! Я приглашаю гостя! А вы.! Хватка совсем ослабла. Кровообращение в руках начало восстанавливаться, но голову от ковра Иван поднимать не спешил. Один из охранников попытался было вставить возражение: — Но тревожная кно… И был перебит резким вдохом. Голос Луки снова упал до драматичного шёпота: — Это вы мне назло. Знаете, что будет, когда мой Отец узнает, что это вы мне назло? Вас уволят. Всех вас. И я прослежу, чтобы вы никогда больше нигде не работали. Я сделаю так, что клоповник, где вас наняли, подожгут. — Но вы правда нажали на тревожную кнопку, — уныло подтвердила горилла в хитиновых доспехах. На пару секунд воцарилась тишина. Потом Лука издал серебристый шаловливый смех (вероятно, встряхивая кудрями в процессе, не могло такого быть, чтобы он не встряхивал кудрями, издавая эти звуки). — А! И правда. Наверное, это мы увлеклись, а брелок неудачно подвернулся в процессе. Упс! Ложная тревога, ребята! Можете отпустить моего гостя и отдыхать. Охрана, мрачно переглядываясь, безмолвно покинула номер так же быстро, как и появилась. Иван поднялся с пола, с наслаждением разминая ноющие плечи. Пригладил волосы, поправил рубашку. Допил воду, которую налил себе до того, как его скрутили. Лука наблюдал за ним, тоже поправляя волосы и собирая их в хвост. Да, он встряхивал кудрями, смеясь, не было никаких сомнений. Повторил, холодно и спокойно, будто их беседа не прерывалась только что скандалом с охранниками: — Значит, тебе было скучно? И ты решил, что тебе можно просто выбрать кого-нибудь в этой песочнице и начать действовать на нервы? Тебе что, десять? Упрёк был несправедлив. В десять Иван, возможно, ещё и наступил бы на этот плакат. Лука — А тебе тогда сколько? Лука вопросительно вскинул бровь, замерев с чуткостью револьвера, снятого с предохранителя, когда Иван подобрал с пола шахматного слона, тронув навершие кончиком пальца. — Пять? Или ты правда привёз с собой шахматную доску только для того, чтобы вогнать мне слона в глаз? Лука усмехнулся. Приятно было наблюдать, что в жизни Иван полностью соответствовал впечатлению, которое производил его стиль игры. Внимательный, вдумчивый, упрямо гнущий свою линию. Редкие качества для человека, даже не сведенного до статусного домашнего животного. Они могли бы простоять молча глядя друг на друга хоть все оплаченное время. В воздухе почти ощутимо пахло порохом. И обоим, очевидно, очень это нравилось. Но у Луки были вопрос, без ответа на который никто из этой комнаты не выйдет. По крайней мере, живым. Ни один из них. Лука вздохнул. Чуть расслабил плечи, устало потирая глаза. Плохо подобранные линзы начинали утомлять. — Надо поговорить. Иван не шелохнулся. Его улыбка стала чуть шире, но теперь в ней отчетливо проступило не только отчаянное веселье висельника, но и что-то похожее на легкое раздражение. — Очень своевременный вывод, — вежливо согласился он. — В результате моих попыток завязать с тобой разговор половина наших коллег теперь уверена, что мы спариваемся. Рад, что ты всё-таки сделал ответный шаг до того, как в этом убедилась вторая половина. Лука не понял. Искренне не понял. Не про коллег — он прекрасно знал, что половина из них считает его шлюхой, которая трахается со всеми подряд, а другая — что у клонов вообще нет репродуктивных органов. Тут ничего удивительного. Но он мог пересчитать по пальцам одной руки ситуации, когда за лет пятнадцать кто-то пытался бы просто с ним поговорить. Асбе не в счет, к ней вообще нельзя применять те же мерки, что к людям или сегейнам. Было только два варианта, что могло произойти, если Лука оказывался с каким-то человеческим существом рядом и вынужден был с ним взаимодействовать: существо либо боялось его, тряслось и стучало зубами, либо стремилось облизать, облапать и разорвать на сувениры. Поговорить никто не стремился. — Завязать со мной разговор? Зачем? — нахмурился Лука. — Где-то в мои двенадцать Асбе сказала, что надо бы откусить мне голову, пока я не вырос и не поджёг мир с четырёх сторон, — отозвался Иван. — Когда я спросил, почему — она упомянула тебя. Он произнёс её имя, выдержав правильные интервалы — малая терция вверх, малая секунда вниз, чистая кварта вниз. — То есть ты с двенадцати лет моя маленькая фанаточка? — ядовито улыбнулся Лука. Иван выпрямился, развернув плечи и слегка разведя руки, как бы предлагая собеседнику оценить его высокий рост и атлетическую комплекцию: — Учитывая средние человеческие габариты — я довольно-таки большая фанаточка, — скромно заметил он. Всё шутит. Яд стал медленно испаряться из улыбки, замершей на губах Луки. Этот сукин сын начинал ему искренне нравиться. Лука хмыкнул. Задумчиво почесал переносицу и выдохнул. — Ладно. Я сейчас вернусь, — заметив веселую искорку в темных глазах, развел руками: — Нет, у меня в чемодане нет пистолета. Так, может, пара метательных ножей. Не переживай, в этот раз привязывать не буду. Лука вернулся меньше чем через минуту. Иван ждал, ловко крутя тяжелую керамическую фигурку между пальцев. Лука положил на кровать доску и кивнул Ивану. — Играем блиц. Будет меньше шансов, что ты врешь, если тебе придется думать над ходами, — этого Лука вслух не сказал. Как и того, что приятно оставить пространство для маневра, дать самому себе легальное право опустить взгляд на доску и сделать вид, что занят анализом позиции, а не продолжать неловкую беседу. Поговорить он хочет. Ну надо же. Можно попробовать, вроде бы Лука еще не забыл окончательно, как это делается. — Пока играем, я тебя слушаю. Не перебиваю. Без фокусов. Обещаю не воткнуть тебе ничего в глаз, пока мы играем. Я, может, мерзавец, чудовище и злодей, но слово держу. Жестом пригласил Ивана присоединиться к расставлению фигурок. Они обменялись коммуникаторами и выставили таймеры обратного отсчёта на пять минут. — Я играю белыми, — сообщил Лука. — Но ты играл белыми в прошлый раз, — возразил Иван. Лука посмотрел на него очень внимательно и повторил: — Я играю белыми. Надеюсь, ты уже успел выучить мой главный вопрос? Иван Иван ответил конём на c6 после того, как Лука вывел своего коня на f3 — больше машинально, чем действительно желая сделать отсылку на их первую партию. Ткнул кнопку таймера. — На твой вопрос не может быть одного ответа, потому что на самом деле это не один вопрос, а четыре. Просто ты, вместо того, чтобы задать четыре вопроса, задал один и тот же — четыре раза. Попробую ответить на каждый из них. Пешечный размен в центре. Перезапуск таймера. — На первый я уже ответил — ты мне интересен. И я тебе тоже интересен, иначе ты бы не продолжил игру. Лука бросил на него быстрый, ничего не выражающий взгляд. Белые — длинная рокировка. Чёрные — короткая рокировка. — Второй вопрос — почему я решил ткнуть тебя в уязвимое место? Потому что я был хорошим мальчиком несколько недель и добился этим вот чего: мы перебросились цитатами, сыграли три-четыре шахматные партии, обменялись реакциями на одно из самых ужасных событий за последние годы и заставили примерно всю галактику строить нелепые предположения. Белые подорвали центр, вынуждая к контратаке. — Твой контракт кончится, — продолжал Иван. — Мой контракт кончится. Через год с небольшим один из нас умрёт на Сцене. У меня нет времени на то, чтобы воровать твои райдеры и пытаться подобрать еду, на которую у тебя нет аллергии. Мне нужно было привлечь твоё внимание сейчас. Один раз я уже сделал ошибку, оставив интересного мне человека в покое, подумал Иван. Я жалел об этом два года назад, жалею сейчас и буду жалеть до конца своих дней. Но второй раз я эту ошибку не сделаю. Вслух сказал: — Нет, правда. Голубика без кожицы и кожица без голубики? Лука ничего не ответил, но едва слышно фыркнул, пряча улыбку в рукав лонгслива. Утащил коня с f6, кивнул, когда Иван с напряжённым вздохом забрал оттуда же слона. Интересно, был ли это тот же самый слон. — Третий вопрос, полагаю, примерно такой — откуда я знаю, что она твоё уязвимое место? Я жил в твоей комнате и знаю, что она жила в соседней. Я нашёл вашу переговорную трубу. Я знаю, что на сорок девятой Сцене она проиграла, а потом объявилась среди повстанцев. Ты выиграл, и я видел, как ты размазал того несчастного. Уверен, он жалел, что выжил в раунде с ней. Теперь она там, а ты здесь, смотришь на плакаты с её лицом. Если я спрашивал, что у вас случилось, Асбе превращалась в шар с глазами и начинала цитировать Шекспира. И это довольно исчерпывающий ответ. Белые проломили королевский фланг. Ситуация выглядела всё более и более неприятно. Пришлось рискнуть ладьёй. Белые сожрали ладью. — И четвёртый вопрос. — Иван изо всех сил попытался не выдать голосом, что у него участилось дыхание и в ближайшие несколько ходов ему не удастся это исправить. — Что я собираюсь с этим делать? Ответ — ничего. Может быть, у вас совместная операция под прикрытием. Может быть, вы собирались сбежать вместе, она смогла, а ты — нет. Мне всё равно. Нам необязательно дружить. Но мы можем скоротать время до Сцены. Контригра чёрных имела шансы на успех. — Подбросить тебе этот плакат означало поставить тебя под угрозу. Но ради этого разговора я рисковал больше, и ты сам это сейчас доказал, — закончил Иван. Оставшуюся минуту раздавались только тихие щелчки таймеров и перестук шахматных фигур. Казалось, воздух вокруг потрескивает. У Луки снова выбилось несколько прядок из хвоста. Иван чувствовал, что ссадину на виске щиплет от пота. Белые контратаковали, смяли защиту чёрных. Шах. Лука выжидательно взглянул на него. В принципе, всё уже было понятно, но Иван всё-таки отвёл своего короля на h8 вместо того, чтобы просто положить на доску. Мат.