Свидание второе. "Стрельба из лука"

Одри думала над местом три дня. Перебирала варианты, отметала их, возвращалась к самым безумным, снова сомневалась. Ресторан – слишком предсказуемо. Кино – никакого разговора, а значит, он просто просидит два часа, сканируя ее профиль в темноте. Галерея – слишком формально, очень похоже на лекцию, которые она в свои студенческие годы не посещала, о чем, если честно не жалела, так как ей меньше приходилось видеть Синнера. Не могло не радовать. Ей хотелось чего-то, где она будет чувствовать себя увереннее. Или, хотя бы не слабее. Идея пришла случайно, когда она листала старые фотографии на телефоне в поисках скриншота с какого-то интернет-магазина. Три года назад они с Рут выбрались за город, просто подышать. Поле, пшеница, васильки, стога сена, разложенные в неровные пирамиды. Тогда было лето, жара, и они смеялись над тем, что городские жители впервые за год видят траву не между плиткой, а в полном ее объеме. Одри тогда чувствовала себя живой, свободной и такой… легкой что ли. Как будто весь груз ответственности и проблем в тот момент спал с ее плеч хотя бы на несколько часов. Непередаваемое ощущение. Она нашла в интернете интересное предложение, какая-то деревня, не далеко от города, там был трактир, который предлагал арендовать лук и стрелы, на фоне прекрасного поля, фото, естественно, прилагались. При чем все это за совершенно скромную цену. Покусав губу и подумав, не то чтобы долго, девушка позвонила туда. Сообщение Малеку она отправила короткое: «Выезжаем в субботу в два. Одевайся по погоде и будь к тому, что ты ничего не умеешь» Ответ пришел через минуту. «Интригуешь. Я люблю, когда ничего не умею.» Одри скривилась, убирая телефона в карман.

***

Они встретились на парковке у торгового центра – нейтральная территория, как она решила. Малек приехал на темном внедорожнике, чисто до скрипа, что у Одри даже совесть заиграла, что тот, вероятно испачкается. Хотя и злорадный смешок против воли, но вырвался из горла. И когда Одри села на пассажирское сиденье, он окинул ее взглядом с головы до ног. -- Кеды, -- констатировал он. – Джинсы с дырками на коленях. Рюкзак. Мы идем в поход? -- Мы едем за город, -- ответила она, пристегиваясь. – Там нет асфальта. На шпильках было бы неудобно. – она посмотрела на Малека и увидела, как с его губ медленно сошла улыбка и задергался взгляд. От этого ей снова захотелось рассмеяться, потому что она видела, как он медленно осознавал, что его только что помытой машине скоро придется не сладко. -- Разумно. – голос его слегка дрогнул, когда он перевел взгляд на дорогу и завел двигатель. – Я прихватил сэндвичи, воду и термос с кофе. Ты не пьешь вино, но кофе, надеюсь, не входит в список запрещенных веществ? -- Кофе можно. -- Уже прогресс. Он не спрашивал куда ехать. Точнее, скорее, не задавал вопросов, почему новигатор ведет их вообще в какие-то дебри. Малек, скорее, пытался проявить хоть какое-то подобие доверия. С каждым поворотом и чем дорого становилась хуже, тем больше он сомневался в правильности своего решения и в благоразумии девушки справа от него. Когда они съехали на грунтовку, он, кажется, начал молится. Ямы, колдобины, и внедорожник раскачивало как лодку в шторм. Малек вслух не жаловался. Только глаз его слегка нервно дернулся, когда колесо провалилось особенно глубоко. Однако, когда Синнер посмотрел на девушку, ему как будто… стало легче. Он усмехнулся, объезжая очередную яму. -- Ты решила проверить мою подвеску на прочность? -- Я решила проверить твои нервы, -- парировала Одри. – Пока вроде… держишься. -- Из последних сил, милая, но я вообще крепкий орешек. Уже почти пришел в себя. Она хотела съязвить в ответ, но в этот момент машина вынырнула из лесополосы, и поле открылось сразу во всей своей красе, что Одри забыла вообще все слова, что когда-то, на протяжении жизни знала. Оно простиралось до горизонта, золотое, тяжелое от колосьев, и ветер ходил по нему волнами, как по воде. Малек сбросил скорость. Потом остановился прямо посреди дороги, чего Одри не ожидала. -- Ты чего? -- Хочу посмотреть, -- сказал он тихо и вышел из машины. Одри наблюдала через лобовое стекло, как он стоит у капота, прищурившись, втягивая носом воздух. На нем были светлые брюки и рубашка с закатанными рукавами – слишком городской для этого места, но почему-то не чужой. Одри вылезла следом. -- Нравится? -- Давно я не был в таких местах, -- ответил Малек, не оборачиваясь. – где только небо и земля. Ощущается все это по-другому. Свободно. – он слегка повернул голову в сторону девушки. – по-домашнему. – он поджал губы, опустив глаза. Одри непонимающе на него посмотрела, но не стала давить с вопросами. – Спасибо. Она правда не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула и пошла вперед, туда, где за следующим холмом должен быть трактир. Трактир оказался на месте. Небольшое деревянное здание с покосившейся вывеской, за которым обнаружился просторный задний двор – скорее просто вытоптанная поляна, чем двор. В углу стояли две мишени, соломенные, потрепанные дождями, а рядом – деревянная стойка с луками и стрелами. Хозяин – грузный мужчина с седой бородой – вышел на крыльцо, когда они подошли. -- Одри? – спросил, прищурияваясь. -- Да, я. Здравствуйте. -- А, ну да, звонила ты. – он перевел взгляд на Малека, окинул его с ног до головы с непонятным выражением и кивнул каким-то собственным мыслям. – Двое, значит. Лук и стрелы там, я все приготовил. Как закончите – ключ вон в том ящике, закроете сами. Мне в город надо. -- Спасибо. Хозяин кивнул, забрался в старенький пикап и уехал, оставив их вдвоем посреди поля, у мишеней, под огромным небом. Малек подошел к стойке, взял один лук, повертел в руках. Одри все это время наблюдала за ним, скрестив руки на груди, сама боясь признаться себе, что на самом деле, правда ждала его реакции на то, что она придумала. -- Стрельба из лука, -- протянул он. – неожиданно. -- А ты умеешь? – она не хотела признавать интерес, проскользнувший в собственном голосе. -- Ни разу в жизни не пробовал. Одри выдохнула – она не осознавала, что задерживала дыхания, ожидая его ответа. -- Я тоже. – Лихт взяла второй лук, примерилась. Тяжелый. Дерево шершавое, тетива тугая, в принципе, это были ее единственные познания о луках, так что с точки зрения Одри Лихт, все было в норме. Этого достаточно – поэтому и предлагаю. Будем учиться вместе. Без нашего вечного соревнования и попыток показаться лучше. Просто… новое. Малек посмотрел на нее долгим взглядом – тем самым, от которого по спине бежали мурашки, потому что невозможно было понять, что он видит, о чем думает. Потом улыбнулся – без насмешки, которую пыталась разглядеть в нем Одри. А просто так. -- Хорошо. Давай учиться. Первый час они просто пытались натянуть тетиву. У Одри руки дрожали от напряжения, стрелы падали в двух метрах от мишени. Они стояли в двух с половиной от нее… А один раз она чуть не пустила стрелу в кусты, потому что не рассчитала силу и направление. Малек, к ее удивлению, оказался ничуть не лучше. Его первые три выстрела ушли в никуда, а стрела, даже не думая лететь падала там же, где Малек отпускал ее. Он еще по несколько секунд смотрел на стрелу, видимо, анализировал… хотя что там анализировать. Для Одри это оставалось загадкой. Четвертый выстрел ушел в боковую стойку, пятый – куда-то в небо. -- Ты целишься или молишься? – спросила Одри, когда его очередная стрела воткнулась в траву с жалким «пумф». -- Пытаюсь договориться с законом физики, -- невозмутимо ответил он. – Пока безуспешно. Она рассмеялась. По-настоящему, в голос, запрокинув голову, и поймала себя на мысли, что не помнит, когда смеялась так в последний раз. Малек замер на несколько секунд, глядя как она смеется, на открывшуюся шею, на покрасневшие ушки, на то, как она прикрывала рот ладошкой. И усмехнулся сам, покачав головой. -- Смеешься надо мной, Лихт? -- Немного, -- призналась она. – Ты очень сосредоточенный, когда проваливаешься. Это мило. -- Мило, -- повторил он так, будто пробовал слово на вкус. – Меня еще никто не называл милым. Запомню. К четвертому часу они сдвинулись с мертвой точки. Одри наконец попала в мишень – не в центр, даже не в круг, просто в край, но стрела застряла в соломе, и она вскинула руки с таким видом, будто выиграла олимпиаду. -- Смотри! Смотри сюда! -- Вижу, -- Малек стоял в трех метрах, опершись на свой лук. – теперь я должен ревновать к мишени или к твоему триумфу? -- К триумфу, -- отмахнулась она. – Мишень не выбирали. Он подошел ближе, чем обычно позволял себе – почти вплотную, и Одри почувствовала запах его парфюма, смешанный с ветром и пыльцой. Прикрыв глаза она вдохнула почти полной грудью этот запах. Малек не видел того, какое спокойное выражение лица у нее при этом было, потому что стоял сзади, так что девушка могла позволить себе чуть больше, чем обычно. Но для нее же оставалось загадкой, почему она вообще захотела этого рядом с ним. -- Дай-ка сюда Он взял ее за запястье, поправил локоть, потом накрыл ее ладонь своей на рукояти лука. Дыхание – теплое, ровное – коснулось ее виска, и девушка вздрогнула, чувствуя, как по шее бегут мурашки. -- Ты слишком напрягаешь плечо. – сказал он, поправляя ее локоть. Говорил тихо, почтишепотом, хотя вокруг не было ни души. – Расслабься. Лук – это продолжение твоей руки. Не борись с ним. -- Я пытаюсь, -- выдавила она, потому что с его ладонью на своей руке, с его дыханием, касающимся ее виска, расслабляться было решительно невозможно. -- Пытайся лучше. Он накрыл ее ладонь своей на рукояти. Его грудь почти касалась ее спины – не касалась, но Одри чувствовала тепло, исходящее от него, и это было хуже, чем если бы он просто прижался. Ожидание прикосновения всегда хуже самого прикосновения. -- Смотри на мишень, -- велел он – не на стрелу. Не на свои руки. На цель. Она посмотрела вперед. Соломенный круг, выцветший от дождей, с нарисованной от руки мишенью – белый центр, красное кольцо вокруг. Простая, понятная цель, которая сейчас казалась какой-то невозможной. -- Выдыхай, когда отпускаешь тетиву. Не задерживай дыхание. Одри сделала как он сказал. Малек отпустил ее руку. Стрела ушла ровнее, чем обычно, и воткнулась в мишень – ближе к центру, что все предыдущие разы. Не в яблочко, нет. Но достаточно близко, чтобы почувствовать: получается. -- Видишь? – сказал он тихо и отстранился. – Когда перестаешь бороться с собой – получается. Она опустила лук. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Ей хотелось сказать что-то колкое, вернуть дистанцию, напомнить ему – и себе – что это всего лишь эксперимент. Но слова не шли. -- Хороший инструмент из тебя бы не вышел, -- сказала она наконец, и голос прозвучал хрипло, даже для нее самой. -- Я не инструктор, -- ответил Малек, возвращаясь на свое место, отходя от девушки, давая ей немного свободного пространства. – Я просто знаю, как выглядит напряжение. И как выглядит доверие. А ты? Ты различаешь? Она не ответила и не спросила, что он имел ввиду, скорее, потому что боялась ответа. И потому, что боялась, что ответа не будет – только улыбка, только очередная загадка только чувство, что ее ведут по лабиринту, из которого нет выхода. Они бросили стрельбу, когда солнце начало садиться. Свет изменился – стал густым, медовым, почти осязаемым. Он ложился на пшеницу так, что каждое зернышко, кажется, светилось изнутри. Васильки – синие пятна среди золота – горели почти фиолетовым в косых лучах, и Одри поймала себя на мысли, что никогда не замечала, сколько таких цветов обычно на таких полях. Сотни. Тысячи. Маленькие осколки неба, упавшие на землю. Они сели прямо на траву у стога сена – прошлогоднего, но еще пахнущего летом, сухой травой и чем-то сладким, напоминающим землянику. Одри подтянула ноги к груди и увидела, что рядом с ними, совсем близко к стогу сена, расположилась та самая земляника, запах которой она ощущала до этого. Она росла себе, сочная, темная, пахнущая. Одри потянулась и сорвала несколько ягодок, с удовольствием отправляя их в рот и делясь с Малеком. Достала из пакета булочки. Уже остывшие за все время их встречи, но все еще вкусные. Малек разлил кофе из термоса в пластиковые стаканчики. Пар поднимался в вечерний воздух, смешиваясь с запахом пыльцы и нагретой земли. -- Ты продумала все до мелочей, -- заметил Синнер, жуя булочку. Откусывал маленькими кусочками, аккуратно, почти методично. Как человек, который привык получать удовольствие от процесса, а не от результата. -- Не люблю сюрпризы, -- ответила она, съедая очередную ягоду. Сладко, до резу в зубах, до легкой горечи на языке – та самая земляника, которая бывает только в конце лета, когда солнце уже выжгло из нее всю кислинку. – Свои хотя бы. -- А чужие? -- Чужие интереснее. Но и страх от них, как будто бы, сильнее. Он не стал спрашивать, почему. Просто кивнул и отпил кофе. Одри заметила, как движется его кадык, как напрягаются мышцы на шее. Отвернулась. Они молчали долго. Минут десять, может, больше. И в этой тишине не было неловкости – только шум ветра в колосьях, далекий крик птицы, их дыхание в унисон. И было так спокойно и приятно, было так… так как надо. Одри прикрыла глаза, откинувшись головой на стог сена, наслаждаясь моментом в полной мере. Одри чувствовала, как усталость растекается по мышцам – приятная, заслуженная после нескольких часов непрерывной работы. Плечо ныло, пальцы саднили от тетивы, но это была хорошая боль, настоящая. Не та что внутри, место которой нельзя определить. -- Расскажи, -- вдруг сказал Малек, не глядя на нее – о чем ты думаешь, когда смотришь на это поле. -- Ни о чем, -- ответила Одри честно. – Просто… оно есть. И я здесь. Этого достаточно. Малек повернул голову, посмотрел на нее сбоку. В его взгляде не было обычно проницательности – только любопытство, которое он не собирался утолять своим обычным анализом, а хотел бы узнать от нее то, что она сама решит рассказать. -- Этого достаточно. – повторил Малек, как будто пробовал на вкус фразу. – ты умеешь останавливаться и не просишь больше. Удивительный дар во времена вечно растущих потребностей. -- Они росли всегда. – усмехается Одри. – И я не умею их останавливать. – призналась она. – Но здесь… здесь получается. Лихт не стала говорить, почему. Не стала рассказывать о том, что такие поля всегда были для нее единственным местом, где она могла бы просто быть, где казалось в детстве, что до нее не достанет ни отец, ни верующие, ни та страшная дверь в подвале. Малек тоже не спрашивал. Может, догадывался. Может, читал ее историю по лицу, по тому, как она сжимает стаканчик с кофе, как дышит. Одри была правда благодарна ему за это молчание. Они вдвоем смотрели на то, как солнце окрашивает поле золотыми красками, как его огненный диск медленно, но верно закатывается за горизонт, заставляя щуриться. Малек смотрел не на поле. Он смотрел на девушку, на то, как ее блондинистые волосы становятся золотыми, как она морщит носик, когда пытается уклониться от лучей в тени деревьев. И мягко улыбался. Когда девушка начала поворачиваться, он отвернулся, снова становясь спокойным и отпил немного кофе. Девушка даже ничего не заметила, а уши Малека слегка покраснели, на удивление даже самому профессору. Одри списала это на жару. Потом ветер переменился. Одри почувствовала это первой – легкое изменение температуры, едва уловимое движение воздуха, которое заставило волоски на руках на руках встать дыбом. Она подняла голову и увидела, как с запада наползает туча. Не облако – туча. Темная, тяжелая, с рваными краями, подсвеченная снизу закатным солнцем так, что казалось черной, как сажа, на фоне багрового неба. Она двигалась быстро – слишком быстро для обычного облака – и по мере ее приближения воздух становился плотнее, тяжелее, пропитанный электричеством. -- Малек. -- Я вижу. Он уже вставал, отряхивая брюки. Одри вскочила следом, и в тот же миг, как будто подгоняя их, ветер ударил сильнее – резкий, порывистый, пригибающий пшеницу к земле, вырывающий из рук пустой стаканчик, который Одри все пыталась поймать, чтобы не мусорить. Стало темно, только не как ночью, а как перед грозой, когда солнце еще не село, но его уже не видно, а цвета становятся резкими и неестественными: пшеница – медной, васильки – чернильными, небо – свинцовым. Первые капли упали на спину Одри, тяжелые и холодные. Она вздрогнула, почувствовала, как футболка намокает, прилипает к коже. -- Нам нужно убираться, -- говорила, хватая рюкзак. – Если эта штука нас накроет, мы не выедем, грунтовка раскиснет за пятнадцать минут. -- Я понял. Они побежали. Малек шел быстрым ровным шагом, сохраняя странное спокойствие. Одри бежала за ним, спотыкаясь о комья земли, чувствуя, как пшеница хлещет по ногам, как ветер срывает дыхание, как дождь становится сильнее с каждой секундой. Малек немного замедлился, придерживая Одри, чтобы она не спотыкалась так часто. Он приобнял ее за плечи и мягко прижал к себе. Девушка не сопротивлялась, ее больше занимал сейчас путь до машины, чтобы поскорее убраться отсюда. Они влетели в машину, захлопнули двери, и в ту же секунду небо разверзлось. Ливень обрушился стеной – не капли, а потоки воды, которые заливали лобовое стекло сплошной пеленой. Дворники на максимуме едва справлялись, успевая только смахивать воды, чтобы Малек мог видеть хотя бы метр дороги. Синнер завел двигатель, включил фары – свет утонул в серой мгле, не добравшись и до первых деревьев. -- Держись. – сказал он и тронулся. Они ползли по грунтовке со скоростью пешехода. Колеса скользили, машину заносило, но Малек вел ее с почти пугающей уверенностью, пока Одри с каждой кочкой метало по салону и она еле держалась, хватаясь за ручку и бардачок. -- Мама, роди меня обратно! – вскрикнула она на очередной яме, зажмурившись и чуть ли не начиная молиться. Почувствовав на своей руке чужую руку, она удивленно открыла глаза. Малек продолжал смотреть вперед, вторую руку все еще держал на руле. Он положил лодонь на руку Одри, которой она вцепилась в подлокотник между сиденьями. -- Все в порядке, выберемся, не волнуйся. Не сильно. – он улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. Он скорее просто хотел успокоить девушку таким образом и на удивление, наверное, двоих, это правда сработало, и дыхание Одри выровнялось, она смогла спокойно смотреть вперед, не взвизгивая на каждой кочке. Поле за стеклом тонуло в серой пелене. Пшеница билась под ветром, как живая, пригибаясь почти к самой земле, и Одри показалось на секунду, что она видит в этом движении что-то отчаянное, почти человеческое. Она не решилась развивать эту мысль. Васильков больше не было видно – только серая муть и редкие вспышки молний где-то далеко, за горизонтом. -- Мы успеем? – спросила Лихт, и голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы. -- Успеем, -- ответил Малек, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Я вывезу. Она поверила. Не потому, что он был профессором или психологом, иди загадочным мужчиной из ее кошмаров. А потому, что в этот момент – под этим небом, в этой грязи, с хлещущим по стеклам дождем и ветром, раскачивающим машину – он вел ее так, будто ничего важнее этого пути для него не существовало и потому что его вторая рука все еще лежала на ее, успокаивающе поглаживая кожу большим пальцем. Она смотрела на его профиль – напряженную челюсть, сжатые губы, морщинку между бровями – и думала о том, что, возможно, это самый честный момент, который у них когда-либо будет. Когда нет места ни играм, ни анализу, ни этим бесконечным попыткам доказать кто из них в этой игре разбирается лучше. Сейчас им не нужно было драться за первенство, сейчас они просто существовали вместе и пытались выбраться из задницы, в которую их загнала идея Одри. Она усмехнулась про себя. Видимо агентство и парни из него все-таки развили в ней это страшное, объединяющее их качество влезать в неприятности. Они выехали на асфальт через двадцать минут, когда дождь уже стихал, превращаясь в мелкую, нудную морось. Гроза осталась позади – серое пятно на горизонте, изредк