Свидание третье. "Ужин в библиотеке"

Третье свидание Одри ждала несколько дней, сама не заметила, как начала время от времени проверять телефон на наличие новых сообщений от Малека. Ничего. Она поджимала губы, но не отчаивалась, а скорее одергивала себя, хмурясь и говорила, что ей не стоит вот так вот сидеть и ждать его сообщения. В первую очередь, потому что он все еще опасный и незнакомый ей человек. Но она ждала. В итоге, когда девушка уже порядком подзабыла о том, как проверяла телефон, а именно, через две недели тишины, сообщение от Малека, оповещающее ее о третьем свидании свалилось ей как снег на голову. А от сообщения не просто несло холодом. Казалось, одного только взгляда на эту пару строк хватило бы, чтобы превратиться в ледышку. «Суббота. Вечер. Одежда для тишины. За тобой заедут.» Сказать, что бедная девушка была в шоке от такой… лаконичности… ничего не сказать. Мало того, что она ждала этого сообщения, что, между прочим, признать ей было крайне трудно, как натуре в основном самодостаточной, так она еще и надеялась, что эти две недели неожиданного молчания закончатся хотя бы «прости что так долго» или чем-то подобным. Губка против воли обиженно поджалась, Одри попыталась тут же восстановиться в собственных глазах и почти демонстративно закатила глаза на его сообщение. «Адрес?» Ответ пришел через минуту. Тоже сухой, тоже безликий: координаты ресторана в центре города, название которого она никогда раньше не слышала. «В семь. Машина будет ждать у твоего подъезда. Не опаздывай.» Одри скривилась. Ей хотелось написать что-то язвительное — про тон, про «одежду для тишины», про то. Что она не собачка, которую можно вызывать командой «ко мне». Но палец завис над экраном, и она поняла, что любой ее ответ — даже самый колки — будет означать только одно: она вступила в игру. И он об этом знает. «Хорошо» — напечатала она наконец. И добавила, не удержавшись: — «Не опоздаю.» Телефон тут же пиликнул. «Знаю.» Одри швырнула мобильный на диван и уставилась в потолок, чувствуя, как медленно закипает внутри. Две недели молчания — и вот он, снова уверенный, снова насмешливый, снова знающий что-то, чего не знает она. — Мразь. Ненавижу его. — выплюнула девушка, скрести руки на груди, наматывая круги по квартире, понимая, что вся ее бравада о «ненависти точно закончится также быстро, как и началась. Она в принципе была достаточно отходчивой. А на него почему-то, даже если очень сильно хотелось, долго злиться совершенно не получалось. *** Суббота наступила с какой-то обреченной быстротой, будто дни сговорились против нее и пролетели в два счета, не оставив времени на раздумья, хотя, возможно, всему виной тот факт, что она совершенно этого выходного не ждала, от того часы и дни летели как болиды по трассе. Собираясь, девушка перемерила пять нарядов. Платье было слишком нарядно, будет выглядеть так, будто она старается — даже несмотря на то, что так оно и было, девушка хотела добиться эффекта, что якобы она надела первое, что попалось ей под руку в шкафу — совершенно не подходит. Джинсы — слишком повседневно, он подумает, что она не придает значения. Юбка со свитером — будет легко снять, и юбка может задраться… — какого черта, Лихт, ты вообще зачем об этом думаешь? В итоге она остановилась на том, в чем чувствовала себя собой: черные брюки, простая шелковая блуза с длинным рукавом, волосы распущены, минимум косметики. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела так, будто ей все равно. Которая не ждала. Которая просто согласилась на вечер, потому что ей нужна книга, а не потому, что ей хотелось снова увидеть его профиль на фоне закатного поля и пережить это странное, всеобъемлющее спокойствие. Она почти поверила в это отражение. Машина — черный седан с тонированными стеклами — ждала у подъезда ровно в семь. Водитель, молчаливый мужчина в строгом костюме, только кивнул, когда она села на заднее сиденье, и ничего не сказал всю дорогу. Одри смотрела в окно на проплывающие огни города и пыталась угадать, что ее ждет. Одежда для тишины — что бы это ни значило, звучало одновременно интригующе и тревожно. Малек любил эти игры — создавать загадки, заставлять ее ломать голову, пока он наблюдает. Ресторан оказался в старом здании, с неприметной дверью между двумя магазинами. Если бы не адрес в телефоне, Одри прошла бы мимо, даже не заметив. Водитель открыл перед ней дверь и жестом указал на вход. Она толкнула тяжелую деревянную дверь и вошла внутрь. Тишина ударила в уши, как физическая сила. Казалось, здесь специально все стены обклеены шумодавом, иначе, объяснить эту странную, почти звенящую тишину Одри не могла бы. В Лондоне в принципе никогда не бывает по-настоящему тихо. Даже ночью, даже в самых глухих переулках всегда есть фон — гул машин, отдаленные сирены, гул города, который не спит никогда. Одри привыкла к этому шуму настолько, что перестала его замечать. Он был воздухом, водой, частью реальности, которую не оспаривают. Здесь же реальность, казалось, была другой. Потому что помимо тишины, что проникала в каждую жилку и селилась там, даруя странное спокойствие, Лихт обнаружила, что и ресторан не был на самом деле рестораном. Он оказался библиотекой. Старой, настоящей библиотекой, с высокими стеллажами из темного дерева, уходящими вверх, к потолку с лепниной. Тысячи книг в кожаных переплетах, с потускневшими золотыми буквами на корешках. Свет исходил от нескольких торшеров с теплыми абажурами и от свечей, расставленных на маленьких столиках. Ни одного верхнего света. Ни одной лампы дневного освещения… И ни одного человека. Одри сделала несколько шагов внутрь, и каждый шаг отдавался в тишине неестественно громко — шелест ее брюк, шорох подошв по паркету, даже ее собственное дыхание казалось оглушительным. — Закрой дверь, — раздался голос Малека откуда-то из глубины, заставляя девушку вздрогнуть, но не от неожиданности, а от того, как ее нервы, напряженные этой непривычной для нее обстановкой, отреагировали на звук после нескольких секунд абсолютной тишины. Она закрыла дверь, и звук щелчка замка показался ей выстрелом. — Ты здесь? — спросила Одри, и голос прозвучал слишком громко, почти вульгарно в этом святилище молчания. Лихт скривилась от собственной «бескультурщины». — Иди на свет. И она пошла. Между стеллажами, в небольшом углублении, стоял стол — накрытый на двоих. Белая скатерть, тяжелые столовые приборы, хрустальные бокалы, которые мерцали в свете свечей. В центре — букет полевых цветов, и Одри узнала в них васильки. Те самые, с того поля. Уголки губ дрогнули в непроизвольной, но искренне-теплой улыбке. Малек сидел в кресле напротив пустого стула, наблюдая за ней, поставив одну руку локтем на подлокотник и пальцами касаясь губ, взглядом пробежавшись по всей ее одежде. На нем был темно-серый костюм тройка без галстука, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, волосы чуть растрёпаны — как будто он провел весь день здесь, в этой тишине, и даже не подумал прихорашиваться ради нее. Но что-то в этом цепляло Одри лишь сильнее, от чего она не могла отвести от него взгляда несколько секунд. Ей именно этот образ почему-то показался самым настоящим из всех, что она видела. — Одежда для тишины, — повторила она, подходя к столу. — Я думала, это метафора. — Нет, — он указал ей на стул, аккуратно вставая и отодвигая его для нее, как стоящий джентльмен. — Это условие. Здесь нет музыки. Нет официантов. Нет посторонних звуков. Только мы, книги и тишина, — он дождался, когда девушка сядет за стол, и, слегка наклонившись, прошептал ей на ухо, не касаясь ее. — Я хочу, чтобы ты услышала, как это — когда нечем заполнить паузу. Когда остается только то, что мы говорим. Или, о чем думаем. — он задержался около ее волос, прикрыв глаза и поведя носом, вдохнул ее шампунь, а затем достаточно быстро отстранился. Одри чувствовала жар его тела, или так на нее влияла вся эта обстановка, что все органы чувств обострились до невероятного, ощущала под пальцами прохладную скатерть. Свечи, бросая тени на окружение и на Малека, обошедшего стол, делая его старше, резче, загадочнее, казались до ужаса яркими. — А еда? — спросила Одри, чтобы сказать хоть что-то. — Готовят в отдельном помещении. Я приношу сам. — Он налил ей воды из графина — прозрачной, с долькой лимона. — Не волнуйся, вина не будет. Только то, что ты захочешь. Чай, кофе, вода. — Чай, — сказала Одри автоматически. — Зеленый. Малек кивнул и отошел от девушки, оставляя ее одну, в библиотеке, в тишине, которая давила на уши с такой силой, что она почти слышала, как по венам течет кровь. Наедине с собственными мыслями. «И что ты здесь забыла, Лихт? — мысли достаточно быстро настигли ее, заполняя всю голову и не давая расслабиться. — Не оправдывайся книгой. Ты могла, как угодно, по-другому договориться с ним, но нет же, твою мать, тебе нужно было согласиться на это! А теперь сидишь здесь, в темноте и тишине и совершенно не знаешь, чего ожидать. Ты даже не до конца уверена, не псих ли он случаем! Ты на его территории, в его власти… — на мгновение тишина, а затем последняя мысль, пришедшая перед возвращением Синнера, совсем тихая и почти отчаянно-честная. — Тебе это нравится и самым правильным будет перестать врать самой себе и играть в психологические игры с самой собой, пытаясь заставить себя думать, что все не так.» Малек вернулся всего через несколько минут — не дольше, чем нужно, чтобы заварить чай, но Одри показалось, что прошла вечность. Поставил перед ней чашку — тонкий фарфор, ручная роспись — и сел напротив. — Спасибо. — голос девушки от чего-то охрип. — Не за что. И снова наступила эта тишина. Не та, которая была раньше, когда они сидели у стога и ветер шумел в колосьях, и это был естественный фон, уютный и живой. Это тишина была другой — сделанной, искусственной, как музейный экспонат. Она требовала к себе внимание. Она не позволяла расслабиться. Одри сделала глоток чая. Вкус был правильным — зеленый, с легкой горчинкой, не перестоявший. Она ненавидела перестоявший зеленый чай. Малек, кажется, знал это. Или угадал. Зная Синнера, хоть и так немного, скорее первое. Она аккуратно поставила чашку на блюдце, и звон фарфора прозвучал как удар колокола. — Я ждала две недели, — сказала она вдруг, не планируя этого толком. Слова вырвались сами, нарушая тишину, ломая ее хрупкую поверхность, как лед под ногами. Малек не удивился. Не дрогнул. Только чуть приподнял бровь — вопрос, не осуждение. — Я знаю. — Ты специально молчал. — Да. — Чтобы я поняла, что жду? Малек наклонил голову, рассматривая ее так, будто она была особенно удачным экспериментом в его коллекции. — Чтобы ты поняла, чего ты ждешь. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Разница есть. Я не проверял твою лояльность, Одри. Я дал тебе пространство, что ты сама услышала себя. И ты услышала. Иначе не спросила бы. Она хотела возразить, что было свойственно ее непокорному характеру. Хотела сказать, что он все выдумал, что она не ждала, что ему просто нравится приписывать ей чувства, которых нет. Но в голове голос настойчиво твердил «Себе хоть не ври» и слова застряли в горле. Он смотрел на нее — спокойно, без какой-либо насмешки, которую она так отчаянно пыталась найти в его лице — и она знала, что он видит правду. Или хотя бы ее часть. — Это жестоко, — сказала она наконец. — Не сказал бы, — ответил он, отпивая от своего чая, смотря на девушку поверх фарфора. — Ты предпочитаешь жесткую честность или сладкую ложь? — Ни то, ни другое. — Не бывает. Малек поднялся, обошел стол и протянул ей руку. Одри посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с четкими линиями судьбы, которые она, если бы была гадалкой, или ведьмочкой, как называл ее Давид, попыталась бы прочитать. — Что ты делаешь? — Приглашаю тебя на экскурсию. — Малек усмехнулся краем губ. — ты же хочешь посмотреть на книги. Я вижу, как ты косишься на стеллажи с тех пор, как вошла. Она не стала отрицать. Вложила свою ладонь в его — его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, теплые, сухие, уверенные — и поднялась. Они пошли между стеллажами медленно, почти бесшумно — или ей только казалось, что бесшумно, потому что тишина уже перестала быть враждебной. Она стала их тишиной, общим пространством, к которому успел привыкнуть, которое они заполняли шагами и дыханием. Малек останавливался у некоторых полок, доставал книгу, протягивал ей. Не комментировал, не читал лекций — просто давал посмотреть. Одри брала, открывала на первой странице, чувствовала запах старой бумаги, типографской краски, времени. Лихт не спрашивала, чьи это книги, было логично. Не спрашивала, как он получил доступ в это место. Не спрашивала, почему привел ее сюда. В тишине вопросы казались лишними — они были коварно громкими, слишком грубыми для этого воздуха, пропитанного пылью веков и воском свечей. Они остановились у окна — высокого, арочного, с цветными витражами, которые в темноте казались просто темным стеклом. Малек не отпускал ее руки будто специально. — Ты злишься на меня, — сказал он шепотом, не спрашивая, а утверждая. — Да, — призналась девушка без зазрений совести. — За две недели. За то в сообщении. За то, что ты всегда знаешь больше, чем говоришь. — Это несправедливо, — сказал Малек, поворачиваясь к ней, говоря все также тихо. Между их лицами оставалось всего несколько дюймов. — Ты тоже знаешь больше, чем говоришь. Мы просто выбрали разные стратегии. Ты молчишь, потому что боишься. Я молчу, потому что жду подходящего момента. — Для чего? Одри наконец повернулась к нему, в полумраке свечей, доносившихся от стола, его лицо оказалось слишком близко. Так близко, что она видела, как зрачки расширены, как тени от ресниц падают на скулы, как блестят губы — чуть влажные, чуть приоткрытые. — Чтобы задать вопрос, на который ты не захочешь отвечать. Лихт замерла. Сердце забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые все еще лежали в его руке. — Какой вопрос? Малек молчал долго — так долго, что Одри начала слышать свое дыхание, его дыхание, их общий ритм, который постепенно выравнивался, становясь почти единым. — Ты боишься, что я привяжусь к тебе? Она открыла рот, чтобы ответить — что-то, как обычно, острое, защитное, то, что восстановит дистанцию и напомнит ему, что она не испытуемая, а равноправный участник. Слова не шли долго. Несколько секунд, если не больше. Момент был почти упущен, она почти поверила в то, что не может возразить ему, но затем слова будто бы сами сорвались с губ. — Я не боюсь того, что ты можешь ко мне привязаться, Малек, я боюсь последствий, которые дарует такого рода одержимость, — она отстранилась, возвращая комфортную ей дистанцию и сделала спасательный шаг назад. — Ты знаешь, ведь я уверена, что ты не способен на нормальную… привязанность? Ты весь как будто не от мира сего, а такие люди, знаешь ли, не сильно привлекают. В этом, пожалуй, твоя главная проблема. — Она скрестила руки на груди и отошла еще на шаг, не решаясь посмотреть прямо на него, ее взгляд блуждал по стеллажам с книгами. Я не хочу называть все, что сейчас происходит свиданиями не просто так. Свидание предполагает симпатию с двух сторон. Такого между нами… нет. — Она отвернулась, не видя, как Малек разглядывает ее профиль, и как его уголки губ слегка поползли вверх. Малек кивнул, как будто услышал все, что нужно. Он вобрал в легкие побольше воздуха и долго выдохнул, прикрыв глаза. А затем сказал, как ни в чем не, бывало, будто совершенно по-человечески старался заполнить неловкую тишину после монолога и перевернуть это не для всех приятную страницу их странных взаимоотношений. Одри оставалось лишь гадать, понял и поверил ли он в то, что она сказала. Потому что она и сама, кажется, не до конца верила. — Еда остывает, пойдем. Они вернулись за стол, и Малек принес ужин — теплый, ароматный, с видом, будто он сам его готовил, настолько… домашний. Хотя Одри знала, что это не так. Ели в тишине. Не потому, что говорить было не о чем, совершенно наоборот, а потому что после того, как Лихт выговорилась, им нужно было время, чтобы прийти в себя и сделать выводы. Где-то на середине ужина Одри поймала себя на том, что смотрит на его руки. На то, как он держит нож, как отрезает кусочек мяса, как подносит ко рту. Движения точные, экономные, без лишних жестов. Руки человека, который контролирует каждое свое действие. Она вспомнила, как эти руки лежали на ее в машине под дождем. Как большой палец гладил ее кожу, успокаивая, давая то, чего она не просила. — О чем ты думаешь? — спросил Малек, не поднимая глаз. — О том, что ты опасен, — честно ответила она. Малек кивнул, не поднимая глаза и улыбнулся — той улыбкой, которая была только для нее, для их разговоров для этих свиданий. — Не боишься оставаться с психом один на один? — он усмехнулся, отправляя в рот очередной кусочек мяса. — Но, справедливости ради, ты тоже опасна, Одри. Лихт не стала спорить. После ужина Малек не предложил десерта. Вместо этого он подошел к одному из стеллажей, достал книгу — старую, в потертом кожаном переплете — и положил перед ней на стол. — Это первая часть, — сказал он. — Та самая книга, ради которой ты здесь. Бери. Читай, делай с ней все, что только вздумается. — Малек смотрел ей в глаза, заставляя ее держать зрительный контакт. — Твоим друзьям из Астреи ее будет достаточно с головой. Ты выполнила свое задание, если хочешь так считать. Но если ты захочешь продолжить эксперимент или получить вторую часть. — Он замолчал на мгновение, пододвигая книгу к девушке чуть ближе, не отрывая от нее взгляда. — Напиши. Не важно зачем. Я буду рад. Он проводил ее до машины, помог сесть, как настоящий джентльмен, однако не касался ее, даже случайно, что раньше уже почти вошло в вещи привычные. Малек в последний раз посмотрел ей в глаза через открытое окно, держа руку на крыше машины. — Прочти ее первой, моя драгоценная. — он хлопнул два раза по железу, отстраняясь и машина тронулась. Под неровно падающими дорожными фонарями, на заднем сиденье машины Одри открыла книгу. На ее колени упала записка на салфетке. Кажется, Малек сделал ее сегодня вечером, по ка она не видела. «Ты боишься, что привяжешься ко мне?» Да. И это было страшно.