О чем мы не говорили.

Она сидела на кухне уже больше часа. Чай давно остыл — Одри помнила, как заваривала его, помнила пар, поднимающийся над чашкой, помнила, как поставила ее на стол, собираясь сделать первый глоток. Но так и не сделала. Жидкость потемнела, покрылась тонкой пленкой, и теперь напоминала не напиток, а что-то давно умершее, оставленное на потом и в итоге беспощадно забытое. Уличный фонарь за окном пробивался сквозь щель в шторах — узкая полоса желтоватого света, которая падала на край стола, на край книги, на ее пальцы, лежащие неподвижно, как у спящего. Книга была открыта на первой странице. Одри смотрела на нее уже полчаса, но не прочитала ни строчки. Мало того, что не могла — книга была написана на неизвестном ей языке — так еще и буквы расплывались. Голова была занята совершенно другим. Тем, что случилось четыре часа назад. Тем, что сказал Малек. Тем, что она не сказала. Холодильник включился с глухим, низким гулом, и в тишине дома этот звук показался оглушительным. Одри вздрогнула, не ожидая, хотя должна была — она знала, что он включается каждые сорок минут, знала этот дом, знала эти звуки, но сегодня все было другим. Сегодня даже дом Астреи казался ей чужим. Когда только он стал родным? Она провела пальцем по краю чашки. Фарфор был холодным — таким же холодным, как ее руки. «Почему ты не пьешь чай, когда он горячий? — спросила она себя с раздражением. — Почему ты все откладываешь?» Потому что она откладывала все. Ответы. Разговоры. Решения. И сейчас она сидела здесь, в темноте, с открытой книгой, которую не читала, и остывшим чаем, который не пила, и думала о мужчине, о котором не должна была думать. «Ты боишься, что привяжешься ко мне?» Его голос звучал в голове отчетливо, будто он стоял за спиной. Низкий, спокойный, с той какой-то томной, глубокой хрипотцой, которая появлялась, когда он говорил тише обычного. Вопрос, который он не задал у окна, среди книг и свечей, когда ее рука все еще лежала в его. Он не задал, а она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как воздух между ними становится плотнее, как сердце бьется где-то в горле, как каждая клетка тела кричит «да», но при этом разум почти отчаянно пытается выкрикнуть «нет», оставляя за ней последнее право считать себя самодостаточной и ничего не боящейся. Одри ничего не сказала ему, но когда в машине на ее колени выпала записка, пока она сжимала книгу так, что побелели костяшки, а место их последней встречи все дальше уплывало из виду, в голове билось всего одно слово, которое перекрывало своим существованием все «за» и «против» ее бесстрашия. «Да». Не на тот вопрос, который он осмелился озвучить при ней, глядя в глаза, а на тот, который остался между ними страшным секретом, выцарапанным на клочке салфетки, как его свидетельство, что он видит куда больше, чем говорит, и, возможно, понимает Одри лучше нее самой. «Ты боишься, что я привяжусь к тебе?» «Я боюсь, что привяжусь к тебе» Одри закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Свет от фонаря падал ей на лицо, окрашивая в теплый цвет. Она чувствовала его на коже, как чужое прикосновение. «Игра, — подумала она. — Это просто игра. Он сказал — эксперимент. Десять встречь. Книга. Никаких обязательств.» Но если это игра — почему ей так страшно? Почему она прокручивает в голове каждую его фразу, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, пытаясь выудить из них смысл, которого, возможно, нет? «Потому что ты психолог, — ответила она себе. — Потому что ты привыкла искать то, что скрыто. То, о чем люди не говорят». Но это была ложь и Одри, к собственному сожалению, это знала. Она была психологом, да. Но сейчас она анализировала не его. Себя. Лихт открыла глаза и посмотрела на свою правую руку. Ту, которую он держал в машине под дождем. Ту, на которой его пальцы лежали спокойно, уверенно, как будто имели на это право. Она медленно поднесла запястье к лицу и вдохнула. Ничего. Только запах собственной кожи, крема с кокосом, которым она пользовалась и все. Ничего от него. Ни того горьковатого запаха, который она уловила в библиотеке, когда Малек стоял слишком близко. Ни теплого дерева, ни кожи переплетов, ни того запаха его тела, настоящего, натурального, что заставляло ее закрывать глаза и дышать глубже. Она опустила руку и почувствовала, как к щекам приливает жар — стыд, злость, раздражение на саму себя за этот жест. За то, что она искала его запах на своей коже. За то, что ей хотелось его почувствовать. — Ты идиотка, Лихт, — прошептала она в пустоту кухни. Холодильник выключился, и тишина стала полной — такой густой, что можно было резать ножом. В этой тишине Одри слышала свое дыхание, биение сердца, легкий звон в ушах который всегда появлялся, когда вокруг было слишком спокойно. Хотя в библиотеке звона она не слышала, как будто все там было пропитано напряжением и ни о каком спокойствии и речи идти не могло. Она посмотрела на книгу. Первая страница — и ни черта не понятно. Она могла бы попробовать через латынь, которую знала не то, чтобы хорошо, но со словарем справлялась. Но не сейчас. Сейчас она не могла читать. Не могла думать о том, ради чего все это затевалось, а потому она закрыла книгу. Кожаный переплет был теплым от ее рук, от тепла ладоней, которые сжимали его последние два часа. Одри провела пальцами по обложке, чувствуя тиснение, шершавость времени, и подумала о том, что эти же пальцы четыре часа назад лежали в его руке. «Если это не симпатия, — спросила она себя, глядя на бордовый прямоугольник книги в полумраке, — То что тогда?» Она не знала ответа и это было хуже всего. Не его загадки и молчание, не игры. А то, что она не могла понять собственных чувств. Она, психолог, человек, который привык выкладывать эмоции по полочкам, давать им названия, находить причины и следствия. Она не могла назвать то, что происходило внутри нее. «Это опасно?» — Возможно. «Это глупо?» — Определенно. «Это можно остановить?» — Одри не была уверена, что хочет. Лихт поднялась из-за стола. Чашка с остывшим чаем осталась на месте. Книга — тоже. Она прошла в спальню, не зажигая света, и легла на кровать, поверх одеяла, не раздеваясь, хотя обычно терпеть не могла садиться на постельное белье в уличной одежде. Не до того сейчас. Сквозь неплотно задернутые шторы в спальню пробивался холодный лунный свет, окрашивая часть комнаты в серебро, размывая краски и границы между сном и явью. Она уже почти заснула, когда в голове снова загорелась эта мысль. «Ты боишься, что привяжешься ко мне?» — Да. Боюсь. — Сказала это лишь себе, чтобы наконец определиться, чтобы проговорить вслух. Всегда сама советовала такое пациентам, и сейчас искренне надеялась, что это правда может помочь. И теперь это «да» лежало между ними, даже если он никогда о нем не узнает. Оно было. Озвученное. Оно стало частью ее. Частью этой ночи, этого дома, этого серебра от луны в комнате. Оно было реальным. Несмотря на то, что сон укрывал ее одеялом бессознательного, неумолимо продвигаясь, полностью заснуть у нее получилось не скоро. Просто лежала, чувствуя, как усталость растекается по телу, но не приносит облегчения, как мысли кружат по одному и тому же кругу, возвращаясь к нему. К его рукам. К его голосу. К тому, как он смотрел на нее у окна, и в его взгляде не было ни насмешки, ни игры — только вопрос, на который она не захотела отвечать. «Я сказала ему, что симпатии нет.» «Но если это не симпатия — что тогда?» «И почему мне так страшно от того, что я не знаю ответа?» Одри не нашла ответа и в этот раз. Просто лежала в темноте, слушая как где-то далеко, за стенами ее маленькой комнаты продолжает жить природа и город. Шумят машины на трассе. Где-то лает собака. Где-то смеются люди, которым не нужно задавать себе эти вопросы. А она лежала и думала о том, что, возможно, зря согласилась на этот эксперимент. Или зря не согласилась на что-то большее. Она не знала. И ей было страшно.

***

Она проснулась с тяжелой головой и чувством, что спала не больше часа. Хотя, судя по свету, пробивающемуся сквозь шторы, было уже около девяти утра. Одри перевернулась на спину, посмотрела на потолок — днем пятно от луны исчезло, оставив после себя только бледную, ничем не примечательную поверхность. Одри могла бы проваляться в постели еще час. Могла бы закрыть глаза и сделать вид, что у нее выходной. Но где-то в коридоре послышались шаги — уверенные, тяжелые, с той размеренностью, которая принадлежала только одному человеку в этом доме. — Лихт, ты жива? — голос Давида прозвучал приглушенно, сквозь дверь. — Кофе стынет. Я его не спасу во второй раз. Прошлый раз ты спала как убитая, я не докричался. Одри прикрыла глаза и выдохнула. Астрея. Да. Она больше не живет одна, а значит и личного пространства у нее стало в разы в разы меньше. Она забыла об этом на секунду, когда открыла глаза, потому что еще не привыкла. Забыла, что теперь ее утро начинается не с тишины собственной кухни, а с топота, голосов, случайных столкновений в коридоре и вечных споров о том, кто съел последний йогурт. Астрейцы приняли ее — не как коллегу не как временного постояльца, а как свою. Это было странно. Это было непривычно. Иногда это было невыносимо. Но сегодня, после ночи, проведенной в попытках не думать о Малеке, этот шум казался почти спасительным. — Жива, — крикнула она в ответ, садясь на кровати. — Дай мне десять минут. — Тебе вечно десять минут, — проворчал Давид, но без злости, и его шаги удалились в сторону кухни. Она привела себя в порядок быстро — душ, джинсы, простая футболка, волосы в хвост. Книга лежала теперь у нее на столе, так что никто о ней пока что не знал. Одри убрала ее в верхний ящик стола и вышла.

***

Кухня Астреи была большой, светлой, с окнами в сад, которые выходили на ту самую статую, возле которой Кассиэль любил сидеть часами. Сейчас статуя была пуста — ее любимый стражник, кажется, еще не проснулся или уже ушел на утреннюю прогулку с волками. Зато на кухне был Давид. Он сидел ха столом, в одной футболке и домашних штанах, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Увидев Одри, он поднял бровь, окинул ее взглядом и покачал головой. — Ты выглядишь так, будто тебя переехало поездом, а потом грузовиком, — сказал он без приветствия. — Дважды. — Спасибо, Давид, ты само очарование, — буркнула Одри, проходя к столу и беря кофе, которое пододвинул к ней мужчина. — Я просто констатирую факт. — Он отложил телефон и повернулся к ней. — Не спала? — Спала. Плохо. Но спала. — Разница есть. Она не ответила, закрыв глаза, вдыхая запах кофе — горьковатый, бодрящий — и подумала о том, как пахло вчера в библиотеке: деревом, кожей, чем-то горьковатым. Одри резко распахнула глаза, пытаясь отогнать от себя эти мысли. — Ты вчера где была? — спросил Давид, отпивая из своей чашки кофе. — Я тебя вечером искал, хотел отчет показать по тому делу. — Встречалась с… одним человек, — ответила девушка, наконец сев напротив. — С Малеком? Она подняла взгляд. Давид смотрел на нее с легкой усмешкой, но в глазах было что-то другое — настороженность, может быть, или просто привычное для него любопытство. — С чего ты взял? — Потому что ты выглядишь так, будто встретилась с Малеком, — ответил он просто. — Всегда после него у тебя такой вид. Как у кошки, которую погладили против шерсти. — и Одри может быть и хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она чувствовала себя именно так — вся наизнанку, каждая клетка напряжена, и никак не расправить шесть обратно. — Все нормально, — ответила Лихт наконец. — Просто… разговаривали. — О чем? — О книгах. Давид хмыкнул. Отпил кофе. Не сводя с нее взгляда. — Знаешь, Одри, — сказал он, ставя чашку на стол, — Я не психолог. В отличие от тебя. Но даже я вижу, когда человек врет. Особенно, когда человек врет. — Давид видел, как Лихт поджала губы. — Я не вру. — Ты не договариваешь, — он пожал плечами. — Это не мое дело, правда. Просто… будь осторожна. С ним. Я не знаю, что у вас там происходит, но что-то в этом профессоре меня напрягает. --Тебя напрягает все, что ты не можешь объяснить, — парировала Одри. — Возможно, — Давид поднялся, забрал чашку и направился к раковине. — Но иногда это чувство говорит не о моей ограниченности, а о том, что там действительно есть что-то, чего я не должен объяснять, а обходить стороной. — Он вышел из кухни, оставив ее одну. Одри сидела за столом, сжимая чашку руками и смотрела в окно. Сад Астреи был зеленым, ухоженным, с дорожками, посыпанными гравием, и старыми деревьями, которые помнили, наверное, еще тех, кто жил здесь до нее. Статуя Астреи — белая, с трещиной на груди, о которой Микаэль как-то сказал, что она появилась «очень давно и не от времени» — возвышалась в центре, и солнечный свет падал на нее так, что казалось, будто она плачет. Одри решительно направилась на улицу, понимая, что ей нужно побыть одной хотя бы немного, а в этом доме навряд ли такой привилегии она дождется.

***

Лихт шла по мокрому тротуару, обходя лужи, и думала. О вчерашнем, библиотеке, о том, как он стоял у окна, и свет свечи делал его лицо мягче, моложе. О том, как он спросил: «Ты боишься, что я привяжусь к тебе?» — и как она ответила. «А что мне нужно было ответить в другом случае? — Спросила она себя. — «Да, боюсь, потому что тогда мне придется признать, что я тоже»?' Она остановилась у светофора, глядя на красный свет, сама не помнила, как села в такси и уехала в город, подальше от парней, и почувствовала, как внутри поднимается раздражение — на себя, на него, на всю эту ситуацию. «Ты психолог, Лихт. — повторяла она себе уже в который раз. — Ты должна уметь анализировать. Ты должна уметь называть вещи своими именами». Но она не то, чтобы могла. Потому что «называть вещи своими именами» означало признать, что Одри думает о нем не как об эксперименте. Не как о профессоре. Не как о способе получить книгу. «А как?» Она не закончила эту мысль. Загорелся зеленый, и она пошла вперед, смешиваясь с толпой, чувствуя себя такой же серой и безликой, как небо над головой. Она зашла в кафе на углу, взяла зеленый чай со льдом (кофе больше не хотелось), села у окна. За стеклом шли люди. Куда-то спешили, кого-то ждали, о чем-то говорили по телефону, смеялись, спорили. Жили. А она сидела и прокручивала в голове вчерашний разговор. Снова. Снова. Снова. «Я не инструктор. Я просто знаю, как выглядит напряжение. И как выглядит доверие.» «Ты боишься, что я привяжусь к тебе?» «Вернешься. Потому что тебе нужно знать, что дальше. Не в книге. В нас.» Не хотелось радовать его, подтверждая теорию, но, кажется, сейчас она по-другому и не могла. Одри закрыла глаза и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Вот где был момент. Вот где она могла сказать иначе. У окна, когда он задал свой вопрос. Одри могла не разглашаться тирадой о страхе одержимости, а задать свой вопрос: «Да. Боюсь. А ты?» Но Лихт не спросила. Девушка отстранилась — не физически, потому что он уже отстранился первым, а внутренне. Закрылась, сделала вид, что на вопрос можно ответить, парировав все его аргументы и сделав вид, что ей все равно. Но ей было не все равно. И сейчас, сидя в кафе, глядя на людей, которые не знали не ее имени, ни ее проблем, она признала это, даже не предприняв попыток оправдаться или перевести все в шутку. «Я анализирую его так, будто он пациент. Изу скрытые мотивы, слабые места, точки давления… Но на самом деле я анализирую себя. Свои реакции. Свое тело, которое не слушается разума. Свои мысли, которые возвращаются к нему снова и снова, и не важно, хочу я того или нет. И мне совершенно не нравится то, что я вижу. Потому что я вижу женщину, которая боится. Не его, черт побери, а себя. Своей собственной способности привязаться. Своей собственной потребности в ком-то, кто будет смотреть на меня так, как смотрит он. Даже несмотря на то, что я уже успела пережить за всю свою паршивую жизнь, я все равно ищу того, кто может дать мне любовь и тепло. Только Малек под эту кандидатуру плохо подходит… наверное.» Одри открыла глаза. За окном женщина в красном пальто разговаривала по телефону и смеялась — громко и искренне. Одри позавидовала ей. Не пальто. Не смеху. А тому, что у этой женщины, кажется, не было внутри этого тянущего, ноющего вопроса, на который нет ответа. Стоит ли доверять человеку, надеясь получить то, чего правда желаешь. Чего-то настоящего, а не очередную игру. Одри допила чай, поставила стакан на стойку и вышла на улицу. Дождь кончился. Сквозь тучи пробивался слабый, бледный свет, который нельзя было назвать солнцем, но который хотя бы не давал городу утонуть в серости окончательно. Лихт направилась обратно в Астрею и думала о том, что следующее свидание будет через несколько дней. Что она снова увидит его. Что он снова будет смотреть на нее так, будто знает о ней больше, чем она сама. Так и было. Теперь, почему-то Одри была в этом уверена. Как и в том, кажется, что свидание будет. Она его устраивает и точно возьмет несколько дней на «передышку», чтобы привести в порядок мысли. Возможно несколько недель. Но встреча… свидание точно состоится. Ей практически отчаянно хотелось увидеть его снова, как бы Одри не противилась этой мысли. «Ты боишься привязаться ко мне?». Снова эти слова прозвучали в ее голове как колокол. Одри промолчала даже в голове. Лихт была уверена, что она снова, скорее всего, не задаст тех вопросов, которые нужно задать. «Ты боишься привязаться ко мне?» Не потому, что боится ответов. «Ты боишься привязаться ко мне?» А потому, что боится, что ответов не будет. «Ты боишься привязаться ко мне?» Или — что хуже — они будут. И тогда придется что-то с ними делать. А она не знала, что именно. «Ты боишься привязаться к нему?» — Я, кажется, уже.