Свидание четвертое. "Модный показ"

Четвертое свидание Одри придумывала не три дня. Она думала над ним почти неделю — и это была не день и не отсутствие идей, а тщательное, почти маниакальное желание сделать правильно. После библиотеки, после записки после того, как она прошептала в пустоту спальни «я, кажется, уже», ей нужно было вернуть контроль в свои руки. Как минимум над собой. Малек мог идти в придачу, как приятный бонус. «Он выбрал тишину и свечи, — думала она, листая ленту в поисках вдохновения. — Значит, я выберу шум и свет. Он выбрал изоляцию — я выберу толку. Он играет в загадочность, — я буду… ну, я буду собой.» Она остановилась на музее. Не на том, тихом и пыльном, где нужно ходить на цыпочках и шептаться. А на модном показе в современном музее искусства — стекло, бетон, громкая музыка, фужеры с шампанским, которое она все равно не будет пить, и сотни людей, которые будут пялиться на одежду, фотографировать и делать вил, что они здесь по делу. Одри знала это место. И, что важнее, ее там тоже знали. Не потому, что она была светской львицей — нет, боже упаси. Пару лет назад, когда она еще работала в клинике, один из ее коллег подрабатывал организатором таких мероприятий, и Одри иногда «подтягивали» как психолога для работы с моделями перед показами — стрессоустойчивость, дыхательные практики, стандартный набор. Так что лица, имена расклады — все это было ей знакомо. Здесь она не чувствовала себя чужой. Здесь Одри была своей. И это, на самом деле, было ее главным оружием. Судя по тому, что она успела узнать о Малеке, ему интересны люди и их развлечения, но сам он пристрастен к тишине и спокойствию. А значит, она покажет еще одну, новую ветвь человечества и безумия, и, возможно, сможет выбить его из колеи. Сообщение Малек она отправила короткое, почти деловое, как будто мстила: «Суббота. Семь вечера. Музей современного искусства. Одежда — формальная, но не скучная. Будущее — черное или белое. Выбирай.» Ответ пришел через час. Тоже короткий, как будто издевка: «Интригуешь. Я буду в белом.» Одри скривилась, читая это сообщение. В белом. Конечно, в белом. Он будет выглядеть как ангел (или как жених — мысль, которую она тут же от себя отогнала), а она будет стоять рядом в черном и чувствовать себя готической невестой на похоронах собственного здравомыслия. — Прекрати — сказала она вслух, глядя на свое отражение в темном экране телефона. — Ты идешь туда, чтобы он увидел твою территорию. Не чтобы пялиться на него в белом костюме. — Хотя в голове сама всплыла картинка, как бы Малек выглядел в белом… Одри даже замерла, погружаясь глубоко в свои мысли, но быстро вернула себе самообладание.

***

Суббота наступила с обманчивой легкостью — день был солнечным, безветренным, каким-то слишком спокойным для того вечера, который она задумала. Она выбрала платье — черное, длинной чуть выше колена, с открытой спиной и длинными рукавами. Строгое, но не скучное. То самое «будущее», о котором она написала. Волосы распустила — они падали на голую спину, закрывая позвонки, и это казалось одновременно и защитой, и обнажением. Макияж — минимум, но глаза выделила: темная подводка, легкая дымка. В зеркале отражалась женщина, которая знала, куда идет. Которая контролировала ситуацию. И Одри, даже, почти в это поверила. В этот раз Малек не присылал Машину, и она не заезжала за ним на такси. Они встретились у входа в музей — Одри приехала на такси, вышла за пять минут до назначенного времени и встала так, чтобы видеть подъездную аллею. Малек же появился ровно в семь. И когда она видела его, все ее планы о контроле дали первую, едва заметную трещину. Белый костюм. Не просто белый — белоснежный, отутюженный, с тонкой черной полоской на лацкане, которая была едва заметна, но придавала всему образу законченность. Рубашка — тоже белая, верхние пуговицы расстегнуты, галстука нет. Волосы уложены, но небрежно — как будто он провел рукой по голове перед выходом и решил, что так и надо. Малек шел к ней неторопливо, и люди вокруг оборачивались — не потому, что он был знаменитостью, а потому, что от него исходило то самое, неуловимое, что заставляло взгляды прилипали. «Харизма, — подумала Одри, чувствуя, как внутри все сжимается. — Или что-то другое. Что-то непонятное. Но… завораживающее, я не могу это отрицать.» — Ты прекрасна, — сказал Малек, останавливаясь перед ней, вырывая девушку из омута собственных мыслей, и в его голосе не было лести — только констатация факта. — Черный тебе идет. — А белый тебе — нет, — ответила она, и это было ложью, и они оба это знали. — Пойдем. Нам туда. — Она не взяла его под руку. Не протянула ладонь. Просто пошла вперед, спиной прямой, шагом уверенным, чувствуя, как он следует за ней — на расстоянии, не догоняя, не отставая. «Вот так, — подумала она. — На моей территории. По моим правилам.» Они вошли в музей, и их накрыло волной звука. Музыка — негромкая, но ритмичная, с пульсирующей низкой частотой, которая чувствовалась не только ушами, сколько грудной клеткой. Гул голосов — сотни людей, собравшихся в просторном зале с белыми стенами и высокими потолками. Стеклянные панели, сквозь которые пробивался вечерний свет, смешиваясь с холодным сиянием прожекторов. Вдоль стен — ряды стульев, уже наполовину заполненных, и длинный подиум, уходящий вглубь, к огромному экрану, на котором сейчас транслировались черно-белые кадры — лица, профили, детали одежды. Одри почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе последние дни, начало медленно отпускать. Здесь — ее мир. Здесь она знает, как дышать. — Следуй за мной, — сказала она, даже не обернувшись, и повела его через толпу. Они лавировали между гостями — женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах, некоторые — в нарочито небрежных образах, с подвернутыми джинсами и кедами, которые стоили больше, чем ее аренда на месяц. Одри кивала знакомым, обменивалась короткими фразами — «Привет», «Давно не виделись», «Отличный показ, да» — и краем глаза наблюдала за Малеком. Он шел за ней, спокойный, почти ленивый, и его присутствие не оставалось незамеченным. Люди провожали его взглядами время от времени. Кто-то — с любопытством, кто-то — с легкой настороженностью, кто-то — с тем особым интересом, который Одри привыкла видеть на лицах женщин, когда рядом оказывался привлекательный мужчина. «Он не ваш, — хотелось сказать ей. — Он мой… эксперимент. И вообще, не пяльтесь.» Она поймала себя на этой мысли и зашипела про себя от раздражения. — У тебя здесь много знакомых, — заметил Малек, когда они наконец нашли места — не в первом ряду, но достаточно близко, чтобы видеть подиум, и достаточно далеко, чтобы не оказаться в центре внимания. — Я работала с организаторами пару лет назад, — ответила она, садясь. — Помогала моделям. Стресс перед показами — штука серьезная. Особенно у новичков. — И ты их успокаивала? — он сел рядом, и Одри почувствовала, как от него пахнет — свежестью, дорогим одеколоном и чем-то пьяняще-горьковатым, от чего у нее перехватило дыхание на секунду. — Я учила их дышать, — ответила она, стараясь не поворачивать голову. — И напоминала, что они не на экзамене. Что одежда и все это… можно воспринимать как игру. Если они оступятся — никто не умрет. — Мудро, — ответил Малек, и в его голосе послышалась легкая усмешка. — Ты и себе так же напоминаешь? Она повернулась к нему. В полумраке зала, подсвеченного прожекторами и экранами, его лицо казалось вырезанным из мрамора — четкие линии, холодные глаза, и только губы чуть теплые, чуть живые. — Я себе напоминаю, что я здесь по делу, — ответила она. — А не для того, чтобы пялиться на тебя в белом костюме. Малек улыбнулся, разглядывая ее, пока девушка смотрела вперед. — А ты пялишься? — спросил Синнер. Одри не посмотрела на него и ничего не ответила, но даже в полумраке Синнер мог увидеть как слегка порозовели ее уши. Показ начался. Музыка стала громче, свет — ярче, и на подиум вышла первая модель — высокая, худощавая, в платье из черного шелка, которое струилось за ней, как вода. Одри смотрела на ткань, на свет, на то, как модель идет — уверенно, плавно, будто не замечая сотен глаз, устремленных на нее. Она знала это ощущение. Сама никогда не выходила на подиум, но видела его со стороны сотни раз — смесь страха и эйфории, желание провалиться сквозь землю и одновременно кричать «смотрите на меня». — Красиво, — сказал Малек, и она не поняла, говорит ли он об одежде или о чем-то другом. — Это только начало, — ответила она. Они смотрели показ в тишине — не той, давящей, их библиотеки, а той, которая возникает, когда два человека находятся в толпе, но при этом совершенно одни. Вокруг них шумели, перешептывались, щелкали затворы камер, но Одри слышала только его дыхание — ровное, спокойное, и иногда — едва уловимое движение, когда он поворачивал голову и смотрел на нее, а не на подиум. Она делала вид, что не замечает. После показа — вернисаж. Фужеры с шампанским, маленькие канапе на подносах, которые разносили официанты в черных жилетках, и все тот же гул голосов, который теперь казался почти уютным. Одри взяла бокал — только для вида, поднесла к губам, сделала крошечный глоток, почувствовала, как пузырьки щиплют язык, и поставила обратно на поднос проходящей мимо официантки. — Не пьешь? — спросил Малек, стоя рядом с ней с полным бокалом, который он, кажется, даже не пробовал. — Не доверяю, — ответила она, и он кивнул, не спрашивая почему. К ним подошли люди. Сначала — женщина в красном платье, которую Одри помнила по прошлым показам, организатор, кажется, иди спонсор — она вечно путала их лица и должности. Женщина улыбнулась Малеку, оценивающе окинула его взглядом и спросила: — А это ваш спутник, Одри? — женщина улыбнулась Малек, оценивающе окинула его взглядом — от безупречных лацканов до расстегнутых пуговиц на рубашке — и задержалась взглядом там, где не следовало задерживаться. == Очаровательно. Вы вместе? Одри почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и совершенно иррациональное. Не раздражение. Не злость. Что-то другое, более липкое, более острое, что она не хотела называть своим именем. «Ревность, — шепнул внутренний голос. — Чистая, глупая, необоснованная ревность.» — Мы… — начала она, и ее голос прозвучал суше, чем она планировала. — Ее спутник, — закончил за нее Малек, и его рука легла на талию Одри — спокойно, уверенно, как будто они делали это сотник раз. Пальцы сомкнулись на изгибе ее тела, чуть выше бедра, и даже через ткань платья Одри чувствовала их тепло — обжигающее, настойчивое, собственническое. Женщина в красном улыбнулась шире — той улыбкой которая говорила «поняла, отступаю», — кивнула и растворилась в толпе бросив на прощание короткое «приятно было познакомиться». Малек не убрал руку. Одри стояла, чувствуя, как его пальцы слегка сжимают ее талию, как большой палец выводит медленные, почти незаметные круги на ткани. Сердце колотилось где-то в горле, и она ненавидела себя за то, что не отстраняется. — Что ты делаешь? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал. — Помогаю, — ответил он так же тихо, склонив голову к ее уху. — Ты выглядела так, будто собиралась ее укусить. — Я не… — начала она и осеклась, потому что он был прав. Она именно так и выглядела. — Расслабься, Одри, — его дыхание коснулось ее виска, и по спине побежали мурашки от шеи и до самого копчика, где заканчивалось открытое платье. — Это всего лишь светская беседа. — Ты специально это делаешь, — прошептала она, не глядя на него, потому что знала: если посмотрит — уже не сможет отвернуться и безвозвратно пропадет. — Что именно? — Играешь. Провоцируешь. — Я? — в его голосе послышалась притворная невинность. — Я просто поддерживаю образ. Мы же на твоей территории. А на твоей территории я твой спутник. Спутники так себя ведут. Одри, по своему обыкновению, хотел возразить и сказать, что спутники не обнимают за талию на глазах у сотни человек. Хотела напомнить ему, что это эксперимент, а не свидание, и что у них нет никаких обязательств друг перед другом. Но в этот момент к ним подошел кто-то еще — мужчина в очках, которого Одри помнила по прошлым показам. Он говорил быстро, жестикулировал, перескакивал с темы на тему, и Одри кивала, вставляя редкие реплики, а Малек стояла рядом, не убирая руки, и его присутствие было таким естественным, таким правильным, что она почти забыла, что это неправда. — …и тогда я понял, что без тебя мы бы не справились, — закончил мужчина, хлопнув ее по плечу и перевел взгляд на Малека. — А это ваш…? — Спутник, снова сказал Малек, и в этот раз в его голосе не было усмешки. Только спокойная уверенность. Мужчина кивнул, улыбнулся и ушел, а Одри выдохнула — и только тогда заметила, что задерживает дыхание. — Ты мог бы просто сказать «знакомый», — повернувшись, обратилась к нему девушка, когда они остались одни. — Мог бы, — согласился Малек. — Но не хотел. Одри наконец повернулась к нему полностью. В полумраке вернисажа, подсвеченного прожекторами и экраном, его лицо было спокойным, почти безмятежным, и только в глазах — теплых, живых, не таких, как обычно — она увидела то, что он не говорил вслух «Ты ревновала, — читалось в его взгляде. — И мне это понравилось.» Одри отвернулась, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ты невыносим, — сказала она. — Знаю, — ответил он, и его рука на ее талии чуть сжалась — предупреждающе, успокаивающе, собственнически. Одри не отстранилась. И они стояли так — посреди толпы, среди чужих людей и чужих разговоров, — и Одри чувствовала его тепло, его дыхание, его пальцы, которые все еще выводили медленные круги на ее талии. «Это не правильно, — думала она. — Это опасно. Это не имеет смысла.» Но она не двигалась. И когда через несколько минут к ним подошла девушка в серебристом платье — та самая, которую Одри учила дышать перед прошлым показом, — и спросила: «Это твой парень?», как будто имела право просто так задать такой вопрос, Одри не успела открыть рот. — Да, — сказал Малек, и это слово упало между ними, как камень в воду — тяжело, необратимо. Девушка улыбнулась, пожелала им хорошо вечера и ушла, а Одри стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Зачем ты это сделал? — спросила она, и голос прозвучал хрипло, даже для нее самой. — Потому ты хотела, чтобы я это сказал, — ответил Малек просто. — Я не… — Хотела, — повторил он. — Не словами. Но всем телом. Ты напряглась, когда она спросила. Ты ждала моего ответа. И ты не отстранилась, когда я сказал «да». Она не нашлась, что ответить. Потому что он был прав. Как всегда. Они вышли из музея ближе к полуночи Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, такой констрастный к духоте зала. Малек наконец убрал руку с ее талии, и Одри почувствовала странную пустоту на том месте, где только что было тепло. — Такси? — спросил он. — Такси, — кивнула Одри. Они стояли у выхода, глядя, как подъезжают машины, как люди расходятся по своим делам, как город жтивет своей ночной жизнью. И в этой тишине — не библиотечной, не давящей, а просто тишине двух уставших людей — Одри вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. — Следующее свидание — твое, — напомнила она. — Я помню, кивнул Малек. — Дай мне время подумать. Он поймал такси, открыл перед ней дверцу, помог сесть. И когда она уже почти закрыла дверь, он наклонился к окну. — Одри. — Что? — Ты сегодня была… прекрасна. — Он помолчал. — Спасибо. — И закрыл дверцу. Такси тронулось, и Одри смотрела в заднее стекло, пока его фигура в белом костюме не исчезла за поворотом. В голове крутились обрывки вечера — его рука на ее талии, его «да», его «ты была прекрасной». «А в остальные дни, — подумала она, — я кто?» Она не знала ответа. Но зачала, что хочет узнать