Свидание шестое. "Город Малека и Одри"

В Астрее дождь чувствовался иначе, чем в городе. Здесь он не просто стучал по крыше — он обволакивал. Старые стены особняка держали тепло, окна выходи в сад, который в такую погоду казался отдельным миром: мокрым, зеленым, немного печальным. Одри сидела на подоконнике в гостиной, поджав по себя ногу — ту самую, которую подвернула на острове, — и смотрела, как капли стекают по стеклу. Нога почти не болела. Только если резко становилась на носок или долго держала на весу. Малек тогда на пирсе сказал: «Перелома нет», и оказался прав. Удивительно, как быстро он это определил — одним касанием, без рентгена, без лишних вопросов. Она отогнала эту мысль. — Ты уже час сидишь и смотришь в окно, — сказал Давид, заходя в гостинную с чашкой кофе. — Там что-то интересное? — Дождь, — ответила Одри, не оборачиваясь. — Дождь идет уже неделю. Ты не могла это понять за первые пять минут? — Могла. Но он не прекращается. Давид подошел ближе, выглянул в окно поверх ее плеча, хмыкнул и отошел. — Ты кого-то ждешь, — сказал он, усаживаясь в кресло. Она повернулась. — С чего ты взял? — С того, что ты сидишь на подоконнике с таким видом, будто высматриваешь корабль в море. — он отпил кофе. — И телефон ты проверила три раза за последние полчаса. Я считал. — Ты считал? — Мне скучно. Дождь. Она хотела возразить, но телефон завибрировал. Давид поднял бровь. Она проигнорировала его взгляд, взяла телефон, прочитала сообщение, ответила и убрала обратно в карман. — Не буду спрашивать, — сказал Давид, хотя в его голосе было все, кроме желания промолчать. — Но если этот твой профессор что-то сделает — ты знаешь, где нас найти. — Он не сделает. — Ты уверена? Она посмотрела на дождь за окном. — Нет. Но я все равно пойду туда. Давид покачал головой, но ничего не сказал. Только отпил кофе и уставился в потолок, будто там было как минимум величайшее произведение искусства за все время человеческого существования. Не меньше.

***

Первое сообщение пришло на третий день. Малек: «Твоя нога?» Коротко. Без приветствия. Как будто они прервали разговор минуту назад, а не три дня. Одри ответила почти сразу — слишком быстро, слишком охотно, и тут же выругала себя за это. Одри: «Почти прошло. Ты переживаешь?» Малек: «Наблюдаю динамику.» Одри: «Наблюдай» Малек: «Уже.» Она усмехнулась, отложила телефон и вернулась к карте, которая лежала на столе. Большой лист плотной бумаги, фломастеры, красный и черный — уже ждали своего часа. Она не была уверена, что затея сработает. Что Малеку будет интересно бродить по улицам, отмечая всякую ерунду, которая попадется на глаза. Но чем больше она думала, тем тверже становилась в свое решении. «Если он сам предложил весь этот эксперимент, значит, ему интересен процесс. А процесс будет именно таким—живым и настоящим, без кабинетов и свечей. Он не привык к такому, а значит у меня определенно есть преимущество.» Сложно было сказать что конкретно взыграло в ее голове на тот момент. Желание встретится с Малеком и удивить его, или простой азарт от того, что она не исключала вероятность некоторой «победы» во всем этом масштабном эксперементе, еще не до конца осознавая, что уже была готова признать, что поражение тоже неплохой исход. Дождь за окном усилился. Она вздохнула и убрала карту в ящик.

***

На четвертый день погода не изменилась. Малек: «Погода не меняется. Твои планы под угрозой.» Одри: «Планы требуют солнца. Ждем» Малек: «Долго?» Одри: «Сколько понадобится» Малек: «Ты жестока.» Одри: «Терпи» Она почти видела, как он качает головой, глядя в экран. Или, может быть, улыбается. Она так и не научилась читать его по сообщениям — слишком мало эмоций, слишком сухо. Но что-то в этих коротких фразах заставляло ее сердце биться чаще, а пальцы — задерживаться на кнопках дольше, чем нужно. Вечером она достала карту снова. Разложила на столе, провела пальцем по изгибам Темзы, по зеленым пятнам парков, по густой сети улиц, которую они могли бы исходить вдоль и поперек. Красный фломастер был в ее руке, и она уже представляла, как будет ставить первые крестики и другие пометы. «Только бы погода наладилась»

***

На шестой день Малек написал первым. С утра. Малек: «Сегодня выглянуло солнце. Я проверил.» Одри подошла к окну, раздвинула шторы и уставилась на небо. Над Лондоном висели тяжелые серые тучи, и никакого солнце не было и в помине. Только влажный туман, который оседал на стеклах мелкими каплями, и ветер, который гнал их куда-то на восток. Одри: «Ты врешь» Малек: «Проверил прогноз. Обещали.» Одри: «Прогноз врет чаще, чем ты» Малек: «Это обидно.» Одри: «Это правда» Она отложила телефон, но через минуту он снова завибрировал. Малек: «Я выглянул в окно. Туч стало меньше. Прогресс.» Одри снова посмотрела на небо. Туч было не меньше. Но она почему-то улыбнулась, представляя как Синнер сидит в своем кабинете и время от времени поглядывая на окно, пишет ей это сообщение, улыбаясь и желая вызвать улыбку у нее. Это в ее голове выглядело милым. Одри: «Ты сидишь и смотришь в окно?» Малек: «Возможно. Жду.» Она не нашлась, что ответить. Просто уставилась в экран, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое и совсем-совсем не вовремя.

***

На следующий день погода была уже чуть получше и, кажется, даже предвещала нечто приятное. Главное перестраховаться и молиться, чтобы все и правда было так радужно, как могло бы быть. Одри взяла в руки телефон, сидя в гостиной Астреи и смотря в огромное окно на сад, где моросил мелкий дождь с проблесками солнца. Одри: «Я напишу тебе завтра, если будет солнце за пару часов до встречи» Одри: «Будь готов» Ответ не заставил себя долго ждать, Малек почти сразу ответил ей, на удивление Лихт даже менее лаконично, как мог бы. Малек: «Хорошо, Одри, буду ждать. Надеюсь, что погода не подведет.» Одри уставилась в экран телефона. Они никогда не называли друг друга по имени в переписке. Просто не видели в том большого смысла, потому что и так прекрасно видели кто им пишет. Ну и это сохраняло какой-то определенной флер «анонимности», которой, признаться, между ними и в помине не было. И сохраняло хотя бы маленькую долю официальности. Одри: «В общем. Будь готов. Погода в Лондоне непредсказуема, но когда будет солнце — мы идем.» Она попыталась перевести разговор в более формальное русло. Честно. Но у Малека были, очевидно, другие планы. Малек: «Значит, я теперь на коротком поводке?» Одри: «На информационном. Поводок будет позже.» Она написала, даже отправила, а только потом поняла, что вообще-то лучше бы промолчала. Девушка покраснела до корней волос и зарылась носом в подушку, как девочка в пубертате, решившаяся на пошлость, а теперь жалеющая об этом. Малек: «Обещаешь?» Одри не ответила. А завизжала от стыда в подушку.

***

На восьмой день дождь усилился. С утра лило так, что двор Астреи превратился в небольшое озеро, а Давид, выходя на крыльцо, выругался с чувством, которое Одри полностью разделяла. Она стояла у окна в своей комнате, прижимая лоб к холодному стеклу, и смотрела, как пузыри вздуваются в лужах и лопаются под тяжестью новых капель. Телефон завибрировал. Малек: «Если так продолжится, я начну строить ковчег. Найдем какого-нибудь Ноя. Ты войдешь на него?» Она усмехнулась, представляя его в кабинете — пиджак на спинке стула, рукава рубашки закатаны, на столе не книги, а чертежи судна. Одри: «Ты предлагаешь мне — что? Ной брал с собой животных. Парами. Ты на кого намекаешь?» Малек: «На самых ценных.» Она не ответила. Отложила телефон, но улыбка не сходила с лица еще минут десять — пока она спустилась на кухню, пока налила себе кофе, пока села за стол напротив Кассиэля, который читал какую-то старую книгу и поглядывал на нее поверх страницы. — Ты сегодня странная, — сказал он, не отрываясь от чтения. — Сегодня дождь, — ответила она, как будто бы это все правда объясняло. — Дождь идет уже неделю. А улыбаешься ты только сегодня. Она перестала улыбаться. Кассиэль пожал плечами и уткнулся обратно в книгу, а она осталась сидеть, чувствуя, как к щекам приливает жар. «Он слишком наблюдательный. Они все слишком наблюдательные.» Она убрала телефон в карман и ушла в свою комнату, чтобы никто не видел, как она снова проверяет телефон.

***

На десятый день дождь наконец начал стихать. Небо было все еще серым, но где-то на западе, за крышами Лондона, проглядывала блежно-голубая полоска — робкая, неуверенная, но обещающая. Одри заметила ее из окна гостиной, когда несла пустую чашку на кухню, и замерла на месте. — Только не обмани, — сказала она небу тихо. — Пожалуйста. Телефон завибрировал будто в унисон с ее собственными мыслями. Малек: «Солнце. Я его видел. Целых десять минут.» Одри: «Я тоже. Не дыши, чтобы не спугнуть» Малек: «Я не дышу уже неделю.» Она хотела съязвить, но пальцы замерли над экраном. Неделю не дышу. Если бы это сказал кто-то другой — она бы списала на преувеличение, на желание покрасоваться, на дешевую романтику. Но Малек не был из тех, кто бросается словами. Так что Одри ответила только через пять минут. Одри: «Потерпи еще немного. Скоро» Малек: «Я терпеливый.» Одри: «Врун» Малек не ответил, и это молчание было громче любых других слов.

***

В тот вечер она не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела на потолок и слушала, как дождь барабанит по крыше — уже тише, спокойнее, будто устав от долгой работы. Где-то за стеной Давид с кем-то разговаривал — голоса были приглушенными, и слова не разобрать, но интонация успокаивала. Астрея жила своей ночной жизнью. Одри повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. «Завтра может быть солнце. Или не завтра. Или послезавтра. Главное — что оно будет. И когда оно придет — я напишу. А он будет ждать» Эта мысль — он будет ждать — почему-то грела сильнее, чем одеяло.

***

На одиннадцатый день она проснулась от света. Солнце было прямо в окно — желтое, наглое, невозможное после двух недель серости. Одри села на кровати, зажмурилась от неожиданности, потом снова открыла глаза и улыбнулась. Широко, по-детски, не сдерживая себя. — Ну наконец-то. — сказала она вслух и потянулась за телефоном. Но прежде чем написать, она замерла. «Позавтракать. Умыться. Собраться. Не бросаться к телефону, как влюбленная, мать твою, школьница. Это не то, чем ты хотела заниматься в свои тридцать. Ты, в конце концов, дипломированный специалист! Соберись, Одри!» Она заставила себя встать, застелить кровать, пойти в душ. Вода была горячей, пар запотевал зеркала, и она стояла под струями дольше, чем нужно, прокручивая в голове маршрут. Гайд-парк. Улицы вокруг. Карта. Фломастеры. Только бы он не надел пиджак. Почему ее вообще так волнует наличие у него этого элемента гардероба? Когда она вышла из душа и вытерла волосы, солнце уже вовсю светило в окна. Она взяла телефон посмотрела в экран — сообщений не было. Малек молчал, как будто чувствовал, что сегодня — тот самый день, и не хотел давить. Она набрала сообщение и тут же стерла его. Потом еще раз набрала. Одри: «Сегодня. В два. У входа в Гайд-парк» Одри: «Одевайся неформально. Удобная обувь. И ничего не планируй на вечер» Ответ пришел через минуту. Малек: «Неформально — это как?» Она усмехнулась. Одри: «Как тебе удобно. Без пиджака» Малек: «Ты меня раздеваешь?» Она скривилась, но уголки губ предательски поползли вверх. Был огромный соблазн написать ему «возможно», чтобы помучить его, посмотреть, как он отреагирует на такую провокацию, сработает ли она с ним в принципе. Но девушка сдержалась, возвращая себе свою холодную невозмутимость. Одри: «Прекрати. В два. У входа» Малек: «Буду. С нетерпением.» Еще у нее было желание написать ему «я тоже», но передумала. Слишком уж правдиво звучало это сейчас с ее слов. Вместо этого она встала, подошла к окну и подставила лицо солнцу, чувствуя, как тепло разливается по коже. Карта уже лежала в рюкзаке. Фломастеры — в боковом кармане. Она проверила их, пересчитала, убрала и снова достала, потому что волновалась. Волновалась так, как не волновалась перед первой встречей. «Это просто прогулка, — сказала она себе. — Просто карта. Просто день.» Но где-то глубоко внутри, там, куда она не заглядывала, билось маленькое, теплое, отчаянное: нет, не просто. Уже не просто.

***

За час до встречи телефон завибрировал Малек: «Я уже у Гайд-парка. Пришел пораньше. Не выдержал сидеть дома.» Она посмотрела на экран и улыбнулась. Одри: «Я тоже» Малек: «Тоже пришла пораньше или тоже не выдержала?» Она не ответила. Просто надела рюкзак, проверила еще раз — карта, фломастеры, хорошее настроение — и вышла из Астреи в солнечный, наконец-то солнечный Лондон. Ветер был свежим но уже не ледяным. На тротуарах блестели лужи, отражая голубое небо, и люди на улицах улыбались — просто потому, что выглянуло солнце. Одри шла быстрым шагом, чувствуя, как рюкзак легко подпрыгивает на плечах, как внутри разрастается предвкушение. «Он уже там. Стоит у входа. Может быть, смотрит на часы. Или смотрит по сторонам — ищет меня» Она почти перешла на бег, но заставила себя замедлиться. «Не показывай, что спешишь. Не показывай, что рада.» Но когда она увидела его — стоящего у ворот в белой футболке и темных джинсах, с руками в карманах и с легкой улыбкой на лице — она поняла, что не сможет скрыть ровным счетом ничего. — Ты пришла, — сказал он, когда она подошла. — Я обещала, — ответила она. — А я привык, что обещания — это просто слова. — Добро пожаловать в реальность, профессор. Она достала из рюкзака карту, развернула ее, и ветер чуть не вырвал лист из рук. Пришлось прижать локтями, и в этот момент Малек шагнул ближе — просто чтобы придержать край. Или чтобы оказаться рядом. — Что это? — спросил он, глядя на плотный лист с переплетением улиц. — Карта Лондона, — ответила она, доставая из рюкзака фломастеры. — Мы будем гулять, смотреть и отмечать. — Отмечать — что? — Все. Все, что покажется нам интересным. Забавным. Странным. Запоминающимся, —она протянула ему черный фломастер, себе оставила красный. — Договор: ты не анализируешь, а я не защищаюсь. Мы просто ходим и смотрим. Малек взял фломастер, посмотрел на нее поверх карты, и в его глазах — в тех, которые обычно ничего не выражали — мелькнуло что-то живое. — Это все? — спросил он. — Это все. Синнер улыбнулся — улыбкой, которая была предназначена только для нее и их свиданий, для этих странных, выбивающихся из всех правил встречь. — Хорошо. Давай просто ходить. Она сунула карту ему в руки — пусть держит, раз он выше и ветер не так треплет — и шагнула вперед, не оглядываясь, но чувствуя, как он следует за ней. «Вот так, — подумала она. — На моей территории. По моим правилам.» И солнце светило им в спины, и лужи блестели под ногами, и где-то вдалеке кричали чайки, напоминая о мире — о том дне, когда он держал ее за талию, вел яхту и нюхал ее волосы, думая, что она не замечает. Она замечала все. И теперь, идя вперед по мокрым лондонским улицам, она чувствовала, как внутри зарождается что-то новое — не страх, не осторожность, а просто… тепло. Очень теплое, неправильное, совсем не вовремя. Но она не хотела его игнорировать и делать вид, будто его нет.

***

Они вошли в парк, и Лондон сразу стал другим. Здесь, среди деревьев, которые еще не сбросили листву, дождь забывался легче. Солнце пробивалось сквозь кроны, оставляя на мокрых дорожках кружевные тени, и воздух пах мокрой землей, травой и чем-то сладким — может быть, поздними цветами, может быть, просто свободой. Одри остановилась у первой скамейки, достала карту и поставила красный знак. — Пункт первый, — сказала она. — Вход в Гайд-парк после дождя. Помечено как «место, где начинается приключение». Малек посмотрел на крестик, на нее, потом нарисовал рядом маленькую лужу с улыбающейся рожицей. — Ты серьезно? — спросила она. — Абсолютно, — ответил Синнер. — Это лужа счастья. Одри засмеялась, и они пошли дальше. Первая пара, которую они встретили, стояла у Серпентайна. Мост через озеро был мокрым, перила блестели, и на середине, прямо на фоне серой воды и белых лебедей, замерла молодая пара. Девушка в длинном платье — совершенно не по погоде, но, видимо, для фото — прижималась к парню в джинсовой куртке, а он, вытянув руку с телефоном, пытался поймать идеальный кадр. — Чуть левее! — командовала девушка. — Нет, правее! Теперь подними! Парень двигался послушно, но с таким выражением лица, будто мечтал оказаться в любом другом месте. Одри замерла, наблюдая почти бесстыдно, а потом повернулась к Малек. — Ты это видел? — Видел, — ответил он. — Мы должны это отметить. — она поставила крестик на карте. Малек нарисовал телефон, штатив и человечка с подписью «раб любви». — Пункт второй: «фотограф-мученик», — объявила Одри. — Ты жестока, — сказал Малек, но улыбнулся. — Ты, мне кажется, уже такое говорил. Они свернули с главной аллеи и пошли в сторону Ноттинг-Хилла. Улицы стали уже, дома — разноцветными, и где-то между розовым и желтым фасадами они наткнулись на витрину. Огромное окно, от пола, до потолка, и в нем — цветок. Один-единственный горшок с фиалкой, казалось бы, которая разрослась так, что заняла пол-окна. Листья были темно-зелеными, бархатными, а цветы — лиловыми, почти черными — свисали тяжелыми гроздьями. — Это безумие, — сказала Одри, прислонившись к стеклу. — Как он вообще выжил? --За ним хорошо ухаживали, — ответил Малек, рассматривая растение с профессиональным спокойствием. — Или ему просто повезло с местом. Но, скорее ухаживали. Я тоже, чисто в теории, могу так зацвести, если за мной ухаживать, — он покасился на девушку. — Хотя я бы начал с ухаживания за тобой. — он усмехнулся, наблюдая за тем, как смущается и отводит взгляд Одри, стараясь сделать вид, будто не поняла этого тонкого флирта. Как будто чтобы перевести тему, она поставила крести на карте. Он нарисовал цветок с глазами и двух человечков с сердечком. На ее непонимающий взгляд, мужчина улыбнулся как бы невзначай. — Это те самые его хозяива, которые за ним ухаживают. — ответил он. — Пункт третий: «Фиалка-гигант, захватчик витрин». Эклеры появились случайно. Они уже начали проголадываться, когда Одри заметила неприметную дверь между магазином открыток и лавкой с антиквариатом. Ни вывески, ни указателя — только маленькая дощечка с надписью «Кофе Клары» и нарисованным эклером. — Зайдем? — предложила она. — Мы не знаем, что там, — ответил Малек. — В этом и смысл. Внутри оказалось крошечное помещение — три столика, стойка с витриной и запах ванили, который ударил в нос так, что у Одри закружилась голова. Эклеры лежали рядами — шоколадные, кофейные, фисташковые, с карамелью, с соленой пенкой, с чем-то еще, что она не смогла определить. — Черт, — выдохнула она, прижима руки к груди. — Я не знала, что такое существует. Хозяин — пожилой мужчина с усами и в клетчатом фартуке — улыбнулся им из-за стойки. — Первый раз? Берите по два. Не подалеете. Они взяли по два. Шоколадный и карамельный для Одри, кофейный и фисташковый для Малека. Сели у окна, и когда она откусила первый кусочек — нежное тесто, тягучая начинка, хрустящая глазурь — она закрыла глаза и застонала. — Ты в порядке? — спросил Малек. — не разговаривай со мной, — ответила она с набитым ртом. — Я занята. Он рассмеялся. Тихим, горловым смехом, который она слышала всего несколько раз. И когда она открыла глаза, он смотрел на нее, не на эклер, не на кофе, а на нее — с чем-то теплым, почти нежным. — Что? — спросила она. — Ничего, — ответил Синнер, и откусил свой эклер. — Просто смотрю Она поставила крестик на карте Он нарисовал эклер с короной. — Пункт четвыртый: «Пекарня, которую мы должны были найти раньше». Вторую пару они заметили на скамейке у маленького сквера. Парень и девушка сидели очень близко, почти плотную, и разговаривали на таком низком уровне громкости, что, казалось, снова были только для двоих. Девушка смеялась — тихо, прикрывая рот ладонью. Парень что-то шептал ей на ухо, и она краснела, отворачивалась, но не отодвигалась. — Влюбленные, — сказал Малек. — Или заговорщики, — ответила Одри. — Или и то, и другое. — пожал плечами мужчина, усмехаясь, ставя крести вместо нее. Она нарисовала два силуэта, почти слившихся в один и подписала «секреты на двоих», не замечая, как Малек, пока придерживал для нее карту, оказался как будто бы слишком близко и приобнял ее за талию, медленно поглаживая большим пальцем по ее талии, еле касаясь. — Пункт пятый, — закончил за нее Синнер. — «Шепот, который не слышен никому, кроме них». Они вышли к Темзе. Солнце уже начало клонится к закату, и река блестела золотом, отражая мосты, облака и далекие шпили города. Одри остановилась у парапета, чувствуя, как ветер треплет волосы, и вдруг поняла — она все еще ощущает тепло его руки на своей талии. Там, где он стоял, придерживая карту, где его пальцы — едва касаясь, почти невесомо — выводили медленные круги, пока она рисовала силуэты. «Он сделал это специально? Или просто —не подумал?» Она не знала. И боялась спросить. — Ты идешь? — голос Малека вырвал ее из мыслей. Он стоял в трех шагах, карта уже была свернута и висела на сгибе его локтя, как будто он нес ее всю жизнь. Одри дернулась, сделала шаг, потом второй. — Да, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… смотрю. — На воду? — На закат. Он посмотрел на горизонт, потом на нее. — Красиво. Она не поняла, о чем он — о небе или о ней. Говорила себе, что хочет, чтобы он говорил о небе. На самом деле она хотела, чтобы он говорил о ней. Прямой вопрос о волнующей ее теме она так и неудосужилась задать. По пути обратно — уже в сумерках — она наткнулась на кошку. Она сидела на подоконнике первого этажа, вылизывала лапу и делала вид, что весь этот мир ее не касается. Одри замерла, дернув Малека за рукав, будто имела на это право, будто могла просто брать и касаться его или дергать когда ей вздумается. Хотя Малек вовсе не разозлился, и, вероятно, в голове отметил, что она все-таки имеет такое право по отношению к нему. — Смотри. Кошка была рыжей, пушистой, с белыми носочками и совершенно невозмутимым выражением морды Она посмотрела на них, прищурилась и отвернулась с таким видом, будто они были недостойны ее презрения. — Она похожа на тебя, — сказал Малек. — Чем это? — возмутилась Одри, но без огня. — Тоже делает вид, что ей все равно. А на самом деле наблюдает Она хотела возразит, но кошка вдруг повернула голову и посмотрела прямо на Малека. Долго. Внимательно. Потом медленно закрыла глаза — и снова отвернулась. — Тебя только что оценили, — сказала Одри с легкой усмешкой. — Не уверена, что вердикт положительный. — Я привык, — ответил он. — Кошки меня недолюбливают. Она поставила крестик на карте — красный, жирный, на полях, где еще оставалось место. — Пункт шестой, — объявила она. — «Рыжая королева, которая видит всех насквозь». Малек взял черный фломастер и нарисовал кошку. С короной. И с маленьким человечком, который стол в почтительной позе — как перед монархом. — Ты любишь короны, — заметила Одри. — Только для достойных, — ответил он, не поднимая глаз от рисунка. Она смотрела, как его пальцы вырисовывают усы, хвост, каждую полоску на шерсти, и думала о том, что он делает это так же сосредоточенно, как тогда, когда учил ее стрелять из лука, хотя и сам не умел. И что она снвоа не может отвести взгляд от его рук. «Черт» — На тебя бы я надел корону собственноручно, — сказал он еле слышно, облизнув губы. — Даже если бы пришлось отдать свою. А после встал на колени подле твоих ног. Он отвернулся, будто ничего и не говорил вовсе, и продолжил рисовать — усы, хвост, полоски на шерсти — как ни в чем не бывало. Одри замерла. Воздух вокруг стал другим — плотным, тяжелым, как перед грозой. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, как будто он только что не сказал ничего из ряда вон выходящего. Как будто эти слова не разорвали тишину на куски, не заставили ее сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. «ТВОЮ МАТЬ!» Она смотрела на его профиль — спокойный, почти безмятежный, только скулы чуть напряжены, только пальцы на секунду замерли на бумаге, прежде чем продолжить линию. — Ты… — начала она и замолчала. Голос не слушался, в голове шумело. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. — Малек. — Мм? — он не повернулся. — Ты не можешь просто так это говорить. — Я и не говорил, — ответил он, наконец поворачиваясь. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но в глазах — в этих чертовых глазах, которые видели больше, чем следовало — мелькнуло что-то живое — я рисовал. — Ты говорил. — Ты слышала. Это было не отрицание. Это было все что угодно, но только не отрицание. И это было хуже всего. Одри сделала шаг назад. Потом второй. Ей нужно было пространство, воздух, время — что угодно, чтобы переварить то, что только что произошло. — Мне нужно… — начала она, не зная, что именно ей нужно. — Идти? — закончил за нее Малек. — Да. Я знаю. — Он не сдвинулся с места, не протянул руку, не сделал попытки ее удержать. Просто стоял с картой в одной руке и фломастером в другой, и смотрел на нее так, будто она была единственным что имело значение. — Я… — она сглотнула, чувствуя, как горло сдавило. — Мне нужно кое-что сказать. — Одри опустилась на край скамейки — где до этого сидела кошка с короной, — и ставилась в свои кеды, которые уже почти высохли после утренних луж.-- Я уезжаю. Из Лондона. — Знаю — ответил он, и девушка подняла голову. — Откуда? — Ты сказала в переписке. «Ничего не планируй на вечер». Это прозвучало как прощание. Не на один день. Одри не поверила ни единому его слову, понимая, что он сказал это как пример исключительно, потому что это первым пришло в голову, но и допытываться до него, откуда он знал об этом на самом деле, она тоже не собиралась. — На два месяца, — продолжила Лихт. — В Америку. По делам Астреи. — Опасно? — Не знаю. Возможно. Малек кивнул, как будто принимал информацию к сведению, и ничего не сказал. Ни «не уезжай», ни «будь осторожна», ни «я поеду с тобой», хотя с чего бы. Только молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. — Я вернусь. — сама не знала, зачем уточнила эта, смотря ему в глаза, голос прозвучал так, что она сама не ожидала. В нем была уверенность и обещание. — Я знаю. — кивнул Малек. Они сидели так несколько минут — Одри не заметила даже, как Синнер оказался рядом с ней, почти касаясь плечом плеча — на скамейке, в сумерках, около чужой кошки, которая на удивление обоих пристроилась около их ног, свернулась калачиком и посапывала себе довольно. Вокруг гудел город, но здесь, в этом маленьком сквере, было тихо. Только ветер шуршал листьями и где-то далеко лаяла собака. Одри посмотрела на карту. На красные крестикию на черные рисунки, на это странную, смешную, живую карту их общего дня. — Возьми, — сказала она наконец, свернув лист и протянув ему. Малек не взял сразу. Посмотрел на ее руку, потом в глаза. — Зачем? — Чтобы не забывал, — ответила она, и голос дрогнул, но девушка быстро взяла себя в руки. — Пока меня не будет. Чтобы было что вспомнить. Он взял карту. Медленно, осторожно, как хрупкую вещь, которую легко сломать. Провел пальцами по сгибам, по нарисованным кошкам и эклерам, по ее красным крестикам, которыми она отмечала их путь. И в этом жесте — в том, как он держал карту, как смотрел на нее, как его пальцы задержались на одном из рисунков — Одри увидела что-то, от чего у нее защемило в груди. «Он понял. — она была не уверена, что хотела, чтобы он понял. — Он понял, что это не просто карта.» — Я сохраню, — сказал Малек тихо. — До твоего возвращения. Она кивнула, встала, поправила рюкзак. — Мне пора. — Я провожу. — он впервые, кажется, порывисто встал за ней и сделал шаг ближе, как будто был самым обычным мужчиной, который хотел продлить тот короткий момент близости с женщиной, от которой он не мог отвести взгляд, в перерывах между работой обоих. — Не надо. Я сама. — Одри улыбнулась, поджав губы, и не важно, что эта улыбка так и не достигла глаз. Она не прощалась. Она же вернется. Она сделала шаг, потом другой. Остановилась, но не обернулась. — Одри. — голос Малека останови ее. Теплый, тихий, без привычной насмешки. — Да? — Береги себя. И не геройствуй. Она усмехнулась — уголками губ, не оборачиваясь. — Не обещаю. — Знаю, поэтому и говорю. — она сделала еще шаг, потом еще и еще. И когда она уже почти скрылась за поворотом, услышала его голос — тихий, почти шепот. — Я буду ждать. Она не ответила. Просто пошла вперед, в темноту, чувствуя, как внутри разрастается что-то огромное, теплое, пугающее. «Ты только что отдала ему частичку себя. А он. Он сказал то, что ты хотела. И кажется в твоем кармане что-то лежит» Она засунула руку в карман и на ощупь достала оттуда маленький брелок. С его ключей? Это был миниатюрный черный чертенок из стекла. Одри не смогла сдержать улыбки, пока находу вешала его себе на ключи. «А он отдал частичку себя, чтобы я не забывала. Мы квиты. Только когда? А не важно»